Злата

Я умер, и это было только началом пути. Я не помню точно, как это произошло. Вроде бы я куда-то шел, то ли на работу, то ли возвращался с работы домой, в любом случае, мне так и не суждено было добраться до пункта назначения. Резкий скрежет, удар и взгляд испуганных, кажется, ярко-синих глаз оборвали мою жизнь. И дальше наступила тьма. Кто-то после смерти видит белый коридор, кто-то видит себя, свое тело как будто сверху – я же не видел абсолютно ничего. Вокруг меня сгущалась темнота, которую я действительно мог пощупать руками. Я находился в каком-то узком тоннеле, напоминающем... О, я знаю, что это мне напоминало – огромного морского змея, который сожрал меня целиком, и теперь я чувствовал себя гребаным пророком Ионой, блуждая в вонючих, склизких внутренностях этого гада, упираясь коленями и плечами в его вибрирующие мышцы в поисках выхода. Особо интересным это путешествие вряд ли назовешь, так что самое время сделать лирическое отступление и рассказать немного о себе. Зовут меня Родион. И каждый второй, когда впервые слышит мое имя, добавляет с усмешкой: «Раскольников, да?» И, честное слово, в этот момент моя рука и вправду мысленно тянется к топору. Но все же воспитание не позволяет мне обижать людей за их такое предсказуемое чувство юмора. В общем-то, я неплохой парень. Зарабатываю на жизнь, рисуя разные картинки. Иллюстрирую книги, иногда компьютерные игры, не скажу, чтобы все было прекрасно, но бывает, что попадаются интересные проекты, вот сейчас, к примеру, я делаю иллюстрации к расширенному изданию романа о Гулливере. Кхм! То есть делал, пока не умер так некстати. Вздохнув об утраченных возможностях, я уткнулся в забор из тонких и длинных кольев, плотно прибитых друг к другу. Я хотел уже было повернуть назад, но обнаружил, что тоннель, по которому я приполз, сомкнулся. Я пошарил рукой по влажной и мягкой стенке и понял, что велика Россия, но отступать некуда, позади Москва, и что мне все же надо как-то пробиваться вперед. Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, как говаривала моя бабушка, великая женщина, кстати. Она всю войну прошла на честном слове и одном крыле. И это не шутка. Она была летчицей-бомбардировщицей, и совсем не в мистическом смысле ее называли ночной ведьмой. Как бы мне сейчас пригодились ее навыки метания бомб. Но увы! Моя бабуля уже давно была за чертой, от которой я только-только пытался уползти, так что приходилось все решать самому. И, как Атлас, я воткнулся плечами в твердь небесную – или что это была за твердь у меня над головой – и попытался раздвинуть узкое пространство. Безрезультатно. Все, чего я добился, – почти лопающиеся от напряжения глаза. Еще один толчок. И снова – в молоко. Ничего не произошло. Тут нужен был другой расчет. Перебрав в голове все известные способы раскрытия зловонных пастей, я не придумал ничего более умного, чем вульгарно опустошить свой кишечник. Я, пожалуй, умолчу о подробностях, просто скажу, что уже в следующее мгновение зверь раскрыл рот в приступе рвоты, и я вылетел оттуда с реактивным ускорением, падая в бездну космического ничего. Но гад не хотел меня так просто отпускать, он заревел зло и отчаянно, подхватил меня зубами за волосы и, раскрутив, подбросил вверх. Я едва не угодил обратно ему в глотку, но каким-то внутренним чутьем сообразил поджать ноги и двинул твари, кажется, в глаз – во всяком случае, что-то, похожее на воздушный шарик, заполненный водой, лопнуло под моей пяткой и растеклось сырым белком. Змею это не понравилось, он задрал голову еще выше, и по его шее, которая плавно переходила в туловище, я скатился до спины, покрытой плотной чешуей. Я провел ладонью по жесткой и шершавой, как наждачная бумага, коже, пытаясь на ощупь определить его размеры. Что ж, это было бестолковой затеей. С другой стороны, может, оно и к лучшему. Считается, что человек боится неизвестности, незнания, но иногда страх тем сильнее, чем больше ты знаешь о том, чего боишься. Хотя мне-то бояться как раз было нечего – я уже умер. Но все же какие-то остаточные рефлексы инстинкта самосохранения заставляли меня бороться за свою… что? Вряд ли за жизнь. За свое существование, скажем так. И я вскочил на ноги, решив действовать, что называется, по наитию, доверившись собственной интуиции. Опьяненный адреналином, я понесся по спине Змея. По внутренним ощущениям, я уже пару раз обежал экватор, а тварь и не думала заканчиваться. Только волны с тревожным плеском бились о его бока, забрызгивая меня, делая этот марш-бросок еще более экстремальным и скользким. Змей извивался подо мной, пытался сбросить, вертел головой, клацал зубами прямо возле моего затылка, но я цепко хватался за его толстые шипы и уворачивался от его неотвратимой пасти, чувствуя себя тем еще скалолазом или… змеелазом? Как бы то ни было, я проявлял нечеловеческие чудеса паркура, и со временем мне это даже стало нравиться. И глаза, кажется, привыкли к темноте. По крайней мере, я стал различать, как на черном фоне выделяется очень черное тело Змея. Наконец вдалеке послышалось тихое шуршание, как будто кто-то тряс деревянную коробочку с песком. По звуку было похоже на мексиканские маракасы или птичью перекличку весенним утром. Но когда я нащупал источник звука, это оказалась шишкообразная погремушка размером с волейбольный мяч, покрытая мелкими чешуйками. Она крепилась к хвосту Змея. Я крепко сжал эту штуку двумя руками и спрыгнул в воду, побежав назад еще быстрее, чем это было возможно. Я бежал по воде аки по суху, как маленькая ящерка с плакатом «Покайтесь, ибо грядет», как большой дружище Христос, и вода горела под моими ступнями. Откуда во мне взялась эта немереная силища? Я не знал. Да мне это в тот момент было безразлично. Словно ветер нес меня на своих крыльях, раздувал мои легкие, словно я сам был этим ветром, тугим и мощным потоком воздуха. Я тащил за собой хвост Змея и вскоре достиг его головы, засунул хвост с погремушкой глубоко в его же глотку, замкнув таким образом в гигантское колесо. Что есть духу я поднял закольцованного Змея над головой, раскрутил его хорошенько и запустил далеко-далеко вверх. И, развернувшись в полете, он рассыпался в мелкую светящуюся пыль, образуя атмосферу, а я пошел ко дну, если, конечно, было дно у этой странной субстанции. Вокруг меня была вода. Снизу была вода. Сверху была вода. И, кажется, я и сам был водой, что, конечно, звучит довольно странно. Но это действительно было так. Я был невесом. Я был текуч. Во мне не было формы. Не было мыслей. Лишь какие-то образы проплывали передо мной блестящими рыбами. Я как будто оказался снова в материнской утробе, а может быть, в утробе самой Вселенной, покачиваясь в теплых околоплодных водах мирового океана, который был до начала всего. Не знаю, сколько времени предавался я такому экзистенциальному медитированию, мои волосы отросли так, что я мог укутаться в них, как в кокон. И когда я уже не знал, какой сейчас день или век, надо мной пролетела огромная утка и, звучно крякнув, сбросила яйцо, которое, к счастью, не попало мне в голову, а приземлилось, то есть приводнилось рядом. И там, где оно упало, образовалась земля. Значит, все-таки приземлилось. Неважно. Я плавал недалеко от берега, ощущая спиной и затылком раскрошившуюся до белого песка скорлупу побережья. И так не хотелось мне двигаться, что я пролежал так еще пару сотен лет, наблюдая, как надо мной постепенно зажигаются звезды, а желток из утиного яйца, пробив, видно, океан до основания, запылал солнцем, освещая все вокруг. Тогда я увидел, что был совсем не один. Рядом со мной боязливо озирался человечек, чья кожа была чернее подгорелой корочки хлеба, а ростом он был не больше мышки. Я взял его пальцами и, посадив на ладонь, осмотрел. Маленький охотник довольно чувствительно ткнул меня в палец заостренной палкой не длиннее спички. Я вскрикнул от боли и бросил злобного коротышку на землю. Он вскочил и дал деру, забавно семеня ножками. Я рассмеялся, но когда он вернулся с толпой разгневанных и воинственных лилипутов, мне стало совсем не до смеха. Они окружили меня, забирались на живот, тыкали в меня крохотными дубинками, палками, связывали меня моими же волосами, перетягивали. По мне пустили миниатюрный плуг, запряженный маленьким бычком, взрыхлили меня, вспахали, как чернозем, да я и сам чувствовал, как становлюсь землей. Во рту горчило от привкуса мягкой, чуть влажной почвы, в которой прятались мясистые сочные червяки, какие-то жуки с хрустящим на зубах панцирем. Мои губы потрескались, и, кажется, кожа стала такой же темной, как и у аборигенов. Сквозь мое тело, из груди, живота прорастали деревья. Человечки рубили их и строили дома, драли мои волосы, используя их как паклю, которую прокладывали между бревнами, и свивали из них настил для крыш. Я так долго лежал, что мои ногти, как корни, глубоко вросли в землю. И сам я весь был похож на старую толстую кору дерева. Мне было сотни тысяч лет. Мои желания, мои мысли стали неподъемными, тяжелыми, неподвижными. Я не мог пошевелиться, не мог даже вздохнуть, на меня легло невидимое бремя, и я никак не мог его сбросить. Со временем я даже перестал пытаться, привыкнув к боли, когда человечки резали мою кожу сначала вилами и граблями, а после, с развитием технологий, тракторами, машинами, поездами. Жизнь не стояла на месте, я видел, как зарождаются цивилизации, видел, как они умирают, не оставляя после себя даже строительных камней. Войны изрешетили мои уставшее тело, отравили мою плоть ядом химических атак. И только одно мешало провалиться в абсолютное небытие. Женский голос. Он звучал постоянно в моей голове. Эта женщина подходила и касалась моей руки. Когда она была рядом, мне было легче. Она что-то говорила, я не разбирал ее слов. Голос ее звучал прохладной рекой, дотрагивающейся до моего горячего лба. С ней рядом становилось спокойнее. Но я не мог подняться. Не мог увидеть ее, не мог разглядеть ее лица, но был уверен, что она самая прекрасная на свете. Она звала меня. Я не мог ответить ей. Не мог посмотреть. Мои глаза стали сухими, незрячими, а язык – таким огромным, что вывалился изо рта и лег покрывалом на пересохшие губы. Хотелось пить, но сколько бы ни лилось с неба соленых дождей, жажда моя становилась только сильнее. Вскоре и эта обманчивая влага исчезла. Сезон дождей закончился. Началась засуха. Беспощадное солнце опустилось тяжелым огнедышащим шаром и тянуло ко мне свои хищные руки. Я не видел, но ощущал кожей жар, от которого сам воздух дрожал и трескался, угольками падая мне на живот, плечи и грудь. Дышать было невыносимо больно, каждый вдох раздирал горло, каждый выдох царапал и сдавливал легкие. Мои волосы истлели и пеплом осыпались вокруг головы. Духота становилась все более вязкой, она ложилась горячим плотным грузом на мое тело, иссушала его. Я ощущал себя тонким, хрупким листом потрескавшегося пергамента с выпуклыми прожилками. Любое дуновение ветра разорвало бы меня на части. Но ветра не было. Только огонь, тлеющий пока еще вдалеке, но постепенно подбирающийся ко мне все ближе. И вот его языки уже облизывали мои пятки. Огонь становился сильнее, и вскоре уже все тело мое полыхало, я сам весь превращался в огонь. Я слышал, как с треском и шипением плавилась, обугливалась моя плоть, чувствовал, как кожа отслаивается кусками и сгорает, рассеиваясь искрами. Мои руки стали вихрями пламени, лицо горело изнутри, я дышал огнем, я плевался огнем, огнем полыхало мое сердце. Но тут кто-то дотронулся до моей руки. Прохладой и покоем повеяло от этого прикосновения. И тогда я смог открыть глаза и разглядеть ее. Я вспомнил ее лицо… И ее глаза… Те синие глаза, что я увидел перед тем, как умереть. Девушка держала мою руку. – Пожалуйста, вернись! – наконец я расслышал ее слова. И я вернулся. Я оказался в большой просторной комнате с белыми стенами. Извилистая трещина проходила по всему потолку. Вокруг мерно гудели какие-то приборы. Щелкали аппараты. Надо мной стояли врачи. И все было вовсе не так драматично, как в слезливых фильмах. Они буднично вытащили меня из мира маленьких черных человечков и вернули в мир больших людей. Вкололи что-то в вену, от чего меня моментально свалило в сон. Обычный сон. Безо всяких метафизических блужданий и потусторонних видений. Честно говоря, я просто вдавил голову в подушку, а когда открыл глаза, сквозь приспущенные жалюзи пробивался дневной солнечный свет. – Эй! – устало улыбнулся я, заметив, что в углу палаты в явно неудобном кресле свернулась симпатичная девушка. Она вздрогнула, протерла заспанные глаза и торопливо собрала светлые, пшеничного цвета волосы в не слишком аккуратный хвост, из которого торчали непослушные вихры. Она была точно такой, какой я ее представлял, когда слышал ее голос. – Ты очнулся! – радостно воскликнула она. На ее щеках заиграл детский розоватый румянец. – Ага. А ты… кто? Девушка смутилась, кусая губы и дергая манжеты мятой рубашки. Видно, она провела здесь не одну беспокойную ночь. – Я Злата. Из-за меня ты попал сюда, я не могла… Тебя оставить. Она неловко замолчала. – А я Родион, – представился я, ожидая очередного… – Раскольников, да? – Злата нервно усмехнулась и сбивчиво затараторила: – Идиотская шутка. Вообще-то, я знаю о тебе. Я… Дурацкая была идея водить. Я же совершенно не умею. Я же… Надо было сразу понять, что мне это не нужно. Как только с тобой... Как только я… В общем, я продала машину, чтобы помочь тебе. Я хотела, чтобы ты был жив. Я бы не простила себе… если бы… ты. Не простила бы. Ее голос задрожал, и в глазах мелькнули слезы. – Все хорошо, – меня тронуло такое ее волнение. – Ты была со мной? – Ты чувствовал? – она оживилась. – Я просто подумала, что к тебе никто не приходит. А человеку нужно, чтобы рядом кто-то был, кто-то звал обратно, тогда ему будет легче вернуться из путешествия. – Спасибо, – я жестом подозвал Злату и, когда она подошла, взял ее за руку. Ладонь была теплой и такой мягкой, что хотелось коснуться ее губами. Она застенчиво опустила глаза. Может быть, я еще не отошел от наркоза, может, это было частью странного сна, но мне показалось, что сама судьба хочет свести меня и Злату вместе, пусть и довольно неординарным способом. И кто я такой, чтобы сопротивляться ей? – Злата, – стараясь говорить бодро, предложил я, – а давай сбежим отсюда в какое-нибудь кафе. – Почему бы и нет, – отозвалась Злата и тут же осеклась. – Но, боюсь, тебе пока нельзя… – Ну так это ничего, – улыбнулся я. – У нас еще целая жизнь впереди.