специфика слишком чувствительных зубов

      Большой палец лежит между страницами, а безымянный и указательный поддерживают крылья обложки — другой рукой Син Цю подпирает голову, что челюсть затёкше поднывает, а взгляд держится далеко в стороне от книжных строк— где-то на уровне рта сидящего напротив Чун Юня, который на Син Цю не смотрит, а по-кошачьи щурит глаза на солнце, плавно вбирая в рот кончик мороженого, выдерживая несколько секунд ледяной пломбир на языке и затем с присёрбыванием также неторопливо выпуская, а молочные капли, просачиваясь между зыбкими стыками голубого шоколада, вязко скатываются вниз, на пальцы, чтобы дальше проследовать на ладонь и запястье.       Син Цю издаёт тяжёлый вздох и захлопывает книгу прежде, чем талые капли мороженого успевают нырнуть за рукав, а Чун Юнь вздрагивает от громкости внезапного звука — в буквальности слышно, как лопается по швам его сонная размеренность — и вопросительно смотрит на Син Цю. Наконец-то.       —Тебе не противно? — спрашивает Син Цю, потерев глаза, и с вызовом поднимает взгляд обратно на Чун Юня — имеет в виду молочную липкость, поэтому цепенеет, когда, с пару секунд помолчав, тот протягивает мороженое и склоняет с какой-то щемящей детской и сбивающей напрочь с толку наивностью голову к плечу:       — Хочешь?       Зажав кончик языка острой рельефностью боковых зубов, Син Цю молча сверлит Чун Юня взглядом несколько секунд, а потом переводит его на мороженое с зауженной — стаянной губами — вершинкой. Белёсые молочные потёки продолжают собираться на пальцах Чун Юня, держащих палочку, и скатываются в складку кожи между большим и указательным, потом следуя — наверняка щекотно — на внутреннюю сторону ладони, чтобы замереть на мгновение дрожащей каплей на основании и, наконец, плюхнуться кляксой на стол между ними. Син Цю отслеживает её падение глазами, зачарованно представляя, как молоко впитывается в древесину, пропитывая её насквозь, и сглатывает, потому что принять предложение — значит обхватить губами кончик мороженого, который до этого обхватывали губы Чун Юня.       Интересно, они по-человечески тёплые сейчас или прохладные из-за мороженого?       Кажется, отпить с кем-то из одного кубка называют непрямым поцелуем — Син Цю рассуждает, что с едой действует аналогичное правило, а они с Чун Юнем ещё ни единого раза не целовались с тех пор, как сошлись на взаимности бо́льших, чем исключительно дружеских, симпатий друг ко другу, и не то, чтобы поцелуи — это что-то категорически важное и неотъемлимое для романтических отношений, но никогда не целованному Син Цю как минимум любопытно.       Правда, подступиться к вопросу он никак не мог — слова вечно замирали прямо в горле, давя изнутри на кадык, каждый раз, когда Син Цю собирался заговорить об этом с таким же очевидно никогда не целованным Чун Юнем, потому что Син Цю был способен сколько угодно по количеству и концентрации двусмысленно шутить, но слово и дело — потенциально разные вещи.       Син Цю всё-таки больше теоретик.       И, как всякий теоретик, он сперва боязливо обходит практику, пока не набирается храбрости броситься в неё головой вперёд, чтобы обязательно расшибить до кровоточащей ссадины лоб — никаких маленьких пробных шажков, только один решительный и широкий шаг прямиком в середину практической неизвестности.       Опершись локтями на стол, Син Цю следом налегает на него грудью и вытягивает шею — в его воображении картинка того, как он полуприкрывает глаза и едва размыкает губы, втягивая в рот кончик мороженого, выглядит проникновенно и чувственно, точь-в-точь одна из иллюстраций лёгких эротических романов, покупать которые приходится через третьи руки, чтобы никто не мог провести связь между ними и именем Син Цю — свои трудности иметь статус в обществе, где любят, чуть что, посплетничать и облизать каждый слух со всей тщательностью со всех сторон. Как он в действительности выглядит со стороны — Син Цю понятия не имеет и не хочет тревожно задумываться об этом, пока на язык прохладно и скользко ложится шоколад, а по боковинам языка растекается сладкая и почти тёплая талая молочность пломбира. Шоколад вне всякой чувственности и живописности скользит по-настоящему, разваливаясь и расплываясь по мороженому в разные стороны, и Син Цю решительно откусывает от вершинки, лишь бы не произошло нелепости, и медленно отстраняется, проводя языком по губам.       А потом распахивает широко глаза, делает судорожный глубокий вдох и не выдыхает, прижав крепко ладонь к губам, чтобы спустя секунду из груди всё равно вырвался тонкий жалобный скулеж — Син Цю несдержанно топает ногой по земле и, вдобавок ко всему, стукается коленом о низкий стол, так что на глаза наворачиваются невольные слёзы, потому что теперь он точно знает, что со стороны выглядит неуклюже и глупо, и лучше бы навернулся со скамейки, исчезнув с глаз долой.       — Что такое?! — брови у Чун Юня взлетают, образуя складку между и множество встревоженных морщинок на лбу, а сам он подаётся всем телом вперёд, стараясь заглянуть в лицо Син Цю, который уже отнял ладонь ото рта и теперь плашмя прижимает язык то к верхним, то к нижним зубам, отогревая их и забавно оттопыривая губы при этом — мысленно чертыхается и ревёт, что безвозвратно опозорился перед единственным человеком, перед кем хочется выглядеть неподражаемо лучшим, но дно уже пробито, так что Син Цю больше ничего не теряет.       — Жубы, — сдавленно бормочет он, чутко вслушиваясь в тонко звенящую боль, от которой словно на самом деле закладывает уши. В ответ на непонимающий взгляд он закатывает глаза и осторожно, боязливо на пробу, убирает с зуб язык, повторяя чётче: — Зубы. У меня чувствительные зубы, а мороженое ледяное.       То, что откусить от него сразу целый кусок, было его личной глупостью в попытке спасти свой вроде бы соблазнительный вид, Син Цю решает не упоминать — всё-таки у степени опозоренности есть второе дно, пробивать которое точно не хочется, чтобы Чун Юнь не уверился в мысли, что его парень — закоренелый болван.       — Я могу что-то… — договорить Чун Юнь не успевает, потому что Син Цю уже переплетает между собой пальцы и устраивает на них подбородок, хотя в зубах остаточно тянет пронзительной, напоминающей физическое воплощение тончайшего писка, болью, шелестяще от попытки не задеть растревоженные зубы воздухом выдыхая:       — Согрей.       Чун Юнь хлопает оторопело глазами — ресницы у него длинные, что отбрасывают тени на щёки. Из горла вырывается сдавленное бульканье, потом по губам быстро проходится язык, голубовато-белёсый после мороженого, и это до того очаровательно, что Син Цю действительно отвлекается от боли в зубах, и без того идущей на спад.       — Согреть… твои зубы? — кашлянув, уточняет Чун Юнь, и интонации звучат точь-в-точь растерянное мяуканье котёнка — Син Цю не выдерживает и откровенно прыскает со смеху, уронив на переплетённые пальцы лоб. Он имел в виду, чтобы Чун Юнь согрел мороженое до кремовой мягкости, а Син Цю затем мог спокойно съесть его без риска заново испытать жуткую зубную боль, но если разговор заходит сам, а недопонимание Чун Юня настолько удачно накладывается…       Сердце переворачивается кувырком в груди, боднувшись в рёбра, и начинает ускоренно колотиться, вернувшись на место, но не в прежнее положение — мерещится, что не укладывается в привычные контуры между другими органами.       — Да, Чун Юнь, согрей мои зубы, — подняв на него взгляд, мурлычет Син Цю и широко улыбается, будто вся власть в его руках и всё идёт чётко по заранее составленному плану, а не является целиком и полностью его развитым умением изворачиваться и быстро выкручивать любую ситуацию в свою пользу. Чун Юнь попеременно краснеет и бледнеет, оттягивает свободной рукой воротник, точно тот его душит, и кряхтит, прочищая горло.       — Я… я не уверен, что знаю, как это сделать, — помявшись томительно растянутые секунды, выдавливает он из себя и прячет взгляд, а зардевшиеся щёки выглядят непростительно откровенно выдающими, что всё он понимает, но это действительно зашкаливающе мило — настолько, что злиться на чужую застенчивость невозможно даже при огромном желании.       Син Цю шумно выдыхает в осознании, что ему придётся брать всё в свои руки. Сердцебиение продолжает быть ускоренным и отдающимся пульсацией прямо в горле, когда он встаёт со скамейки и опирается ладонями о стол, чтобы затем осторожно и шатко поставить на него колено и резко податься вперёд, по направлению к Чун Юню, у которого распахиваются широко глаза и вздрагивает каёмка зрачков перед тем, как они расширяются в непрерывном наблюдении за Син Цю. Стол под его весом опасно поскрипывает — сердце на мгновение шлёпается в желудок и оттягивает его ощущением пронзительной пустоты, а колени и ладони быстро начинают затекать и поднывать, упёртые в шершавую древесину.       — Тогда мне придётся показать, — Син Цю дёргает уголком рта в неровной усмешке, говоря вполголоса. К тому моменту их с Чун Юнем лица уже достаточно близко друг ко другу, чтобы сбитые вздохи щекотно едва задевали кожу. Он отчётливо видит, как у Чун Юня дёргается кадык. Син Цю и сам сглотнул бы, но сейчас вся ведущность — на нём, так что он придвигается ещё ближе, проезжаясь опасно коленями по столу с риском занозить, и садится на пятки. Новый протяжный скрип досок вынуждает на миг замереть, прислушиваясь к тому, не собираются ли хлипкие и неизвестно когда вытесанные деревянные ножки надломиться. Спустя секунду, две, три ничего не случается, поэтому Син Цю немного сутулится и окончательно оседает на пятки, собирая пальцы в кулаки на коленях.       В книгах пишут, что это несложно, а на деле ощущение, что проще съесть целый таз заоблочного перчика или отыскать с первой попытки одного из Адептов в горах. Чун Юнь тянет шею навстречу, качнувшись на носках, и приоткрывает заранее губы — настаёт пора Син Цю раскрывать широко глаза и втягивать до головокружения глубоко воздух в лёгкие. Заканчивать всё равно приходится ему, также вытянув шею, положив подрагивающие ладони на плечи Чун Юню и невесомо коснувшись его губ своими. Они сталкиваются носами — у обоих унисонно вырываются смешки, а потом Син Цю наклоняет голову и касается губ Чун Юня вновь, на этот раз прижимаясь теснее и тихонько причмокивая.       Они не тёплые и не прохладные — обычные мягкие губы.       А потом влажный язык Чун Юня самым кончиком касается губ Син Цю, толкаясь между них, и от этого вдоль позвоночника проносится стремительная крупная дрожь, заставляющая тесно свести бёдра, а пальцы сжаться на плечах, комкая ткань. Невольно из груди у Син Цю вырывается ещё один смешок при мысли о поразительной исполнительности Чун Юня — раз пообещал согреть зубы, то сделает. Он вскидывает брови, откликаясь на смешок, и Син Цю, которому по-прежнему слишком любопытен первый поцелуй, чтобы закрывать глаза, теперь уверенно сжимает плечи Чун Юня, не позволяя отстраниться, и размыкает губы, прижимаясь вплотную к его рту своим и напирая неловким причмокивающим смятием губ.       Когда рука Чунь Юня ложится Син Цю на талию, притягивая ближе, то из его горла помимо воли просачивается тонкое поскуливание — полыхают теперь не только щёки, но и уши, а широкая улыбка Чун Юня в буквальности ощущается собственными губами, потому что не даёт целоваться.       — Хватит улыбаться! — полувозмущённо шепчет Син Цю, стукнув его кулаками по груди, потому что для него терять контроль над ситуацией хотя бы на полтона — считай, смертельно. От этого не только сердце заходится, но и кончики пальцев на руках и ногах леденеют — ноги и вовсе отнимаются. А, возможно, он просто их отсидел.       — Но ты же такой милый, — Чун Юнь едва пожимает плечами без толики наигранной кокетливой невинности и прикусывает губу, потому что их лица по-прежнему так близко друг ко другу, что не только вздохи смешиваются и задевают кожу друг друга, но и губы мельком щекотно соприкасаются при разговоре — чересчур интимно, чтобы не краснеть сильнее и не делать невпопадные паузы между словами, лишь бы дыхание не перехватило. Скажи Чун Юнь что угодно другое — Син Цю мигом нашёл бы ехидные слова для ответа, но Чун Юнь говорит именно то, что говорит, и это заставляет Син Цю часто заморгать, уткнувшись взглядом в изгиб его шеи и слишком пристально всматриваясь в узорчатое переплетение нитей на воротнике, лишь бы только не дать увидеть, как надулись у него щёки в отчаянном старании не начать широко улыбаться.       Они слишком непривычные к поцелуям, чтобы взять и возобновить их, как ни в чём не бывало, и пауза затягивается — бо́льшая часть мороженного, которое Чун Юнь всё ещё держит в отведённой руке, окончательно оплывает и с глухим шлепком отрывается с палочки, падая на землю. Син Цю коротко хихикает, сразу же припечатывая себе рот ладонью, и касается лбом плеча Чун Юня, пряча в него лицо.       Пока Чун Юнь не подаёт голос вновь, едва тронув подрагивающими кончиками пальцев шею Син Цю и пуская по его коже волну мурашек.       — Надо доесть хотя бы остаток. Ты же не попробовал толком… да?       То, как он вклинивает между их ртами палочку с угрожающе оплывающими ошмётками мороженого — чрезмерно для Син Цю, вынужденного отклониться, чтобы не перепачкать кончик носа. В горле пересыхает. Язык липнет к нёбу. Син Цю и слюну сглотнуть не в состоянии, не говоря уже о том, чтобы доесть мороженое, но Чун Юнь поднимает на него глаза — впервые с тех пор, как Син Цю опрометчиво попросил согреть его губы, — и без того зыбкий вариант отказаться растворяется вовсе.       — А ты обещаешь, что мои зубы больше не замёрзнут? — хмыкает Син Цю, приподняв бровь. От мороженого и отдалённо не веет прохладой — вот-вот окончательно сплюхнется на колени, но он всё равно спрашивает только ради того, чтобы Чун Юнь заставил его перестать дышать, первым обхватив остатки мороженного губами со своей стороны.       О подобном ни в одном лёгком романе точно никогда не писали.       Сделав вдох настолько глубокий, что начинает кружиться голова, Син Цю тянется и делает то же самое. Их губы едва ощутимо задевают друг друга — на этот раз прохладные и сладко-липкие, а в зубах не звенит промёрзлая тонкая боль, когда Син Цю осторожно присёрбывает, стягивая мороженое с палочки. Часть проглатывает, а другую задерживает во рту, и стоит Чун Юню отбросить палочку, как Син Цю обхватывает его лицо ладонями и привстаёт на коленях, прижимаясь к его губам поцелуем, внутри которого беззастенчиво передаёт мороженое изо рта в рот и отирается о чужой язык своим, позволяя затем Чун Юню ответно пройтись языком по его зубам, бережно очерчивая край — тот самый, где всегда начинается пронзительная боль, когда на зубы попадает что угодно концентрированное, от холодного и горячего до сладкого.       — У тебя пальцы липкие, — выдыхает отрывисто Син Цю и морщит нос, когда Чун Юнь тянется и почти касается его щеки рукой, в которой до того держал мороженое. Это могло звучать обидно — её растерянная тень и правда пробегает рябисто по лицу Чун Юня и моментально исчезает, потому что Син Цю поворачивает голову и, придержав руку за запястье, высовывает язык, размашисто проводя им от основания до кончиков чужих пальцев, обласкивая, прежде чем плавно втянуть вовсе в рот и заглотнуть, влажно выпуская спустя секунду-другую.       Тот факт, что в это мгновение Чун Юнь не дышит, это лучший комплимент из всех вообразимых.       — Син Цю, ты бесстыдный, — находится он кое-как со словами. Син Цю тихо смеётся и пожимает плечами, словно у него самого всё лицо не горит, а мышцы не подводит предательской взбудораженной слабостью.       — А у тебя нет вкуса в еде. Я пробовал мороженое гораздо вкуснее.       Чун Юнь поджимает губы и с фырканьем отворачивает голову, но не отступает, руку из хватки Син Цю не вырывает, а другую с его шеи не убирает, рассеянно поглаживая самыми подушечками со смещением в сторону загривка. Син Цю уверен, что витиеватые древесные узоры намертво отпечатались у него на коленях, но это определённо стоит результата, поэтому он обхватывает Чун Юня рукой за шею и тянет к себе, звучно чмокая в щёку, совсем рядом с уголком губ.       — Но с тобой никакое мороженое не сравнится, — мурлычет и улыбается, когда видит, что у Чун Юня по новой алеют кончики ушей и щёки.