Танец

Тогда мне наконец-то удалось вырваться из цепкой хватки моего приятеля, взявшего на себя обязанность приобщать меня к прелестям светской жизни вечернего города. К его огорчению и к моей радости, моё сердце было равнодушно к неоновому сиянию вывесок, к рёву моторов тысяч мотоциклов, к цветастым толпам весёлых людей. Мой друг, плюнув на данный самому себе зарок, отправился развлекаться сам, предоставив меня самому себе. Изначально я планировал просидеть весь вечер в моём номере, но, глядя на солнце, скатывающееся к горизонту, передумал. Жар сгорающего, утопающего в горько-солёных водах моря огненного шара заставлял моё сердце полыхать, и я, не в силах противиться этому чувству, поспешил на пляж, находящийся в десяти минутах ходьбы от нашего старенького и вовсе не модного нынче отеля. Пляж был из тех диких, усыпанных не мелким песком, но крупными, округлыми камнями, которые так больно давят на босую пятку, когда выбираешься на берег после затяжного купания. Людей здесь никогда не бывало больше трёх за раз, да и то это было днём, перед самой жарой, когда солнце высоко-высоко, но ещё не сжигает лучами смельчаков, выбравшихся из-под надёжной тени домов, а прохладная, сверкающая и усеянная бликами вода так и манит к себе. Тут, у самой грани каменистого покрытия с землёй, всё поросло густыми и колючими кустами, об их колючести я узнал, когда захотел сократить путь и сильно ободрал беззащитные плечи и голени, а на моей рубашке появилась парочка новых торчащих нитей и одна дырка, еле заметная, но очень досадная для меня – это была моя любимая рубашка. Итак, я прогуливался по каменистому берегу, впитывая в себя свечение заходящего солнца. Закаты на море всегда прекраснее иных закатов. Огромное светило словно бы тонет в водах, озаряя их тропкой сверкающих бликов, покрывая небо оттенками: сначала – пылающе-алый, после – оранжево-жёлтый, постепенно перетекающий в хрустально-голубой, а затем – бархатно-синий, тот самый, по которому так любят ступать первые звёзды. Сейчас закат был таким же прекрасным, ярким, и небо было чистым-чистым, без туч, без единого полупрозрачного, словно лёгкий тюль, облачка. Моя душа вместе с моим сердцем невольно пела, восхваляя всё это, радуясь живому, не синтетическому свету. Вдруг моих ушей коснулась уже иная, совсем иная, исходящая извне музыка. Это была музыка лёгкой, летящей поступи, мелодия беспечных шагов, и я не мог отказать себе в удовольствии взглянуть на вечерних музыкантов. Их было двое: господин лет семидесяти, облачённый в лёгкий летний потёртый костюм и сандалии, через ремешки которых я углядел белёсые носки, и леди его возраста, в воздушном беленьком платье, с собранными в пучок седыми волосами и тоже в сандалиях, обутых на босую ногу. Мне не потребовалось острое зрение или умение тонко чувствовать, чтобы понять: они улыбаются, они смеются, они счастливы, они счастливы друг с другом, друг для друга. От них прямо-таки разило этим счастьем, и я честно скажу: более прекрасной, более гармоничной пары я не встречал за всю свою жизнь. Я не стану приводить невиданные эпитеты, потому что вы и так, я уверен, поймёте всю магию этих стариков, хоть мой язык с трудом поворачивается называть их стариками. Они танцевали так ловко, так изящно, так грациозно, и казалось, что они отталкиваются не от земли, а от воздуха, находя в нём таинственную опору. Они танцевали так, как ни я, ни мой приятель, любитель светских забав, никогда не умели. И я никогда, клянусь, никогда не видел, чтоб так танцевал кто-то другой. Я смотрел на них, очарованный, а они всё танцевали и танцевали, не замечая меня. Они остановились, лишь тогда, когда солнце опустилось за горизонт, а первые звёзды отчётливо проступили на небосклоне. Тогда они остановились, замерли друг напротив друга и стояли, ещё долго смотря друг другу в глаза. Я ушёл прежде, чем они сумели оторваться друг от друга. Утром, сидя в общем зале и завтракая, я рассказал моему приятелю об увиденной мной картине, но его это, кажется, не заинтересовало вовсе и он, как только я закончил говорить, начал повествовать об своих вчерашних приключениях, и я слушал его вполуха, изредка вставляя местами резковатые комментарии. Я, кажется, окончательно разочаровался в нём. Этим вечером я тоже пошёл на пляж, ведомый туда уже не солнцем, а чем-то другим, более глубоким. Они снова были там и снова танцевали до тех пор, пока последний лучик солнца не соскользнул с гладкого ковра моря. Он вежливо протянул ей руку, а она, словно бы ожидая этого, схватилась за неё, и они пошли по пляжу, держась за руки, как влюблённые подростки. Эта тонкость, не свойственная пожилым людям, поразила меня и задела в моём сердце нежную струну, от чего мне внезапно стало печально. Они пошли прочь с пляжа и я, не зная зачем, пошёл за ними. У ларька с мороженым они остановились, и тучный мужчина, мороженщик, уже собиравшийся закрываться, увидев их, передумал и, радостно поздоровавшись, затянул короткую беседу. Потом они купили по мороженному: он – шоколадное, а она – по шарику ванильного, шоколадного и клубничного. Он, рассмеявшись, попросил дополнить свой набор, и мороженщик, обычно суровый даже с моим приятелем, и это при его-то манере общения, с весёлой улыбкой добавил и пожелал им приятного аппетита, чего я не замечал за ним прежде. Они пошли вдаль по аллее, высаженной с обеих сторон местными пальмами, негромко беседуя, а я остался стоять под фонарём, сокрытый тенью. С той поры я приходил на пляж каждый день, смотрел на их танец, на игру в гляделки, шёл с ними до ларька мороженого, оставаясь для них серой тенью. Они были счастливы, и я тоже был счастлив, потому что они даровали частичку своего безграничного счастья каждому, кто мог видеть их. Мой друг во время наших с ним бесед подмечал, что я как-то слишком уж меняюсь, и я, улыбаясь, кивал, а сам всё думал о них. Я никогда не был так счастлив, как в те вечера, когда солнце тонуло, уступая место звёздам, а они, чужие мне, улыбались, танцевали, ели мороженое и шагали по тусклой аллее. Однажды старик пришёл один. Да, тогда, стоя и смотря на закат, он был именно стариком: сутулым, уставшим, меланхоличным стариком. Я неимоверно удивился этому. Я подумал – они поссорились, но я не мог поверить в то, что они поссорились. Он всё стоял и стоял, а потом развернулся и резко, тяжело пошёл прочь. Он шёл к мороженщику, и заказал у него её излюбленный набор – по шарику ванильного, клубничного и шоколадного. Моё сердце пронзила стрела, а в разуме пропечатались роковые слова: «Неужели она умерла?..». Смерть – дело естественное, особенно для людей её возраста, но она была словно бы ангелом, спустившимся с небес, а ангел никак не мог умереть. И она не могла. Следующим вечером я осмелился подойти к старику. Я спросил его: - Где она? Он ответил: - Она вернётся. Ответил и ушёл, оставляя меня одного. Его голос был печален и тревожен, но он был уверен в своих словах, потому что он говорил о небесном существе. И это понимал не только я. Это знал он. Целую неделю я приходил на пляж, и целую неделю я не видел ни его, ни её. Печаль, казалось, стала постоянным моим спутником, и время отъезда приближалось. Я боялся, что уеду, не увидев их танца ещё раз. Она и вправду вернулась. Через семь тяжёлых дней. Он привёз её на инвалидном кресле. Они были вновь счастливы. Я знал это, я видел это по его изменившейся походке: она стала легче пуха, летучее воздушного змия. Вначале они просто смотрели на закат: она – сидя в кресле, он – стоя за ней и опустив ладони на её плечи. А потом словно заиграла музыка. Мы все, мы трое слышали её, и он, обойдя её кресло, жестом пригласил её на танец. Я видел: она с трудом встала, опираясь на его ладонь, он обхватил её талию, она накрыла его плечо ладонью. Она замерли на секунду, встретившись взглядом, а потом понеслись, полетели над камнями, надо мной, над морем, над небом. Они были словно за пределами атмосферы нашей планеты, среди мириад звёзд. Солнце, огромный шар, опаляло их тела, Марс горел алым для них, кольца Сатурна выводили свистящую мелодию быстрого полёта, посвящая её им, Земля охлаждала их своей синевой. А я, маленькая пылинка, стоял на земле и смотрел, просто смотрел, потому что ничего больше сделать не мог. И моя душа пела для них, моё сердце билось для них. Я был счастлив, я был самым счастливым человеком на родной планете. А они всё танцевали и танцевали, и в её движениях проскальзывала неловкость, но они не останавливались, не сбивались и всё кружились, кружились, кружились меж лабиринтов звёзд.