Апофеоз одиночества

Каждая история берёт откуда-то своё начало. Каждая вечность когда-нибудь обретёт свой финал, но вечность божества слишком долго длиться, что становится вовсе не даром, а проклятьем. Моракс проклят вечностью, которой так нещадно добивается Сёгун Райден, не обращая внимание на цену её мечты — груды трупов и отчаяния. Он смотрит на неё с высоты своих прожитых тысячелетий, как на малое дитя, осмелившееся бросить вызов взрослению. Но она богиня, что обрела сей детский нрав с повадками тирана, потеряв самое дорогое, что имеют высшие формы жизни — любимых. Все Архонты вынуждены пройти через бесчисленные потери, ведь чувства изначально принадлежали именно им. Люди — это лишь смертные копии самих богов: их внешности, эмоций, заложенных с момента рождения, идеалов, но эти, подверженные временем оболочки, не способны по настоящему ощутить всю тяжесть ноши своих предводителей. Их вечность — это кара. Но в данный момент, словно поменявшись ролями, Бог примеряет маску смертного, уподобившись жалкой копии. Чжун Ли заинтересовано переводит взгляд с Восьмого Предвестника Фатуи, по кодовому имени Синьора, на убогое выражение лица главного героя сего актёрского состава, выставив, заранее продуманным сценарием событий, этого мальчишку клоуном, усмехаясь собственному выбору и, одновременно, абсурдности ситуации. Сказать честно, спектакль позабавил, но не более. Пускай Сердце Архонта в чужих руках, оно всё равно бьётся в ритме жизнедеятельности самого Властелина Камня. Этот ненадежный орган принадлежит ему даже после смерти от эрозии. На самом деле, это сердце — всего навсего безделушка, наделяющая только некой привилегией, в качестве поддерживания связи с Селестией, что-то вроде Двалина у Барбатоса, являющимся его личным почтовым голубем и средством передвижения. Но Моракс сомневается, что Царице, ещё одной преследующей невероятную цель насчёт мироздания, это известно. По сравнению с ним, она всё ещё малолетнее дитя, едва обретшее собственную точку зрения, не познав всех тайн божественной сущности. Спектакль окончен. Все его точки пересечения с Фатуи снизились к минимуму. Так почему же этот мальчишка всё носится каждый день к похоронному бюро Ваншэн в попытках вызвать его на дуэль? Разве факт того, что он был просто пешкой, пускай и наиважнейшей во всей шахматной партии, использованной ради достижения какого-то нелепого договора, не унизил достоинства Одиннадцатого Предвестника Фатуи? Но этот смертный так беспечен, что ему нет дела до собственного поражения. Жажда острых ощущений во время битвы с сильным противником затмила всё здравомыслие в его бездарной головушке. Наглость этого щенка, проявившееся вызовом бывшего божества на поединок, привлекает внимание. Впервые за много сотен лет он чувствует интерес к кому-то одушевлённому, а не к, блестящему на солнце, янтарному кор-ляпису, предаваясь воспоминаниям событий тысячелетней давности. Чжун Ли бессердечен, ведь сердце не стучит в его груди, но даже не имея его, он с такой же силой ощущает это чувство обречённости, ведь любовь к, рассыпавшейся в груду пыли, ней не угасла. Он слишком любил её, чтобы забыть, словно сладкий сон с рассветом, который больше не привидется ему в силу своей спонтанности и хаотичности посыла сновидений. Обладая прекрасной памятью, он вспоминает, как солнечные лучи блуждали по локонам её волос, помнит их дурманящий аромат, её глаза, напоминавшие необъятное пространство до Селестии. Они казались ему туманом, завлекающим в неизвестность. Ему часто снилась её нежная улыбка, посвящённая только лирическому герою сна, её голос, ласкавший слух своим приятным, обволакивающим разум, бархатным сопрано. Он запомнил её всю, вплоть до мельчайших деталей, как нечто возвышенное, благородное, недосягаемое. Как жаль, что вместо прикосновения к её бледной коже, он коснётся рассыпчатую пыль, что останется на подушках пальцев лишь белым пятном, ведь только смерть посмела разлучить их. Из погружения в мир грёз его вывел громкий хлопок дверью, являвшейся единственным входом в ритуальное бюро. Снова этот парень с дурными манерами и нахальными выходками заявился на пороге, по-ребячески улыбаясь во все зубы. Сказать честно, Чжун Ли воспринял этот жест за оскал, своевольность, нарушение договора. На тех, кто нарушает контракт, обрушиться весь гнев камня. — Чжун Ли сэнсэй, не соизволите ли вы провести со мной прощальную дуэль? — ухмыляясь, Тарталья прильнул к косяку двери спиной, сложа руки крестом, галантно начав разговор. — Прощальную? — изогнув бровь, переспросил работник ритуального бюро. — Да, мне выдали миссию. Вполне возможно, что по её окончанию я вернусь в Снежную. Один член нашей могущественной организации переступил дорогу Царице, а в погоню отправляют за этим кое-кем именно меня. — заметно акцентируя внимание на своей почитаемой великой державе, провозглашая ее олицетворением мощи и силы, немного уныло произнёс он, возможно, пытаясь вывести собеседника на чувство сострадания, но добиваясь иного. — Ты должно быть рад. — сделал вердикт мужчина, пробегаясь глазами по некоторым бумагам, где рассматривалось сравнение увеличения количества смертностей за этот год с прошлым. — Нисколько. Я ведь так и не испытал вас в бою. — пожав плечами, возразил парень. — Вы меня обманули! Только если сразимся, сочту нужным считать, что мы квиты! — наигранно страдальческим тоном воскликнул Предвестник. — Если мы сразимся, очень сомневаюсь, что ты вообще сможешь встать на ноги. — немного надменно отрезал Чжун Ли, преспокойно стараясь не глядеть в сторону незваного гостя. — Вы так в себе уверены. Мне нравится. — довольно вымолвил парень, наслаждаясь боевым настроем. — Так давайте скрестим мечи, сэнсэй! — вожделенно воскликнул Тарталья, с по-детски наивным восторгом встречая мысль о грядущем поединке. — Чайльд, ступай. — потирая переносицу, устало пробормотал тот, утомленный ежедневными уговорами, ведь удержать контроль над жаждой крови — его господствующий страх, сформировавшийся за вечное правление в Ли Юэ. — Жаль. — в мгновенье потухший взгляд медленно побрёл по телу своего «обидчика», задержав его на задумчивых чертах лица, немного нахмуренных бровях, длинных шелковистых волосах, словно ловя момент последней встречи, старался запечатлеть этот, далёкий от людского быта, образ в своей памяти. Непроизвольно обречённо вздохнув, он бросил небрежное «прощайте», в последний раз перешагнув порог бюро. Чжун Ли правда пытался отвергнуть все человеческие чувства, которых изначально наделили божественными, но сердце из камня — тоже сердце, способное изнурять своего носителя. Одну истину он понимает лучше людей: «когда приходит пора уходить — уходи», и может намеренно, а может судьба жестока с теми, кто любим Гео Архонтом, заставляет жить окружающих по этой же истине, подвергая себя вечному одиночеству. Вечность — слишком глубокое слово, слишком недооценённое, по нелепой ошибке ставшее нарицательным. Никто на свете не понимает сакральный смысл слова «вечность» лучше, чем Моракс. Ведь худшее, что может произойти с бессмертным — привязаться к человеку, наслаждаясь отведёнными ему годами, забыв о тягости вечной жизни, навеки погрузить себя в меланхолию по недостатку этого живого тепла. Ведь человеческая жизнь, словно мимолетное дуновение ветра — не заметишь, как пронесётся перед глазами. Люди живут менее века, что всего лишь жалкий миг от целой эпохи. «Может, ты и бессмертен, обречён на жизнь в одиночестве…но и это не вечно. Когда придёт конец времён, ты воссоединишься со всеми из прошлого и будущего».— всего лишь фраза, произнесённая устами воскреснувшего, тысячелетиями пробывшего под грунтами камня, без малейшей надежды на, едва проникнувший под слой магмы, солнечный луч, когда-то дорогого друга. Он ждёт не дождётся финала истории, которая никогда не узреет своего окончания. Предаваясь бессмысленным переживаниям, потерявшись во временном потоке, он не знает даже, какой сегодня день недели. Он не в силах отличить день ото дня. Все они сливаются с миллионами прожитых в этой эпохе, и с миллионами в прошлой. Он слишком заигрался, возомнив себя обычным человечишкой, что время наконец потеряло свой счёт и стрелки часов на циферблате завертелись в хаотичные стороны, словно ограничений в этом мире и в помине не существовало. А дни его пролетают незаметно: минуты вливаются в часы, часы преображаются в сутки, сутки во вчера, вчера в прошлую неделю, неделя в месяц, месяц в сезон — и так по кругу. Он готов поспорить, прошла кульминационная часть вечности. Каждый день он проводит в ожидании, словно что-то утратив, пытается наверстать упущенное. Но разве возможно вспомнить, что утратил за целую вечность? Вечность на то и бесконечна, что не имеет понятия, как начало и конец. Как работник похоронного бюро, он каждый день встречается со смертью, преодолевая желание самим стать мумифицированным трупом, бросившись, словно умалишенный, в хранилище формалина. Но, видимо, он и правда безумец, раз такие мысли плотно засели в его голове, создавая круговорот, в котором все пути долгих размышлений приводят к грёзам о мучительной гибели. Чтобы избавиться от навязчивых дум он частенько прогуливается по набережной. Ненароком заглядывает в порт, наблюдая за отчалившими и причалившими кораблями. Внимательно выискивает чьё-то определённое лицо, чью-то рыжую, словно озорное и игривое пламя, макушку, чьи-то синие, точно принадлежащему синему киту, коим их описывают даже случайные прохожие, глаза среди тысячи других, прибывших из далёкой Снежной. Дни проходят слишком незаметно, слишком незапамятно, слишком мимолётно. Они проходят словно мгновение ока, пока, наблюдая за очередным трупом в гробу, он не услышал громкий хлопок дверью, который, вдохнув в пустой взгляд тлеющий огонёк надежды, словно наконец обретя то утраченное, что он ждал всю прожившую вечность, которое сознание отказывается признавать, собирая рассыпчатую, словно песок, что сыплется между пальцев, пыль из горстки заново по песчинкам, заставляет немедленно повернуться на источник звука. Но на пороге предстал не он, а странник, что, глядя на него своими большими круглыми янтарными глазами, прожигал дыру в, словно погрязнувшем в прострации, онемевшем, вызывавшем жалость, теле. Возможно, это был признак презрения, а может, жест сочувствия. Единственное, что он вымолвил, являлось брошенное сухое «он мёртв». Он мёртв. Безнадёжно улетучиваясь, так и не пробившееся через запертую дверь сознания своего адресата, «прощайте» эхом отдавалась в ушах, томя и добивая. Все те дни бесконечного ожидания, словно покрывшись голимой сыростью, превратились в пробелы памяти, оказавшись лишь опустошающей монотонностью. Вечный бег навстречу новым расставаниям бессмыслен, ведь в конечном счёте, он вновь останется один.