Лучше не знать

      Вечеринка у Свастонов выходит из-под контроля ровно в тот момент, когда частично спаивают Митсую, и после этого случайного казуса — ведь нет, Такаши никогда не напивается, ага, и другим не дает — со всех сторон слышатся одобрительные крики, ржание, посвистывания, и дальше все идет по пизде.       Громкая музыка сотрясает весь коттедж — от крепкого фундамента до прочной светлой крыши. И если на втором этаже еще терпимо, еще можно находиться и даже как ни странно переговариваться, и музыка слышится приглушенно, хоть и кажется, что стены уже вибрируют, а стекла скоро к ебеням повылетают наружу и разобьются к чертовой матери, то на первом этаже просто невозможно — музыка там орет во всю мощь. Особо пьяные товарищи, которые уже успели не то что хорошо, а очень даже хорошо надраться, кричат и во всю глотку стараются подпевать.       Митсуя чувствует, как его уносит; на подкорке мозга понимает, ему срочно нужно сваливать из этого дурдома; желательнее всего на свежий воздух, иначе он блеванет прямо здесь: последние два стакана вишневой водки явно были лишними. Он туго соображает, пытается вспомнить, кто всучил ему эти два ебучих стакана, пока комната так прикольно вращается.       Такаши давно не был на каруселях, и даже успел забыть, насколько это здорово.       И сейчас ему тоже — здорово.       Поздно.       Митсуя смотрит, как все крутится в огромной комнате, залитой неоново-зеленым светом. Откуда только взялся?.. Такаши вообще не понимает. Смотрит во все стороны, крутит головой вправо-влево, пытаясь увидеть хотя бы одно знакомое лицо, и никого не узнает. Все словно стали безликими и такими комично-забавными; они так смешно дергаются, что хочется рассмеяться и подрыгаться вместе с ними. Это сложно. Митсуя чувствует, как его куда-то уносит и пол под ногами движется сам по себе: он хочет запрыгнуть вглубь, оказаться в эпицентре этого гудежа и уйти в отрыв, испытать такое блаженство, чтобы завтра уже ничего не имело смысл. А его словно утягивает все дальше и дальше от безликих фигур, от громкой музыки и от этого веселья. Митсуя не хочет уходить, сегодня ему хочется веселиться до самого утра.       Митсуя недовольно морщит нос и порывается обратно в комнату, туда, где происходит все веселье. Ему так неебически хорошо, что сегодня он хочет быть там, в центре этой вакханалии.       Но кто-то его крепко удерживает в коридоре у стены около лестницы, ведущей на второй этаж, подальше от этого неконтролируемого веселья. Музыка здесь слышится не так громко, и все члены Тосвы развлекаются в другой части дома. Митсуя пытается возмутиться и отпихнуть от себя мешающие руки, избавиться от них, как от назойливых насекомых, но ни черта не получается. Он пытается сказать мешающему ему человеку что-то в духе «отьебись, у меня есть парень», но вместо этого получается какое-то непонятное, недовольное мычание. На трезвую голову Такаши всегда молчит об этом факте своей личной жизни.       — Така-чин, ну же. — Митсуя чувствует, как его несильно, но вполне ощутимо бьют по щекам: сначала по левой, потом по правой. Но это все равно больно.       Его лицо теперь горит не только от выпитого спиртного.       У Митсуи досадно пылают щеки, и он готов разныться, как ребенок. Он — командир второго отряда, а ему надавали каких-то нелепых, унизительных пощечин.       Кто только додумался?.. Он хочет найти Хаккая, броситься в его объятия и нажаловаться на обидчика — как можно было с ним так поступить?       Такаши жалостливо всхлипывает и потихоньку открывает слезящиеся глаза: светомузыка сильно давит на его пульсирующие виски, а от яркого зеленого света в глазах уже пляшут мелкие чертята.       Митсуя долго вглядывается в чужое лицо из-под стыдливо прикрытых ресниц, пока наконец-то не фокусирует затуманенный взгляд и не пугается:       — Ха... ккай?..       — Наконец-то, Така-чин.       Такаши за секунду покрывается бордовыми пятнами, начиная от шеи и заканчивая позорно горящими кончиками ушей. Пиздец, Митсуе — ох, как ему плохо — ебать стыдно. Он прячет краснющее лицо в ладонях и жалобно просит:       — Н-не... смотри. — Он готов разреветься самым постыдным образом. — Пожалуйста.       То ли пощечины Хаккая помогают, то ли пережитый — по мнению Митсуи — стресс, но Такаши начинает приходить в чувства; слабо еще, конечно, неуверенно, но ему больше не хочется здесь оставаться. Усталость наваливается махом, накрывает одной непомерной волной. И Митсуя бы рухнул, скатился по стенке на грязный пол, потому что ноги его совсем не держат, если бы не Хаккай, вовремя поймавший его за талию. Такаши до сих пор стыдно смотреть в лицо своему парню; он проебался перед Хаккаем по полной программе.       Митсуе в жизни не было так стыдно. Он просто жалок.       — Така-чин, ты сколько выпил?       — Я... н-немного... вроде, — Митсуя пытается припомнить и теряется еще больше, чувство стыда накатывает на него с новой силой, и он честно признается. — Н-не... помню. Нихуя н-не по... мню, Хаккай.       Шиба помогает Митсуе вновь принять вертикальное положение и осторожно убирает свою руку с его талии: Такаши стоит самостоятельно, хотя некая неуверенность в нем все еще присутствует. Митсуя прячет раскрасневшееся лицо, стыдливо отворачивается — Хаккаю это даже нравится, в какой-то степени это выглядит... безумно мило. Когда бы он еще такое увидел?..       — Така-чин. — Митсуя нерешительно поворачивается в сторону Хаккая; ему все еще неловко смотреть тому прямо в глаза. Сегодня роль ответственного взрослого на Шибе. — Может... выйдем на улицу? Перекурим?       И Такаши понимает, это более чем охуенная идея. Ему необходимо освежить нетрезвую голову и окончательно прийти в себя. Он не может завалиться домой в таком поганом состоянии.       — Хаккай. — Голос у Такаши дрожит, и он робко теребит пальцами длинные рукава толстовки. Ему так совестно перед Хаккаем, ведь он сам предложил ему пойти на эту вечеринку — хотя было бы странно, не явись Шиба сюда, ведь сегодня здесь собрались практически все, во всяком случае, верхушка Тосвы точно в полном составе здесь — и Митсуя спрашивает в надежде, что Хаккай согласится. — Давай... выйдем перекурить и... свалим?       Шиба внимательно смотрит на Митсую. Смотрит на то, как Такаши стыдливо прикрывает глаза и отворачивается, неуверенно рукой потирает шею, зарываясь пальцами в отросшие волосы, покусывает нижнюю губу и сдерживает себя, чтобы не расплакаться. Он слишком хорошо знает своего Така-чина. И понимает, что Митсуе пиздец как неловко и стыдно сегодня перед ним, но Хаккай ничего ему не говорит, не упрекает, не ругается, а лишь соглашается:       — Хорошо.       И Митсуя, задержавший ранее дыхание то ли от страха, то ли от внутренней тревоги, спокойно выдыхает. Как он все-таки любит Хаккая: тот понимает его с полуслова и всегда поддержит в любом, даже в самом идиотском решении.       Но Такаши думает, что уйти по-тихому из этого хаоса — это правильное и самое верное решение на сегодня.       Для него уж точно. Ему до сих пор дурно от количества выпитого.       — Подождешь меня... на улице? Мне надо... забрать куртку наверху.       — Я пойду с тобой. — Хаккай подходит к нему вплотную и смотрит в затуманенные лавандовые глаза. Черт, Такаши даже в таком состоянии выглядит... просто охуенно. — Ты сегодня выпил чуть больше, чем следовало.       — Не стоит, Хаккай. — Митсуя замечает, как тот неодобрительно хмурит брови. — Я... быстро.       И в подтверждение своих слов он притягивает своего заместителя за воротник рубашки и оставляет легкий, смазанный поцелуй на чужих губах, целует поверх косого шрама. Губы у Такаши горячие, сладкие, а от него самого пахнет той самой крепкой вишневой водкой. Митсуе подходит этот привкус.       После Такаши отстраняется буквально на какие-то ничтожные сантиметры и ведет теплыми ладонями вверх по открытой шее, очерчивает мягкими подушечками пальцев скулы и, поглаживая щеки Хаккая, произносит, выдыхает вместе с алкогольными парами, в губы:       — Обещаю, я быстро. А потом... я весь твой.       <...>       Митсуя поднимается по кажущейся бесконечной лестнице на второй этаж. Такаши уверен, Хаккай, как он и попросил, будет ждать его на улице, поэтому он хочет по-быстрому найти нужную комнату, в которую они закинули всю лишнюю одежду, забрать свою куртку и слинять напару с Хаккаем.       Он уже предвкушает, как будет стоять с сигаретой в зубах, вдыхать табачный дым. Ему пиздец как хочется закурить.       И поцеловать Хаккая.       Сухие губы сводит от желания и ему кажется, что он уже чувствует во рту привкус никотина.       Митсуя, черт возьми, знает, что курить — плохо, пить — плохо. Но сегодня он — плохой мальчик, роль хорошего мальчика занята Шибой. Спать с парнями, между прочим, тоже плохо, но пока никто об этом не знает, Митсуе все равно плохо это или хорошо... Ведь ему охуеть как нравится. Нравятся чужие сильные руки на его талии или бедрах, нравится целовать Хаккая, впиваться ногтями в плечи или царапать взмокшую спину и... нравится чувство заполненности внутри — уже привычное, знакомое и такое правильное, что охуеть можно.       Такаши бьет себя ладонями по красным щекам, ему нужно остыть и срочно, очень срочно на свежий воздух — остудиться, иначе случиться кое-что плохое. Трахаться на вечеринке в туалете или свободной комнате у Митсуи в планах не было.       Вообще. Никак.       Это все алкоголь и оглушительная музыка. И такой доступный Хаккай. Блять.       У Митсуи от этой музыки и выпитой водки голова идет кругом, его потихоньку отпускает, конечно, но состояние еще пиздец, какое чумное. И всякая хуйня в голову лезет.       Митсуя не помнит, как поднимается на второй этаж. Приходит в себя, когда стоит уже в длинном коридоре с огромным количеством дверей. Его штормит, и ему кажется, что стены скоро пойдут вместе с ним.       Такаши просто хочет забрать свою куртку и упиздавать нахуй отсюда; на сегодня с него хватит.       Он уже и не помнит, где они раздевались; и не совсем ясное сознание подсказывает, подергать все ручки дверей. Какая-то дверь и окажется верной. План, в принципе, предельно простой и понятный.       Митсуя пытается открыть первую дверь — закрыто, вторую — то же самое, за третьей дверью оказывается ванная комната, за четвертой — спальня, но не та; в этой комнате их верхней одежды не наблюдается.       «Пиздец», — злится Митсуя и резко дергает ручку пятой двери.       И замирает в исступлении, как ебаное дерево.       Такаши за секунду охуевает от увиденного, от осознания происходящего и от собственной жизни в целом. Он стоит, как идиот, в дверях и не понимает, а что вообще делать-то в подобных случаях? Смотрит на всю картину происходящего в полном ахуе и хлопает глазами, пребывая в охуенном шоке.       Он был ко многому готов в этой жизни, но к такому — точно нет.       Ни в школе, ни на пацанских забивах не учат, что делать, если ты случайно палишь людей за чем-то... интимным. Да и хуй с ним, ладно, абсолютно поебать, если бы тут развлекались два каких-то парня — похуй, Митсуя и сам такой же, что уж греха таить, но... блять, не два же брата-близнеца, ебанный ты ж в рот.       Митсуе кажется, он в жизни так быстро не трезвел, молниеносно просто; неприятели Свастанов от ударов Майки так стремительно не улетают, как хмель вылетел из его больной головы.       На ничтожную секунду Такаши кажется, что он все еще пьяный, и все увиденное им только что — это галлюцинация, отборнейший бред затянутого алкоголем сознания.       Ведь не может же Злюка отсасывать собственному брату?..       Ведь не может... да?       Или... может.       Митсуя в ступоре, в ебейшем шоке, а полном ахуе и тотальном охуевании.       Это же, блять, пиздец. Других слов у Такаши нет, культурных и вразумительных — тем более.       И пока Митсуя стоит в проходе, как человеческое изваяние, пытается словить отходняк от увиденного, но ловит пока что только полный пиздец, Нахоя быстро встает, застегивает штаны и хватает кофту с дивана. Улыбашка наклоняется, что-то шепчет Злюке на ухо и спешно целует его в уголок губ. Соя, как послушный ребенок, сидит на коленях на полу и молчит, волком смотрит на Митсую через плечо — долго, пронзительно, выжигая Такаши насквозь — и вытирает тыльной стороной ладони испачканные слюной и спермой красные губы. Это действие непроизвольно отпечатывается в памяти Такаши.       Нахоя выталкивает Митсую обратно в коридор, заставляя сделать два шага назад, и прикрывает дверь. Пока Такаши молчит, Нахоя натягивает кофту. Разговор у них предстоит интересный.       — Пиздец. — Это единственное слово, которое так и крутится в голове и на языке у Митсуи после всего произошедшего. — Улыбашка... вы же не пьяные? Вы же совсем, нихуя, не пьяные.       — Неа. — Подтверждает Нахоя и стоит так, словно ничего не произошло, словно это не Митсуя спалил их с братом-близнецом за оральным сексом, а они его за мастурбацией.       — ... тогда какого черта, блять, Улыбашка?       У Митсуи просто, сука, ебейшее непонимание в голове. Он бы никогда в жизни не тронул своих сестер в таком плане. Это ненормально, вообще вне рамок каких-либо норм; это помешательство, причем у близнецов Кавата оно, видимо, семейное.       — Почему... Злюка? Он же твой брат. — Митсуя правда не понимает, как так можно.       Не может понять.       Не сможет понять.       Для него это все дико. Алкоголь немного притупляет реакцию прибывающего в охуевании мозга. Митсуя вообще не представляет, как бы он отреагировал, если бы увидел такое на абсолютно трезвую голову.       — Вы еще потрахайтесь здесь.       — Как раз собирались, — и Нахоя так улыбается, что сейчас ему хочется врезать, — только кое-кто нас прервал.       — Ты гонишь?       — Неа.       — Пиздец.       У Митсуи других слов попросту уже нет, потому что это действительно грань его понимания. У него столько мыслей в больной голове, столько слов, которых он хочет сказать Улыбашке и столько вопросов, но выцепить нужные фразы не удается. В голове жужжащий пчелиный рой, а язык вообще не поворачивается и единственное вразумительное, что Такаши может произнести:       — Это... аморально.       — Спать с парнями вообще аморально, — Нахоя беззаботно пожимает плечами, а Митсуя охуевает от его спокойствия.       — И давно... у вас такие отношения с Соей? — Митсуя кое-как заставляет себя задать этот вопрос и специально называет Злюку по имени.       Хотя не уверен, что он хочет знать ответ.       — Неправильный вопрос.       — Чт—       — Потому что, — перебивает его Нахоя, и Митсуя по его предельно тягучему голосу понимает, дело дрянь, Улыбашка раздражен: такое бывает, но достаточно редко, и это не сулит ничего хорошего, — я же не спрашиваю, как тебя имеет Хаккай.       Митсуя замирает буквально на ничтожную секунду и быстро заставляет себя собраться, взять в руки, прийти в чувства и снова начать дышать. Такаши задыхается. Но Нахое достаточно и этой секунды, чтобы все увидеть и понять, чтобы удостовериться в своих догадках.       Нахоя — командир четвертого отряда, и он знает, что лучшая защита — это нападение.       Такаши по лицу Улыбашки понимает, тот все знает, и спрашивать, как и откуда, Митсуя не собирается. Бесполезно. Нахоя все равно не скажет. У них со Злюкой свои источники, свои способы получения информации, свои дьявольские методы и своя ебанная жизнь.       Митсуя и раньше об этом задумывался, Улыбашка и Злюка — сущие дьяволы. А сейчас он в это убедился окончательно. В их жизнь лучше не лезть. У них свое понимание «добра и зла», «правильного и неправильного», «дозволенного и запретного».       Митсуя понимает, чего от него ждет и хочет старший Кавата, и принимает его условия:       — Я не видел вас с Соей.       Нахоя улыбается и закрепляет «перемирие»:       — Я не знаю про вас с Хаккаем.       Снизу орет музыка, и веселье там в самом разгаре, а Такаши кажется, что он находится в центре всего абсурда мироздания. Одно дело — дать слово и не проболтаться, а другое — забыть увиденное и желательно вообще не вспоминать. Никогда.       Нахоя бросает напоследок «приятного вечера» и тенью скрывается за дверью. Митсую бросает в холодный пот, когда захлопывается дверь, от понимания того, что там будет происходить. И он еще сильнее утверждается в своем намерении свалить нахуй из этого дурдома.       Сознание у Митсуи абсолютно ясное, но он бы предпочел протрезветь другим способом. Пить не хочется больше от слова «совсем», а вот курить — пиздец хочется, до одури, хочется до сих пор.       Такаши находит нужную комнату, забирает свою куртку, пулей проносится по первому этажу, игнорируя все и не замечая никого, и наконец-то вываливается в дождливый апрельский вечер. И только сейчас на него накатывает такая усталость, что хочется упасть и сесть задницей на промокший асфальт.       Шиба уже ждет его на улице и курит. Митсуя без слов забирает, буквально выдирает у удивленного Хаккая сигарету из губ и делает сильную затяжку; ветер начинает сдувать теплый серый пепел, и когда легкие заполняются таким желанным табачным дымом, Митсуя выдыхает.       Уже легче.       Митсуя долго думает и молчит, а потом поворачивается к Шибе и зовет его:       — Хаккай.       — Така-чин?       — Пошли ко мне.       Митсуя не договаривает, но оба прекрасно понимают, что имеет в виду Такаши. Митсуи нужно прийти в себя, и он чувствует, сколько бы он не выкурил сегодня, ему будет все равно недостаточно. Ему нужен Хаккай.       — Хорошо.       И Хаккай без раздумий соглашается; на все бы согласился, неважно, о чем бы попросил его Такаши, потому что Митсуя выглядит так, будто увидел монстра.