Никого не волнует

When your dreams all fail And the ones we hail Are the worst of all And the blood's run stale Imagine Dragons - Demons

* Бункер заменяет Кевину все, чего у него больше нет. Школу, самый престижный институт в стране, будущее в качестве президента, чайные посиделки с мамой, свидания с девушками… Бункер заменяет ему все, становится его частью. Иногда Кевину кажется, что он как призрак — существует только в пределах этой чертовой железной коробки, испещренной енохианскими символами. Кевину понадобилась собственная кровь, чтобы нарисовать их, и в каком-то смысле они действительно связаны. В каком-то. Но вот в самом буквальном — Кевин не может его покинуть. Стоит открыть дверь, все ищейки ада тут же выйдут на его след. Стоит сделать шаг, и адские псы разорвут его на куски, стремясь принести хозяину, успеть первыми, получить поглаживание по смоляной холке и одобрение. Кроули охотится на него. Осознание этого удерживает даже от того, чтобы выйти за сигаретами, когда начинается паническая ломка, а никотиновые пластыри исчезают, утратив свойства. Вместо счастливой и полной жизни у Кевина увядший цветок, засушенный между страницами Библии. Спрятанный между страницами Откровений. Вместо счастливой и полной жизни у Кевина засохшие гамбургеры, запрещенные таблетки и, в лучшем случае, косяки, а в худшем — дешевые сигареты. Вместо жизни у него бункер, забитый оружием, травкой, расшифровкой посланий Божих и скрижалью. Одной-единственной скрижалью, от который зависит будущее вселенной. Весь чертов мир находится в руках Кевина, и он может либо спасти его, либо сжечь к чертям. Кевин выбирает первое. Не из-за того, что хотел быть супергероем, не потому, что так любит людей, нет. Он — Пророк, это его работа, и выхода у него просто нет. Он запечатан, спрятан, погребен под сотней кровавых разводов, залитый горькими слезами, тоской по маме и безысходностью. Выхода нет, скрижаль не ждет, Кроули не прекращает поиски. Кевин пил пиво с ангелом, стрелял в демонов из дробовика, рассыпал соль у собственного порога и несколько раз считал маму мертвой. Гостил у короля ада, врал ему и умудрялся остаться жив. Он дружит с парнями, которые оставили в дураках рай и наебали ад. И лучше бы он не знал никого из них. Лучше бы у него была скучная студенческая жизнь, заполненная учебой, пустыми свиданиями и важными открытиями. Лучше бы он умер неизвестным, не добившись ни успехов в науке, ни президентского кресла. Лучше бы он был унылым экономистом, чем играл одну из самых важных ролей в истории человечества. Кевин согласился бы на что угодно, если бы знал, что будет ключевым звеном между завершением тысячелетней битвы поднебесья и преисподней. Кевин согласился бы на что угодно, вот только предложений нет. Лишь боль, сверлящая дыры в черепе, ломка от бессонницы и отсутствия косяка, и чертова скрижаль, от которой рябит в глазах. Чертова скрижаль, которая каплю за каплей высасывает из него жизнь. Чертова скрижаль, похожая на дементора, и плевать, что в графе «производство» значится небесная мастерская. И плевать, что Метатрон вычертил на ней символы под диктовку Бога. Божья скрижаль может сравниться разве что с орудиями пыток короля ада, и Кевин сомневается, есть ли разница между адом и небесами. Они оба злые, и те, и другие причиняют боль. Если в этом суть ангелов и Иисуса, Кевин не хочет никакого Бога. Вот только выбора ему не оставили. Вздохнув, он возвращается за скрижаль. Вздохнув, он думает, что, если каждый пророк так мучится над скрижалью, то нет ничего удивительного в том, что они умирают вскоре после того, как заканчивают над ней работать. Кевин питается кофе, хот-догами и травой уже несколько месяцев, спит в сутки по три часа и задерживает дыхание, стоит только услышать шорох. Его сердце изношено, его нервная система напоминает решето. Кевин знает, что, даже если сбежит сейчас, то не выдержит больше десяти лет. Это все, что ему отвели. На небесах, в аду ли — уже неважно. У него осталось чертовых десять лет, он убил себя божьей скрижалью, заточением и бессонницей от панического страха и постоянной опасности, настигающей, капающей ядовитой слюной на шею. Наверное, пророки умирают именно так, и при таком раскладе нет ничего сверхъестественного в их смерти. Только паранойя и постоянный страх. Только нездоровый адреналин — больший, чем у обдолбанных рок-музыкантов во время концертов. Больший, чем у любого гонщика на земле. Больший, чем, черт возьми, у Винчестеров. Ребят, которые наебали ад. Кевин вздыхает и проводит ладонью по своей щеке. Он давно не мылся, его глаза не отличишь от глаз матерого наркомана, а отросшая щетина неприятно колет. У него нет выхода. Только божье задание, только спасительная скрижаль. Кевин хмыкает. Он спасает всех, убивая себя медленно и жестоко. Отдавая свою кровь и свою жизнь по капле, будто слишком медленно разрезая кожу ржавым тупым ножом. Это больно, но не больнее, чем еще миллион вещей. * Сначала Кроули проникает в голову, шепчет, насмехается и обещает такие пытки, после которых не то, что переводить скрижаль, а и выживать не получится. Сначала он с Кевином только в редкие минуты сна (привет, причина, по которой Кевин заводит будильник на все более и более раннее время), но потом — практически постоянно. — Я найду тебя, — шепчет Кроули, — я найду тебя и сделаю своей сучкой, котик. Ты будешь молить о пощаде, но ее не будет. Сдайся сейчас, скажи, где ты, и я… — Нет, — Кевин мотает головой так, что мысли тут же сбиваются в клубок ниток, — нет, уйди, ты не сможешь меня найти. Я… я установил защиту. — Любую защиту можно обойти, — спокойно смеется Кроули, — если не сдашься, я заберу не только скрижаль и расшифровку к ней, но и тебя. Хочешь в ад, котик? Здесь не очень-то хорошо, особенно без привычки. Кевин помнит. Помнит, как лишился пальца, как Кас прирастил его обратно, и как потом они пили пиво… Кевин помнит боль, сжигающую, превращающую голову в пустую коробку, обтянутую костями. Кевин помнит, и паника забирается на него с ногами. Запрыгивает, как тот горбун из притчи, заставляет катать на себе, пригибая к полу. Кроули мало похож на горбуна, но на самом деле еще страшнее. Кевин боится боли, но еще больше боится вкрадчивого, истеричного голоса Кроули и его угроз. — Я найду тебя, — шепчет он двадцать пять часов в сутки, — я найду тебя, и тебе не жить. Просто помни это и не скучай. Скоро увидимся. Кевин сглатывает. Тугой комок забивает горло и заставляет его рухнуть на колени, долбя кулаком в пол, краснея и почти теряя сознание от головокружения, от нехватки воздуха. Кевин сглатывает и судорожно хватается за телефон — позвонить Сэму, потребовать сюда Дина. Сэм передает тому трубку, и Дин отмахивается. Мол, меньше кури траву и больше работай, Кевин, нам не до шуток, знаешь ли. Но работать выходит плохо, когда Кроули и его ищейки рыщут, пытаясь стать на след, поэтому Кевин забивается в тесный угол, закрывает железную дверь, обкладывается солью, пистолетами и дробовиком, и курит. Он бы пустил по вене, но героина у него нет. Почувствовать себя Кобейном не получается, да и единственным демоном, которого встречал Курт, была Кортни Лав. И, хоть она тоже была страшной и кровожадной, куда ей тягаться с Кроули. Вздохнув, Кевин глотает таблетку и раскуривает косяк. * Сначала Кроули проникает в его голову, потом — еще только голосом — в окружающее пространство, а после железная бронированная дверь слетает с петель, и соль почему-то не помогает. Соль, как и оружие, становится бесполезной, и Кевин, обдолбанный по самое не могу, с дрожащими руками и слезами, накатывающими на глаза, с паникой, свешивающей ноги, пожирающей его изнутри, просто не может сопротивляться. Он рискует собой, убивает себя по частям, чтобы помочь ангелам и спасти людей, вот только первые слишком горды и чересчур заняты собственными разборками, чтобы снизойти до помощи, а Винчестеры просто не успевают. Или не верят. Кевин слишком обкурен, чтобы вспомнить наверняка. * Сначала Кроули проникает в его голову, а потом Кевин приходит в себя в каком-то из подземелий ада. Боль пробуждает его, отрезвляет и заставляет вскрикнуть. Кто-то — конечно, Кроули; Кевин ведь пророк, и даже король ада может отложить на время свои дела, чтобы поговорить с ним — вбивает гвозди ему в ладони. Кевин фыркает, пытаясь побороть боль. Вряд ли Иисус глотал колеса и обкуривался травой, вряд ли он общался с чертовым приемником Сатаны, если, конечно, отбросить Понтия Пилата, прокуратора Иудеи. Кевин думает еще о чем-то, но мысль теряется — гвоздь продевает его руку насквозь. Кевин кричит. Он никогда не был сильным. Упрямым — да, но по выдержке ему далеко до Винчестеров и до Каса, и ни разу после смерти он не возвращался к жизни, он обычный подросток, не видевший ничего, кроме книг и травки, у него даже секса не было… Кевин осекается. Он давно уже не подросток, и прежняя жизнь улетела к черту. Унеслась в Чистилище вместе с левиафанами, оставила его, как и ангел-хранитель бросил, увидев, какой пиздец его дальше ждет. Кроули вбивает гвозди ему в ладони, загоняет под ногти иглы, поливая святой водой («Твоим же оружием, мученик, чтобы не думал, что Боженька был так добр»), Кроули смеется над ним и разбивает в кровь губы, чтобы потом наклониться ближе, касаясь их, слизывая языком соленую, смешанную со слезами кровь, и прошептать: — Оставайся здесь и ты больше не почувствуешь боли. Работай на меня, будь моим и, обещаю, я спасу тебя от райского проклятия, участь пророков не постигнет тебя, на это моих сил хватит. Грош цена словам короля перекрестка и принца ада. Кевин устал, и смерть была бы лучшим вариантом. Ему не светит «Клуб двадцати семи», но Кевин сомневается, что протянет до нужного возраста, и на гитаре он играть не умеет, и вместо шлюшки-Кортни у него король ада-Кроули. Кроули. Кроули смеется и языком раздвигает его губы, собирая запекшуюся кровь, прикусывая саднящую, разбитую кожу, издеваясь жестоко и откровенно. — Я не гей, — рвано бормочет Кевин, и его скручивает от боли в изодранном, обезвоженном горле, но слова тонут в насмешках Кроули, захлебываются его же, Кевина, кровью и наматываются на иглу, пронизывающую ногти. Кевин думал, что ненавидит рай, но, оказывается, только сейчас узнал, что такое ненависть. Из-за рая, из-за божеской скрижали и благородного спасения человечества он сейчас здесь, в окровавленном растянутом свитере, с измазанными в кровь щеками, с солеными бороздами слез и дрожью в разбитых ладонях. Он здесь из-за ангелов, из-за Бога, но никто, ни один из них, не выручил, не пришел сюда, чтобы спасти его. Чтобы протянуть руку и выдернуть из пыточной короля ада. Спасение — не его удел, быть спасенным — совсем не то, что судьба ему уготовила. И Винчестеры, парни, наебавшие ад, в этот раз наебывают его. И Кевин бы матерился, если бы горло не так саднило, а король ада не кусал его губы, противно скалясь. * Кроули уходит, но к вечеру возвращается. В этот раз без орудий пыток, но зато с кнутами. Он в костюме, он улыбается. У Кевина сводит зубы от этой улыбки, и сил больше ни на что нет. Кроули спрашивает, хитро сверкнув глазами: — Не передумал, котик? И опасности в этих словах больше, чем в кинжале, направленном прямо в сердце. Кевин упрямо отворачивается — чего-чего, а упрямства ему ни у кого занимать не надо. И Кроули хмыкает, придвигаясь ближе: — Что ж, поговорим по-другому. Кроули нависает над ним, скованным, обессиленным, сломанным, как цветок, спрятанный между страницами Откровений и лишенным крови. Кроули нависает и вскоре кусает снова. Боль заменяет Кевину кровь, струится вместо нее по венам, покрывает кожу и проникает в мозг. Кевин стонет, но его не слышат. Кевин кричит, и узники ада, оставшиеся где-то за стенами его темницы, хохочут, алчно протягивая руки, пробуя дотянуться. Кевин выдыхает из последних сил: — Я не гей. Но кого это, блядь, волнует.