давай оставим это тишине.

Петербург спешить не любит. у Петербурга спешка ассоциируется с тревогой, а это ужасное чувство; спешка порой путает мысли, и этого Александр тоже не выносит. впрочем, иногда стоит делать исключения… — а если нас кто-нибудь услышит? — я позабочусь об этом. голос у Москвы уверенный, поэтому Петербург совершенно точно доверяет; отодвигает на задний план мысли «а что если» и шумно выдыхает — его плечи всё ещё напряжены. он бросает беглый взгляд в коридор, прислушивается к гомону в главном зале — свадьба в самом разгаре — и ныряет в темноту подсобного помещения вслед за Михаилом. тот, к слову, услужливо помогает: крепко цепляет за запястье и быстро дверь захлопывает, лишая глаза единственного источника света. он будто боится, что не успеет, а потому дышит рвано, жмётся близко-близко и старается коснуться кончиками пальцев чужой кожи. там, по ту сторону тесной подсобки, веселье полным ходом; здесь, внутри пыльных стен и запаха сырости, есть только двое — и разделённое на двоих желание. их будто подгоняют, сбивают, мешают; Москва смотрит в мутные глаза напротив, сквозь стёкла, и улыбается — ему нравится то, что он видит, но это и в сравнение не идёт с тем, что будет дальше. а Петербург волнуется, волнуется; ему горячо-холодно, его будто штормит; на его щеках лёгкий румянец, и он даже не прячет эту слабость. он жмётся к Москве и хочет-хочет — слиться прямо здесь и прямо сейчас, сорвать теснящие тело одежды и получить искрящееся наслаждение. у Александра, кажется, и голова кругом. его, кажется, лучше бокала шампанского пьянят укусы-поцелуи и горячие пальцы на талии; кажется, он шепчет что-то тихо, что слов не разобрать, но Михаил понимает всё поразительно быстро — ему ведь тоже нужно. — кто-то идёт… — Саша, замолчи, прошу тебя. голоса снаружи постепенно утихают — преступление осталось незамеченным; а у Москвы глаза горят, и ему нравится-нравится. он одним движением сдёргивает с Александра кардиган — ненужная теперь дорогая тряпочка с шорохом падает на пол; Петербург заметит это только потом, а пока это совершенно не имеет значения. всё, что имеет вес, — это прикосновения: их много-много, они быстрые, они наполнены чувствами. Москва кусается, оставляет на фарфоровой коже синяки и себя не стыдится; всё меньше одежды, всё больше жгучего тепла — Миша обжечься не боится. он, впрочем, это пламя раздувает: хрипло смеётся, когда чужие пальцы щекочут грудь; довольно выдыхает, когда Саша дёргает на себя за ремень и утыкается носом в шею. ему мало, вообще-то, всего и сразу; он жадно тянется губами и оставляет лиловые следы на чужом теле — ему позволяют это и даже больше. именно поэтому он не стесняется — да и некого: забирается тонкими пальцами под ткань брюк, касается горячей кожи и облизывает сухие губы. горит весь и полностью, чувствует, что Москва тоже горит — плавится, пока прижимает Александра к шершавой стенке. это всё — плохие манеры вперемешку с настойчивыми движениями и глухим рычанием; пока на них никто не смотрит, они могут быть собой, любить друг друга (изо всех сил). русской принцессе не полагается зажиматься со своим королём от чужих глаз; Петербургу, впрочем, плевать, пока он теряется в эмоциях и ощущениях. ему хочется кричать имя Москвы и растрачивать остатки воздуха в лёгких — эти несколько букв ощущаются приятной истомой внизу живота и сладким осадком на кончике языка. ему хочется, чтобы можно было не сдерживаться; ему нравится, как Михаил делится с ним своим теплом — и всем собой. у Москвы, впрочем, чувства схожие: ему дышать сложно, он чувствует странную в пальцах дрожь, но — ему хорошо. настолько, что он боится потерять контроль; крепче сжимает в кулаке тёмные волосы и несильно тянет на себя — процессом увлекается, мысли в порядок привести пытается (с трудом). он слышит чужую любовь — хриплые стоны вперемешку с редкими громкими возгласами; он чувствует каждый изгиб чужого тела при резких толчках, и ему до головокружения нравится. — я люблю тебя. Александр шепчет эти слова и совершенно в чувствах своих не сомневается; у него темнеет в глазах, когда Москва толкается последний раз с неровным выдохом. по телу бегут мурашки, когда чужие руки ложатся на плечи, а зубы смыкаются на мочке уха. это не больно — это приятно; это волна чистого и искреннего наслаждения, когда совсем рядом раздаётся голос: — я люблю тебя больше всего на свете. они смотрят друг другу в глаза, пока в спешке одеваются; они улыбаются друг другу по-особенному, перед тем как подарить очередной — не последний — нежный поцелуй. так бывает, наверное, в сказках только; так, чтобы до искр любить, так, чтобы как в первый раз — и всегда по-новому. знать всегда, что рядом тот, кто нужен; чувствовать искреннюю привязанность и оплетать запястья нитью алого цвета. это больше, чем обычный перепихон в темной подсобке; это урывки счастья, которое принадлежит миру двух столиц — огней в глазах и румянца на щеках. они должны радоваться за тех, кто сейчас в душном зале празднует чужую свадьбу. но в тот же миг они никому ничего не должны, кроме собственных чувств с привкусом красного вина и запахом вишни. у Петербурга слегка растрёпаны волосы, а у Москвы, кажется, не хватает одной пуговицы на рубашке, но разве можно обращать внимание на материальные мелочи, когда сердце бьётся на пару пунктов быстрее?