Майский подснежник

Свежий, но уже прогретый воздух с полей ветром залетает в класс сквозь открытые окна второго этажа школы. Юнги, оперевшись локтем о парту, смотрит далеко за горизонт: где-то там и ждет его Сеул с его широкими загруженными дорогами, шумом и бескрайними возможностями. Еще один год. Еще один год в этой школе, и потом он обязательно доберется до Сеула. Солнце в зените припекает небольшой город, выглядывающий из-за окна. Парень, выдыхая, жалеет прохожих, обувь которых, кажется, прилипает к раскаленному асфальту: летом тут всегда так — из дома обычно выходят только достаточно храбрые люди, которые не боятся вероятного теплового удара и ожогов третьей степени. Конец мая — всего лишь маленькая разминка перед испепеляющим трехмесячным марафоном жары, сезоном вечно потных футболок и опустошенными бутылками холодной, почти ледяной, воды. Почему-то взгляд Юнги медленно перебирается от открытых окон к парте на первом ряду. К пустой парте на первом ряду. Неожиданно тихой, блеклой, безжизненной, покинутой парте на первом ряду… Он не вполне может вспомнить, когда она стала такой, но теперь понимает, что уже давно не слышал никаких громких звуков и взрывного смеха оттуда; настолько давно, что его голос уже почти не кажется реальным. Шум из коридора заставляет Юнги выпрямиться и перевести взгляд обратно к окнам, хотя он сразу понимает, что это идут одноклассницы: если бы у шума был цвет, то комок фиолетово-розового сгустка вот-вот закатится в класс и обдаст все вокруг разноцветными блестками. — …Нарисуем! — звенит голос зашедшей одноклассницы, очевидно увлеченной беседой: она, улыбаясь, активно жестикулирует, глядя на других девчонок. — Может, есть фотографии? Можем добавить фотографии! — О, да, у меня найдется! — Киу Су, подружка первой, запрыгивает на парту, жуя яблоко, — помнишь, в прошлом году на выпускном я была… ну… фотографом? Я пороюсь в файлах, фотки будут! — Круто! — поддерживает Ким Сонёль, — а еще… испечь что-нибудь! — Пирожки с абрикосом! — хлопает в ладони, — он обожает их! Помните, он как-то приносил нам пирожки с абрикосом, которые сам испек? И кексы пёк! — Он будет в восторге! — почти пищит Киу, жмуря глаза и топая на месте, — знаете, что еще?.. — Знаю, знаю, знаю!.. — одноклассница почти задыхается от накатившего ее восторга, — цветы! — Полевые! — Розовые! — Мы заставим его расплакаться! — Я уже вижу его улыбку! И шарики! Гелиевые шарики! — Я щас взорвусь! — Сонёль держится за сердце, — может, ну их, эти уроки?! Я готова хоть сейчас сбежать! Учитель Чан нас поймет, даю голову на отсечение, он с нами сбежит! «Ну, повернутые», — лишь пробегает в мыслях у Юнги, когда он надувает щеки и недовольно фыркает. «Чего так пищать? На День рождения что ли собрались? К кому, блин? К Хосоку? Так у него ж зимой! Но… А что еще это может быть?» Плакат с фотографиями, абрикосовые пирожки, полевые цветы? Юнги и слаб в математике, но дважды два он способен сложить: девчонки треплются об этом Чоне с первой парты — больше не от кого так отвратно фанатеть — он ж и сам как эти девчонки с пудрой вместо мозгов. — Самым большим подарком для него будет, если вы не будете так орать, — угрюмо рыкает Юнги, хмуря брови. — Можно хотя бы на перемене послушать тишину? Орете на всю школу… — О, прости, совсем забыла, что ты существуешь, — щурится Киу, вставая с парты, — ты почти полностью слился со серостью этой жизни, которую я пытаюсь не замечать. Мог хотя бы немного сочувствия проявить! Хотя куда тебе… черствая корочка… — Какое еще сочувствие? — он фыркает, выпрямляя спину, — посочувствовать о том, что он родился? — Что ты несешь, придурок? — Вы разве не сюрприз к его Дню рождения обсуждаете? — Боже, Юнги, ты невыносим! — староста класса чуть топает, разочарованно качая головой, — за два года, что Хосок с нами учится, можно было и запомнить, что у него День рождения зимой! Совсем рядом с твоим днем рождения, между прочим! Две недели разница! — А что тогда? Что за праздник вдруг в его честь? — Праздник? — Сонёль подходит ближе к парте Юнги, щелкая пальцами, — ты вообще с нами, нет? Совсем не заметил, что Хосока нет вот уже три дня? Он в больнице, придурошный! И язык как-то сам собой прикусывается, а взгляд опять ползет к болезненно-пустой парте на первом ряду. Что случилось? Что-то серьезное? Почему он в больнице? Как же так вышло? Почему никто раньше не сказал? И почему его это вдруг волнует? — Его избили, если тебе интересно!.. — Нет, не избили! — быстро вставляет другая одноклассница, — он подрался! — Не подрался! — перебивает еще одна, — он вообще-то заступился за Пак Сунан из класса младше! — она обводит взглядом все помещение, — их было трое, а он вообще один! И все равно защитил ее! — Ну, видимо, слабо защитил, если в больницу угодил… — ухмыляется Юнги, приподнимая подбородок. Пусть слова он произнес с легкостью, но в язык все равно втыкаются иголки: ну зачем он это ляпнул? Зачем этот подкол, для чего? Он ведь не хотел этого говорить, он же не думает так на самом деле!.. — Меня от тебя тошнит, Юнги, — кривится староста, отворачиваясь к нему спиной, — почему все мальчишки не могут быть, как Хосок? — Если все мальчишки будут, как Хосок, человечество рано или поздно вымрет, потому что перестанет размножаться. Юнги язвит, откидываясь на спинку сидения. Делая вид довольного хулиганыша, он наблюдает за реакцией одноклассниц, хотя хочет врезать самому себе: Хосок ничего плохого ему не сделал, чтобы так относиться к нему. Ничего, кроме того, что влюбился в него. Не только влюбился, но и признался в этом. Юнги стыдно это вспоминать. Хосока бы пожалеть, но разве Юнги виноват в том, что ему нравятся девчонки? Пусть у этого Чона заразительный смех, и он мило печет булочки на весь класс. Он любознательный и при этом в меру скромный, так что и среди одноклассников, и среди учителей пользуется особой лояльностью. А еще Хосок безропотно помогает всем, кто испытывает даже малейшие трудности, носит забавные яркие свитера, которые вяжет его бабушка, собирает гербарий и слишком мило подпевает почти каждой песне из своего плейлиста, пока рисует цветочки на краях своей тетради… И он полез один на троих придурков, чтобы защитить Сунан? Хотя, решает Юнги, это не имеет никакого значения: ему все еще нравятся только девушки.

***

Закатное солнце катит за собой вечернюю прохладу, пока Юнги плетётся по тротуару и пинает камушки под ногами, мучаясь от собственных мыслей. Тяжелая сумка висит на плече, прижимая болтающийся синий пиджак от школьной униформы; шея совсем немного ноет от груза, хотя почему-то в груди куда тяжелее — он все думает о своем однокласснике Хосоке, который угодил в больницу. Аж на три дня! Неужели все так серьезно? Что с ним такого сделали, что он там так долго? Может, с ним совсем все плохо? От девчонки не углублялись в подробности, а сам расспрашивать он не решился: много чести! И теперь мысли по кругу беспокоят Юнги: лежит там, небось, весь перебинтованный, ни шевельнуться, ни вздохнуть — в гипсе, с гирькой, привязанной к ноге, потому что там сложный открытый перелом ноги! Ест через трубочку! Или такое сотрясение мозга, что ему отшибло память? А если у него было внутреннее кровотечение, и врачи спасали его жизнь в течение долгих мучительных двенадцати часов на операционном столе? Клиническая смерть! Кома! Медикаментозная или естественная?.. Может, он вообще был без сознания все это время?! Почему все молчали! Небось и все лицо расквасили… Юнги вдруг замирает на тротуаре, напрягая кулаки в карманах своих брюк: ну и кто это посмел ему лицо расквасить?! Кто посмел так изувечить Хосока! Он поворачивает голову вбок, разглядывая больницу неподалеку. В крошечном городке всего пара больниц, а в таком сложном случае, как у Хосока, справедливо рассуждает Юнги, его наверняка отправили в центральную, где лучшие хирурги города. Юнги почти меняет свой путь, но на мгновение замирает в нерешимости. Кто он такой, чтобы навещать Хосока в больнице? Что он ему скажет? (Если, конечно, он в себе и все еще способен воспринимать человеческую речь!.. Вдруг ему заново придется учиться говорить? Ходить?! Вдруг у него теперь разум трехлетнего ребенка!). Что если Хосок вообще не захочет его видеть? — Я сам испек, — он улыбается, протягивая небольшую тарелочку с румяными кексиками. — Клубничные почти уже все разобрали, но я оставил парочку на тот случай, если кто-то не любит с вишней, — поджимает Хосок губы, глядя на него сверху вниз. Не зная, куда деть свой взгляд, Юнги глупо глядит в свою тетрадь, бубня: — Я не голоден, спасибо, — глухо произносит, хотя кексик с клубникой — это кексик с клубникой. В животе всегда есть место для кексика с клубникой. — Физику решаешь? — Хосок присматривается к решениям, — да, просто подставь формулу ускорения свободного падения, и задача будет решена. — Я знаю. (Нет, не знает). — Ладно, не буду отвлекать… прости, — Юнги не видит, но Хосок перестает улыбаться, делая незаметный шаг назад, а потом, будто собираясь с мыслям, набирает побольше воздуха, — съешь, когда проголодаешься. С клубникой. Вкусно. Маленький, аккуратный кексик в разноцветной бумажке для выпечки оказывается перед самым носом Юнги. Вершинка десерта улыбается кривой, но заботливо выведенной линией. Юнги почти скрипит внутри: опять он не намеренно превратился в грубую забияку с колючками! Он бы не расклеился, если бы просто сказал ему «спасибо». «Спасибо, очень вкусно» — ну что тут сложного? И почему всегда получается что-то вроде: «Отстань и держись от меня подальше!». Юнги слабо поворачивает голову, незаметно укладывая слова благодарности на губы, но Хосок уже стоит к нему спиной и разговаривает с другим одноклассником, тоже отдавая ему ароматный, свежий, аппетитный, самый лучший кексик… с вишней. Юнги любит клубнику. Так как есть самостоятельно твердую пищу Хосок, скорее всего, не может, в руке у Юнги детское питание с фруктовым вкусом — с яблоком и персиком — а еще он на всякий случай взял с грушей. А еще он прихватил совсем небольшую упаковку сока с мякотью и жидкий питьевой шоколадный пудинг. Наверняка, эти девчонки сели в огромную лужу, когда притащили ему эти твердые абрикосовые пирожки, которые невозможно прожевать, дурехи, а он сейчас лежит голодный!.. Под капельницей… пока аппараты на фоне тикают, отсчитывая его слабое сердцебиение и пульс… и медсестра всегда рядом, потому что тот в критическом состоянии… Но вот когда он принесет ему пюрешку!.. В конце концов, они одноклассники. Разве он не может подбодрить его как одноклассник одноклассника? Когда он угодил в начальной школе в больницу с язвой, его тоже навещали… тут то же самое! Бесконечно длинный больничный коридор пахнет медикаментами, отчего Юнги становится не по себе — больницы всегда заставляют его беспокоиться. Вокруг так ужасно нагнетающие тихо, что Юнги слышит только свое быстро бьющееся сердце и бестолковые мысли, которые вдруг начинают его переубеждать. Ну и зачем он это делает, какой черт его сюда притащил? Может быть, он даже чуть-чуть надеется, что Хосок сейчас без сознания — тогда им не придется разговаривать. Успокаивая себя этими мыслями, Юнги решает просто тихо поставить еду и уйти. Ким Сонёль внезапно появляется в коридоре, резко появляясь из-за двери предполагаемой палаты Хосока. Завидев ее, Юнги тут же прячет пакет с пюрешкой за спину — естественно, чтобы одноклассница не расстраивалась из-за того, что она не додумалась принести жидкое питание. Только поэтому! — Ты? — приостанавливаясь, бледная и испуганная девушка хмурится, — что ты тут делаешь?.. — Я… — Да это и неважно уже, — перебивает она, а потом выдерживает паузу, — ты все равно уже опоздал… Врачи боролись за его жизнь денно и нощно, вызвали из столицы лучших специалистов страны, но сердце бедняги не выдержало две клинические смерти… — Что… — бледнеет он, теряя дар речи, — …как?.. Они кричали: «Разряд! разряд!», пока его хрупкое тело сотрясалось от электрических импульсов дефибриллятора, а его мать на фоне в слезах кричала: «Это мой мальчик! Спасите моего мальчика!», но нанесенные травмы оказались несовместимыми с жизнью… он боролся до последнего, он хотел жить, он… — Он выписывается сегодня, — ведет плечом, — уже выписался, точнее… вещи собирает. Какое облегчение испытал бы капитан Титаника, если бы они обошли тот злополучный айсберг? Сколько восторга испытывал человек, впервые вышедший в открытый космос? Им даже и не снились те чувства, которые вдруг испытал Юнги, чье сердце за секунду ушло в пятки, а потом, разогнавшись, долетело до Луны и стремительно понеслось вниз, до самой Марианской впадины. — Ну ты, блин… — незаметно выдыхает, сглатывая, — а что с тобой тогда? Че ты, блин, такая… грустная? — Да ну чего ты напоминаешь?! — вскидывает руками, дуя губы. — Классная звонила, сказала, что я завалила ту контрольную! Предки меня съедят! — почти плачет, — чтобы я и двойку получить?! Я теперь не поступлю ни в один приличный ВУЗ страны! Так, все… — она удаляется к выходу, — передай Хосоку мои соболезнования… точнее, поздравления… Я правда очень рада! Но теперь я двоечница!.. Пойду на повинную к отцу… — шмыгает носом, уходя. Юнги глядит ей вслед, все еще раздумывая над тем, чтобы сбежать. Судя по всему, Хосок вполне себе живой и в сознании — он действительно опоздал для того, чтобы наносить визит вежливости. Бежать, бежать, бежать! Ну, о чем они будут говорить? Это будет странно! После всего, что у них было! (Точнее, не было. Ему же нравятся девчонки!) — …А, ну вот тебе и помощник, мой мальчик! — громко смеется мужской голос прямо за спиной уже развернувшегося и готового дать деру Юнги. — Вместе не пропадаете! — большая рука хватает Юнги за плечо, затаскивая в палату: — Зд…равствуйте? — не понимает он, вглядываясь в большое морщинистое лицо мужчины в халате. — Ой! — слышится голос Хосока, и Юнги почти жмурится, боясь встретиться с ним взглядом. — Ладно, всего тебе хорошего, — продолжает улыбаться врач, ставя Юнги рядом с собой. Тяжелая рука придавливает его за плечо, отрезая любую возможность сбежать. — Желаю тебе больше никогда со мной не встречаться… в больнице! — хохочет, — своей бабушке передавай привет! И аккуратнее с рукой, тебе нужно еще много времени, чтобы она восстановилась, но с такими друзьями все у тебя будет хорошо… Доктор Кен Хван, прекрасный человек и потрясающий профессионал, лучший в своем деле, человек с золотым сердцем… одно «но» — болтает много. Хосок уж давно перестал слушать его разговоры, ведь все, что он слышит — сердце, быстро бьющееся взмахами крыльев бабочки. Его даже начинает моментально тошнить… Как всегда серьезный и непробиваемый, Юнги лишь глупо смотрит на Хвана. Он хмурит брови, держа в руках пластиковый пакет из ближайшего магазина, а Хосоку отчего-то хочется выйти в окно. К этой встрече он не был готов, поэтому он беспокоится о своем внешнем виде, который оставляет желать лучшего. Выглядит он как побитая кошка, не больше и не меньше: с заживающей дырой в животе, с загипсованной рукой, с гнездом в волосах. Он хочет закрыть лицо руками и притвориться человеком-невидимкой, быстро-быстро выбежать из палаты, даже не забирая рюкзак и сумки с вещами. — Юнги… — выходит так слабо и так тихо, что его, скорее всего даже не слышно. Доктор до сих пор болтает, сводя разговор к бабушке Хосока и продолжая трепать плечо стоически выдерживающего это испытание Юнги. Одноклассник не смотрит на него, прикусывая губу, и тогда Хосок решает, что классный руководитель заставил всех одноклассников навестить его — иначе Юнги точно бы не пришел. Опоминясь, он быстро прочищает горло и выпрямляет спину: он уже давно договорился сам с собой, что держит чувства под контролем — сейчас не время расслабляться — это, наоборот, проверка его выдержки, проверка его многоступенчатого плана избавления от этих дурацких чувств к Мин Юнги! — Привет, Юнги! — исправляется Хосок, замечая, что Юнги сутулится больше прежнего: ну точно заставили. — Как я рад тебя видеть! Когда врач, наконец, оставляет их, Юнги быстро поднимает голову — Чон Хосок выглядит живее всех живых; он запоздало понимает, что тот и одной клинической смерти не переживал, даже, скорее всего, из трубочки не питался — только рука в гипсе… — Привет, Хосок… — бубнит, пряча взгляд, — я… я… — быстро протягивает руку вперед — пакет и магазина шуршит от движения, покачиваясь из стороны в сторону, — это… тебе. Хосок ощущает смутный порыв лопнуть от всего сразу. Даже хорошо, что они сейчас находятся в больнице, ведь если потребуется первая медицинская помощь, то далеко идти не нужно. Но… как проводится это помощь, если ему просто… неловко? — Не болей, — своим привычным грубым голосом говорит Юнги, аккуратно передавая пакет. Хосок выглядит довольным, как кажется Юнги. Довольным и… самым обычным парнем — без вот этих всяких гейских штук. Возможно, они могли бы стать хорошими друзьями, если бы не его странное признание год назад. — Это что… — Хосок почти смеется, глядя на содержимое пакета, — пюрешка для детей? «Он что, подумал, что мне все зубы повыбивали?» — ухмыляется про себя Хосок. «Он, наверное, думает, что я полный придурок. Критическая степень придурошности»— тяжело вздыхает Юнги. — Как ты узнал, что это мое любимое? — Хосок улыбается, раскладывая содержимое пакета по своим сумкам. — Я уже выписался… только что. Вообще-то еще днем должен был, но этот любезный доктор до последнего тянул время, надеясь, что моя бабуля все-таки придет за мной. В школе появлюсь уже совсем скоро! Правда, не знаю как буду писать, — улыбаясь он демонстрирует свою руку, — придется по максимуму использовать свою память, так что… спасибо, что навестил, — поджимает губы, глядя на свои сумки, — я надеюсь, тебя не заставили… — Никто не сможет заставить меня что-то сделать, если я не хочу, — бездумно бросает он, только потом понимая, как это могло звучать. Бабочки в животе Хосока бьют тревогу, пищат своим тоненьким противным языком что-то по типу: «Так ОН ХотЕл ПрийТи Он ХОТЕЛ этого ХОСОК он пришел потому что ЗахОтел СаМ ЗахоТел Его Не Заставляли!!!» Хосок фыркает этим непрошенным насекомым, просит их умолкнуть — все это глупости. Просто Юнги человек хороший и захотел прийти, чтобы просто подбодрить. Напоминает: Юнги не нравятся парни. Хватит надеяться! — Ну… то есть… — пытается исправиться Юнги, видя, что Хосок даже чуть притих, — мы же одноклассники?.. Поэтому… — Ага, два года как, — улыбается, желая скорее перевести тему, — ладно, мне пора освобождать палату… — он тяжело выдыхает, обводя взглядом вещи, — Юнги, мне так неловко просить, но… можешь помочь мне вынести хотя бы часть вещей?.. Бабуля притащила так много всего, а мне сейчас переть все до дома одному. Я почти однорукий Джо, ничего правой не могу сделать. Хотя бы с лестницы спустить, а там я сам… — Ты ведь в Чонсанри живешь? — Юнги пытается сделать вид, что не помнит его точного адреса. — Ага, уже почти не город, но еще далеко не деревня, — смеется, — зато воздух чистый. — Далеко, — Юнги уверенно подходит к сумкам на кровати, отмечая про себя, что одному это все будет тяжело нести — даже со здоровой рукой, — пойдем.

***

— …Вот, поэтому, когда меня осматривали и обнаружили, что у меня вот-вот лопнет аппендицит, так что решили, что раз уж я угодил в больницу, то можно заодно и порезать живот, — Хосок неловко усмехается шагая рядом, — тебе точно не тяжело? Давай мне хотя бы одну сумку, моя левая прекрасно работает! Стемнело как-то совсем быстро. Они идут по уже почти пустым слабо освещенным улицам, но так двоим определенно легче — не нужно смотреть друг на друга и насильно придумывать слова, по дороге они почему-то всегда сами придумываются. — Все в порядке, — отвечает он вполне спокойно, пытаясь не кряхтеть, потому что, на самом деле, очень тяжело: внутри сумок либо консервные банки, либо кирпичи, либо слитки золота, которыми, как теперь надеется Юнги, Хосок обязан его будет вознаградить. — Просто у меня там два тома «Дон Кихота» и трактат о военном искусстве, — он чуть кривит лицо, неловко перебирая пальцами на одной руке. — Они тяжелые… в больнице было скучно… — Ерунда, я почти не чувствую, — глаза Юнги округляются, когда он понимает, сколько им еще идти: скорее всего, к концу пути у него откажут руки, ноги и спина… — так кто это… был? — М? — не понимает сначала, — а… ты об этом? — глядит на свою поломанную руку, — не знаю… какие-то придурки, — он чуть отводит голову, вспоминая. — Они часто ошиваются рядом с нашим районом, но ко мне никогда не лезли, а потом я заметил, что они пристают к Сунан, ну… знаешь… они у нее забирали все ее карманные деньги, а в тот раз их не оказалось… Она плакала. — Вы обратились в полицию? — злится, — нельзя же просто так это оставлять! Мои бы родители их уже давно в суд уволокли и не успокоились бы, пока они не получили по заслугам! А что говорят твои родители? — Ты про какого именно родителя? — нервно смеется, — про родителя номер один, которая решила выслать меня из Сеула сюда, чтобы я не мешал ей строить свою карьеру? Или про родителя номер два, который завел себе вторую семью, будто сразу же забыв про первую? Но это… я не прибедняюсь, не подумай, — быстро говорит он, опуская глаза, — просто у меня есть только бабушка, а она такая…впечатлительная и эмоциональная, что лучше ее не беспокоить лишний раз. Да и у кого не было драк в школе? — Но тебе руку сломали! — Ерунда, главное, что они больше не будут лезть к Сунан. «Конечно, они не будут лезть к Сунан!.. Потому что теперь будут лезть ко мне!» — но это вслух Хосок этого не произносит — это лишь его проблемы. Как говорят — инициатива наказуема? Теперь придется расхлебывать все это самому. Они приближаются к пересечению пустынных улиц, и Хосок едва замедляет шаг. Есть два пути, чтобы попасть в Чонсанри: направо, через крутую горку и долгий подъем, или напрямик через спальный район, где его тогда и хорошенько побили… — Ходи и оглядывайся теперь, размазня, — злой взгляд смотрит сверху, — мы же соседи с тобой, будем теперь часто видеться, — мерзко хохочет, еще раз давая ногой поддых. — М…может… свернем? — предлагает Хосок, останавливаясь. — Ты издеваешься? — выдыхает Юнги, ставя сумки и переводя дыхание, — не, мне не тяжело… просто так дольше будет, ну! — Я помогу с сумками, просто… там…просто…ну… мне больше нравится по большой дороге ходить!.. — Нравится больше ходить по большой дороге? — замечает, сощурившись, — хочешь заставить меня тащиться в эту горку, потому что тебе так больше нравится? Ты серьезно, Хосок? — Ну, правда, — мнется, опуская глаза, — там… виды красивые, весь город почти видно…и… сейчас вечер уже, все блестит… — Хосок. — Ладно, хорошо. Я не хочу, чтобы и у тебя были неприятности, — быстро сознается, пытаясь выхватить свои вещи из рук одноклассника, — ладно, давай сюда, дальше я сам, правда… — Чон Хосок! — крепко держит сумки, не поддаваясь, — какие у меня могут быть неприятности, если мы пойдем по Наннам, а не по большой дороге? — щурится, — те… те придурки отсюда, из Наннама? — Нет, с чего ты взял? — пытается выхватить сумку, — я просто романтик… — Со сломанной рукой, как же, романтик! — фыркает, все еще не отступая, — ты понимаешь, что ты не сможешь вечно ходить в эту горку и прятаться от них? — Кто сказал, что не смогу? Буду в прекрасной физической форме! Юнги делает резкий шаг спиной назад, к развилке, и Хосок неосторожно подается вслед за ним. Не стоило ему просить Юнги о помощи — слишком плохое предчувствие… но он видит и понимает, что Юнги не отступит — теперь не отступит. За два года он хорошенько его изучил, поэтому даже не стоит просить… — Идем, — спокойно и уверенно проговаривает он, — я же боевыми искусствами занимаюсь, забыл? — Да, у тебя есть пояс, — признает Хосок, — если кого-нибудь из них убьешь, тебя будут судить, а потом посадят, — пытается шутить. — Я несовершеннолетний, а это самозащита, — усмехается, — я постараюсь их не убить. Может, они вообще сегодня не появятся?.. Хосок недовольно выдыхает, видя вдали знакомые приближающиеся силуэты парней. Этот Наннам нужно либо снести, либо и правда обходить стороной по большой дороге. Мин Юнги тоже видит их и со стыдом признает, что поджилки у него все же трясутся: драться одному против троих, имея еще за спиной поломанного одноклассника, вреда от которого больше, чем пользы — не слишком хорошие вводные данные. Но он вспоминает о том, что это именно они сломали руку Хосоку, потому поджигается пожаром и сжимает кулаки. Ему хочется бросить Хосоку, чтобы тот не боялся, но почему-то молчит: наверное, потому что слишком занят собственным гневом, который поджигается фитильком динамита и вот-вот взорвется — отец постоянно ему говорит, что он ни к месту вспыльчивый и не вовремя тихий. — А мы тебя заждались, красотка! — звучит голос одного из них, — привел с собой цепную собачку? Это что за декоративный комнатный терьер? Мог бы кого покрупнее выбрать, принцесса! — Ну вот, блин, — расстраивается Хосок, опуская плечи, — я знал, что это произойдет! Какую лучше щеку подставить, левую или правую? Как там в библии учат? Юнги останавливается прямо напротив Хосока, вглядываясь в его глаза. Хосок едва ли падает на землю, слабея: ну нельзя же так! Мин Юнги же все прекрасно известно! Зачем он так играется!.. — Стой здесь и никуда не уходи, — улыбается он, опуская сумки на землю, — я скоро. Чон Хосок тает как мороженое. Скорее всего, его многоступенчатый продуманный план по избавлению чувств к Мин Юнги вот-вот смоет волнами океана его чувства: его взгляд, его улыбка, его голос!.. Он принимает моментальное решение о готовности вновь попасть в больницу, только чтобы снова поймать такой взгляд Мин Юнги. — О, бля, ну и пидоры! — кидает главный в спину Юнги, пока тот все еще глядит на перепуганного Хосока. — Вы же любите краситься? Сейчас мы вам всю рожу разукрасим! — Необоснованная агрессия с вашей стороны только доказывает ограниченность вашего интеллекта! — не выдерживая, бросает Хосок, чем вызывает смех Юнги: эти придурки из всего предложения наверняка поняли лишь слово «только». — Он нас ограниченным назвал! — рычит, — я же тебе еще в тот раз сказал, чтобы ты придерживал свой язык, педик! Мы тебя не трогали долгое время, должен был оценить это! — Что тут ценить, это обычные отношения нормальных людей!.. — Уж ты-то точно ненормальный, выродок! — он смеется недолго. Недолго, потому что Юнги, в отличие от Хосока, говорить не особо любит — с такими умалишенными особенно. Драка завязывается сразу, как его кулак бьет по лицу самого разговорчивого из них, и быстро развивается, когда подключаются другие. Хосок не может стоять на месте, метаясь из стороны в сторону и кусая свой кулак. Прижимая руку к груди, он подпрыгивает от нетерпения — потому что сердце и правда сейчас выпрыгнет и пойдет драться вместе с Юнги, пока он сам будет валяться на дороге без чувств. Удивительно, но у Юнги большие успехи — эти мракобесы заметно ему уступают, хотя это не кажется возможным: как этот школьник справляется с уличными хулиганами вообще? Хосок выдыхает, зачарованно приоткрывая рот; на самое мгновение он забывает, что драка эта — настоящая: плавные и четкие движения Юнги… его уверенные удары по дурацким противным рожам… гневный выплеск кусающихся слов, которых Хосок никогда в своей жизни не слышал… романтика… Он опоминается, когда один из них покрикивает, получая локтем по лицу, а Юнги чуть ступает назад, потому что тоже получает по лицу — звездочки в глазах Хосока тут же исчезают. Юнги еще пока не чувствует боль, потому что главное чувство в его груди — это злость и ненависть к этим парням, которые не устают его колотить. Он прикидывает, что им сейчас опять придется возвращаться в больницу, но уже с его сломанной рукой — в лучшем случае; в худшем, придется есть через трубочку. — Блять… какой! — ругаются неприятели, получая новые удары от уже слабеющего Юнги, на костяшках которого уже появилась кровь. Самый крупный вдруг пихает Юнги ногой в грудь — тот, не удерживаясь, летит на асфальт, похрипывая. Хулиган почти начинает смеяться, но звонкий треск по роже заставляет его сделать шаг назад и оглядеться вокруг. Он получает еще один сильный удар и понимает, что это та травмированная принцесса начала избивать его… книжкой! — Иди ты… нафиг! — гневно ругается Хосок, в очередной раз замахиваясь левой рукой для нового удара, — ты… у…ублюдок! М-мерзкий урод!.. Хулиганы, сгруппировавшись, вдруг начинают пятиться назад, и лица у них становятся какими-то слишком встревоженными — неужто их так книга напугала? Хосок быстро прикидывает в голове: все ж таки, «Трактат о военном искусстве» может и в современности пригодиться — вот, поколотить можно кого-то! Победная улыбка садится на лицо Хосока, когда он медленно оборачивается — так же быстро эта улыбка и исчезает: темный, совершенно недобрый взгляд Юнги глядит сквозь него, пока свежая красная струйка крови стекает по подбородку — Юнги успели разбить губу. Нож-бабочка в руке одноклассника опасно сверкает в свете улиц фонарей и он, такой серьезный и злой, пепелит их взглядом, горбясь: — Мой отец — коп, — тихо начинает говорить Юнги, но все вокруг настолько притихает, что глухие звуки четкими ударами отпечатываются у неприятелей в головах, — но я не стану пользоваться этим родством, чтобы привлечь вас к ответственности по статье, чтобы решить все по закону… — он дико улыбается, склоняя голову, — я узнаю все о вас: ваши имена, имена ваших родителей и где они работают. Я сделаю вашу жизнь кошмаром, вы уяснили? — чуть приподнимает подбородок, складывая нож и опять пряча его в карман, — только попробуйте хоть на кого-то косо взглянуть, и вам придется самостоятельно растягивать свою задницу, чтобы болт, который я вам засажу, не разодрал вас изнутри. Вы ясно меня поняли? Хосок, не видевший такого никогда в своей жизни, почти готов упасть на колени перед Мин Юнги. Те подонки быстро кивают головами и, разворачиваясь, беззвучно уносятся прочь. — Юнги… — Хосок приближается к нему на пружинистых ногах от прилива адреналина: это было лучшим зрелищем в его жизни. — Юнги, — продолжает Хосок, — но ведь твой отец… бухгалтер?.. — Им это знать необязательно, Хосок… — он тяжело выдыхает, упирая руки в колени. Глаза его, наконец, расширяются от ужаса. — Давай отсюда поскорее свалим, пока они не опомнились, потому что во второй раз это не сработает, а драться я уже больше н-е-м-о-г-у! Напущенная серьезность вдруг исчезает — в тот же самый момент, когда они одновременно начинают хохотать, да так, что сгибаются по пополам, задыхаясь и заливаясь. Они шумно убегают с места преступления, забывая, что сумки вообще-то тяжелые, что у Хосока вообще-то сломана рука, а Юнги вообще-то устал после потасовки. Они бегут, не оглядываясь, задыхаясь от смеха, продолжая переговариваться, пока сонная спальная улица вокруг проносится под их кроссовками, а редкие прохожие обдают их недоброжелательными взглядами. — …А я… то… а я то думал… — смеется Хосок, оборачиваясь, — что впервые смог применить по прямому назначению трактат военного искусства!.. — Ты видел его рожу, когда ты его треснул в первый раз? Я чуть не помер, но мне… — хохочет, — но мне нужно было сыграть злого парня! — И у тебя получилось.! — чувствует, как слезы набегают на глаза от смеха, — я сам чуть не обделался, думал, что ты реально их пырнешь!.. — Да меня… просто… такая злость взяла!.. — Правда?.. Вопрос Хосока заставляет Юнги задуматься. Он же прекрасно знает, что зло происходит каждый день, каждый час; оно задевает почти каждого, но раньше Юнги не был настолько встревоженным, не был настолько неравнодушным. Но каждый раз, когда он представляет Хосока совсем одно с этими придурками… Юнги глядит в убегающую макушку перед собой и вдруг… и вдруг трескается. Как-то очень странно трескается, как варящееся яйцо, сквозь скорлупу которого вдруг начинают выпирать внутренности. Он оставляет вопрос без ответа, когда они, наконец, приближаются к многоквартирному дому где-то на окраине их городка: тихое спокойствие спального района успокаивает нетерпеливые сердцебиения. — Пришли… — замедляет шаг Хосок, проходя к подъезду. — Спасибо тебе… спасибо тебе за все, Юнги… Он тянет руку к руке Юнги, чтобы перехватить сумку, случайно задевая его пальцы и случайно задевая все то в своей душе, что он прятал в себе последний год. Его пальцы… он скучал по ним. Ведь тогда, год назад, он уже прикасался к ним. Это стыдно вспоминать, так что лучше бы этого не было вообще. Этот дурацкий выпускной вечер в доме их одноклассника только все испортил — тогда они все напились и праздновали начало летних каникул. Лучше бы не было этого вечера, из-за которого он потом плакал все каникулы и в окончание придумал свой глупый и абсолютно не работающий план-тактику, чтобы отделаться от чувств к парню, которому не нравятся другие парни. Ведь тогда, год назад Мин Юнги сказал, что скорее подснежники зацветут в мае, чем он сможет ответить взаимностью Хосоку, который так по-глупому признался в том, что влюбился в него с самого первого мгновения, как зашел в класс, с самой первой минуты знакомства, с самого первого звука голоса, с самого первого взгляда. Хосок, глядя на Юнги теперь, едва ли держится на ногах. Удивительно, как он находит в себе силы стоять вот так, напротив него и как ни в чем не бывало улыбаться. — Да не за что, — Юнги усмехается, потирая губу, — было весело… и… И совсем непонятно, странно и необычно — особенно, когда пальцы Хосока случайно задели его собственные. Ведь так уже было год назад. На этом дурацком выпускном, когда все пошло наперекосяк. Они тогда напились и случайно остались вдвоем в спальне — потом-то Юнги и понял, что это не было случайностью. Хосок выжидал удобный момент. А потом взял его за руку и так мило и смазано что-то лепетал, что Юнги даже не сразу понял, что ему признаются в любви. Впервые в его жизни, вообще-то. Но Юнги нравятся девчонки. Слова Хосока были полной глупостью — он не из тех, кто будет что-то чувствовать к парню, пусть этот парень и вполне себе хороший человек: скорее подснежники зацветут в мае… А еще глупость это незаметно смотреть на Хосока на уроках и каждый раз замечать, что он рисует цветочки на полях тетради. Глупость каждый раз подслушивать его песни из наушников и его тихое пение. Глупость отказываться от его кексов — только потому что Юнги все еще чувствует вину за то, что тогда сказал ему о дурацких подснежниках. Глупость вставлять наушники в уши, но не включать музыку, а слушать его голос на переменах и надеяться, что Хосок с ним заговорит — и глупость каждый раз расстраиваться, когда Хосок виновато опускал голову рядом с ним и попытался скрыться с его глаз. Глупость хотеть прикасаться к его ярким мягким свитерам и глупость прятать собственное сердцебиение между складок одежды, когда Чон Хосок рядом. Глупость не общаться с ним, потому что общаться с ним хочется больше всего. Потому что ему… нравятся девчонки. А влюбился он, похоже, в мальчишку. Чон Хосок возвращает его обратно легким похлопыванием по плечу в этот далекий район на окраине, где пахнет полями и сельской местностью. — Правда, спасибо, — тихо говорит он, глядя в глаза. — Я бы даже с лестницы не смог спуститься без тебя, а теперь и «Дон Кихот» добрался до дома. Мин Юнги стоит будто намагниченный зачарованный наэлектризованный; он запрещает себе думать о таких вещах, но у него едва ли получается… уходить-то он не хочет. — Я пойду, — Юнги мягко отдаляется от руки Хосока, отводя взгляд в сторону, прикусывая нижнюю губу: сердце трещит и раскалывается, но он ни за что в жизни не признается себе в том, что… хотел бы, чтобы Хосок наклонился и, едва опустив руку на его израненную кисть, выдохнув… — поздно уже, — прерывает он свои мысли, сглатывая. — Зайди хоть лицо умыть, ты же в кровище, — смеется парень, осматривая Юнги, — тем более… я на пятом этаже живу… и лифт не работает… сумок много… — почти игриво тянет, улыбаясь.

***

— Что?! Кто?! Сейчас?! — бабуля срывается с кресла, нащупывая свои бигуди на голове, — ты чего не предупредил? Гости! А я в халате драном! Ты чего! — женщина суматошно перемещается по комнате, не зная за что ухватиться, — я же не пылесосила, все в пыли, дома бардак! — Бабуль, — тихо шепчет Хосок, выглядывая из-за двери в прихожей, — да это мой… одноклассник! Мы только чай попить!.. Не беспокойся я сам могу вскипятить воду в чайнике!.. — Так ведь это ж… как! — хватается за сердце, — вам ведь кушать надо! Давайте я вам еды наложу, там еще суп! И кимчи в холодильнике! И пирожки! Может вам свинины пожарить! Вы же хлюпенькие, вам кушать надо! Ты вообще органа лишился, тебе восполнять нужно! Ах, почему ты мне не сказал? — женщина подлетает к зеркалу, поправляя очки и халат. — Я ведь это же… ну как же так, Хобичка!.. Позоришь меня, я ведь!.. Надеясь, что Юнги не услышал это позорное «Хобичка», Хосок застывает, медленно выдыхает: — Ты ведь вообще можешь не выходить, мы тихонько на кухне посидим… — Стесняешься меня, да? Ну, конечно, кому нужна старая бабка!.. — хлопает себя по боку, — вот такая благодарность да! Я ведь к тебе в больницу каждый день ездила, а ты!.. — она вдруг меняется в лице, — там… кстати, как там… этот… твой доктор? — игриво усмехается, — спрашивал обо мне? Он же разведен, да? — Бабу-у-у-ль!.. — Все, отстань, не буду я к вам лезть… — отмахивается, — телевизор лучше посмотрю, раз не хотите видеть меня, — показательно садится в кресло обратно, делая вид, что ей совсем неинтересно, — что за одноклассник-то? — М-м-м… — долго тянет, поджимая губы, — Мин Юнги… Бабушка Юнли вдруг долго и пронзительно смотрит на внука — потому что бабушка Юнли знает многое о жизни… и многое понимает. Лишь слабо улыбается: — Иди уже, горе ты мое луковое, рис в рисоварке, если проголодаетесь… Юнги выходит из ванной почти обновленным — ему казалось, что раны куда серьезнее, на деле же оказалось, что лишь едва содралась кожа на костяшках, хотя губа все же распухла: родители точно не обрадуются… На крохотной кухне приоткрыта дверь балкона, а на столе уже стоит кружка, печенье, пирожки, кексы… клубничные кексы. Он сглатывает, проходя, до сих пор не будучи в состоянии понять, что же это с ним творится такое. — Тебе чай черный или зеленый? — Чон неумело управляется левой рукой, — может… кофе? — Кофе… если можно, — совсем скромно подает голос, неловко застывая на месте, — со сливками, если есть… и побольше сахара… хотя, я сам сделаю, — вдруг меняется он, подходя ближе — наверняка парню совсем неудобно заниматься всем этим. — Нет, нет, нет! — настаивает Хосок, пытаясь спиной отгородить Юнги от кружек, — ты же гость!.. Я тебе обязан! Да и вообще!.. Ты столько сделал!.. Так что просто садись и…и все! Мне наоборот нужно учиться жить с одной левой рукой, поэтому… — Да ну давай я хотя бы сливки достану… или сахар?.. — Я говорю, садись! — Ну, мне несложно! — Юнги! — Хосок! — Тук-тук-тук! — громко подает голос Юнли, осторожно приоткрывая двери и заглядывая внутрь: парни, словно перепуганные зверьки, вдруг застывают, осторожно глядя на источник шума. — Я тут это… подумала… Привет, Юнги, я — Юнли. Ого у нас имена созвучные, здорово! — хихикает она. — Здра…сте… — Ба!.. — Я тут подумала, — она чуть выпрямляется в проеме, но не заходит на кухню, — ну чего вы этот чай, ну… у меня вино есть! — она округляет глаза, пальцами отмеряя пару сантиментов, — красное полусладкое. Ну сок! — Бабушка, мы — школьники! Ты чего! — Ну чуть-чуть, ну, Хоби! — она хмурится, — ну чего ты, даже в церкви чуть-чуть вина дают, ну кровь Христа, ну ради всякого святого!.. — Моя бабуля — богохульница! — почти шипит Хосок, — это же не евхаристия! — Ну ка-а-апельку! Ну что ты, может, Юнги хочет? Юнги, ну хочешь же? — Нет, — парень хихикает, чуть глядя на покрасневшего от неловкости Хосока. — М, какие неинтересные! — фыркает, — я вот в ваши годы… эх… мне бы ваши годы… — Бабуль! — Все, ухожу, ухожу! — она прикрывает дверь, — но если захотите, — подмигивает, — вы знаете, где меня искать… Дверь с той стороны захлопывается, и Хосок с облегчением выдыхает, замечая довольное и раззадоренное лицо Юнги: — Хоби… — улыбается, — Хоби-Хоби… — смеется он, пока уши Хосока краснеют. — Если еще раз назовешь меня так… — цедит сквозь губы. — То что? — почти играется. «То мой план окончательно рухнет, и поток моих чувств к тебе снесет тебя с ног, и ты задохнешься от того, сколько всего разного я к тебе чувствую. Огромная плотина, которую твое «Хоби» может подорвать с потрохами и все тут к чертям затопить. Не играй со мной!» — ноет в мыслях парень, прикусывая нижнюю губу. — Прости, — Юнги, кажется, понимает в эту секунду все. — Ты чего? Все… все в порядке, просто… Чайник на плите закипает. Хосок отвлекается, незаметно благодаря кипящую воду за возможность перевести тему, ведь еще немного, и он, вероятно, сдаст себя с потрохами. А так нельзя. Запрещено. Он сам себе запретил. Юнги выдыхает, переводя взгляд. Голова у него кружится. Все это так странно. Разве это может быть правдой? Ну… то, что он чувствует? И, кажется, они оба понимают, что этот разговор должен состояться. Юнги выходит на балкон, потому что на кухне становится почему-то слишком душно. Прислонившись к стене, он смотрит на город перед собой — Сеул все так же перед ним. Все так же далеко. Крохотный городишко сияет блеклыми лучами уличных фонарей, опоясывающих кривенькие нестройные улицы. Где-то в центре светится торговый центр да пару высотных зданий — чуть правее та самая больница, из которой они с горем пополам добрались. Все это далеко, но очень четко просматривается. Что же прямо тут, под сердцем? Не увидеть. — Прости меня, Юнги, — слышится голос над ухом, и Юнги даже не поворачивается, — но ты, наверное, и сам понимаешь, что… прошел год, и я… Слова совсем-совсем не ложатся на язык. Хосок хочет ударить себя по лбу за то, что вообще затеял этот разговор — попили бы чай, посмеялись бы да разбежались. Но клокочущее чувство решило вытолкнуть из него всю дурь. Зачем опять сдирать корочку только что зажившей раны, ковырять ее, чтобы она опять кровоточила?.. — Я только сейчас нахожу в себе силы, чтобы извиниться, — продолжает он, спускаясь с порожка на пол балкона. — Извиниться? За что? — не понимает Юнги, продолжая глядеть перед собой. — За то, что… заставляю чувствовать тебя вину каждый раз, когда ты видишь меня. Я не должен был тогда вываливать на тебя свои чувства, — сглатывает, — ты… ты ведь никак не можешь на это повлиять. И я думаю, что тебе некомфортно в классе из-за меня… Я же чувствую, как ты напряжен, когда я рядом… все потому что… я… прости. — Ты просишь у меня прощение за то, что чувствуешь? — Юнги находит в себе силы, чтобы повернуть голову. — Мне кажется, что тогда… почти год назад…я как будто возложил на тебя ответственность, признавшись. Как будто бы, это тебе с этим нужно что-то делать, а не мне, как будто бы это твоя проблема, а не моя… Я… я бы хотел, чтобы этого всего не произошло тогда. Хотел бы стереть тот вечер и опять с тобой общаться так, как будто ничего не было. Быть друзьями с тобой… мне нравилось быть твоим другом. Я все испортил. Но глупо делать вид, что ничего не было, — он прикусывает губу, прислоняясь к ограждению балкона напротив Юнги. — Я правда изо всех сил стараюсь… решить эту задачку, Юнги. Не знаю, захочешь ли ты… дружить со мной, зная что… «Я бесконечно и до сих пор влюблен в тебя так сильно, что энергией, которую я вырабатываю, просто глядя на тебя, можно питать два китайских города целый год без подзарядки» — Но, поверь, я правда стараюсь сделать так, чтобы… «Не любить тебя больше? Ты слышишь самого себя, Хосок?» — Хо…сок… — прерывает вдруг Юнги, закрывая глаза… Дышать тут и правда нечем. У Юнги кружится голова, когда он слышит пронзительное:«Признайся себе, признайся себе, признайся себе». Признаться себе в чем? — Я правда пойму, если ты не захочешь со мной больше общаться, — быстро тараторит парень, — сделаю так, что ты меня даже перестанешь в классе замечать, я… — Ну и что ты во мне нашел? — грустно усмехается Юнги, поджимая губы, — я ведь… гадкий, грубый, вредный, ворчливый. Я совсем не такой добрый, как ты. Это я должен извиняться перед тобой. — Тебе-то за что? — боязливо приподнимает голову, — ты… я наоборот тебе благодарен, ты… ты очень мягко обошелся со мной… в смысле… ты мог высмеять меня, издеваться надо мной, всем разболтать, но ты… ты всегда… добр ко мне. —«Скорее подснежники зацветут в мае, чем я отвечу тебе взаимностью, Чон» — цитирует Мин самого себя, — разве это не самое ужасное, что можно сказать, когда тебе признаются в чувствах?.. — Юнги… — вздыхает, — неужели это волнует тебя?.. Я же говорю, ты не должен испытывать вину за то, что чувствую я, и за то, что ты не можешь контролировать… Но Юнги прав: тогда было больно. Очень больно. Хоть он все и понимал и не мог осуждать Юнги, но у этих треклятых подснежников будто выросли шипы, которые каждый раз пронзали Хосока, стоило ему вспомнить эту фразу. А вспоминал он ее часто. Каждый день. — Я… — почти хнычет, — я могу это контролировать… В том смысле, что… Юнги сбивает. Теперь вместо: «Признайся себе, признайся себе, признайся себе», он слышит еще и: «Признайся, что тоже…» Юнги понимает, что дрожит — ни то от вечерней прохлады, ни то от испуга. Поднять свою голову и свои глаза все равно, что своими двумя сдвинуть с места Боинг-777. Сказать слово так же невыносимо трудно, как и взобраться на Эверест без подготовки. «Давай, Юнги, признайся, скажи вслух…» Но слова никак не залезают на язык, никак не ложатся на губы, поэтому он отчего-то делает шаг вперед, почти вплотную к Хосоку, хватая его руку. Тот, испуганный, с легкостью дает Юнги делать с собой все, что угодно — и рука Хосока, прижатая ладонью Юнги, вдруг оказывается на его грудной клетке. И Хосок застывает. Он чувствует, что сердцебиение Мин Юнги такое же быстрое, сбивчивое, громкое, горячее, как и его самого. Он ощущает, насколько горит его рука, и как сильно дрожит его взгляд и нижняя губа: Мин Юнги страшно — наверное, впервые Хосок видит его настолько испуганным. Юнги опускает свою руку, но Хосок не отдаляет ее от чужой груди — наоборот, лишь больше прислоняется, едва заметно сжимая пальцы и приоткрывая рот от удивления: подснежники ведь не могут зацвести в мае… — А они… зацвели, — Юнги шмыгает носом, будто читая мысли Хосока, небрежно пряча взгляд перед собой. Ему требуется очень много усилий, чтобы опять поднять свою руку и положить ее поверх руки Хосока. Он аккуратно сжимает ее, проталкивает свои пальцы меж пальцев Хосока и прижимает его к груди еще больше — пусть Хосок услышит все то, что говорит его глупое сердце. — Мне нравятся девчонки, — тихо проговаривает Юнги, закрывая глаза, — но влюбился я в парня… — В парня, значит? — горько усмехается Хосок, приближаясь к Юнги, — в Ким Сокджина из класса старше? Или Пак Чимина из класса младше? Может, в Намджуна из параллели? — Издеваешься? — смеется, кусая губу изнутри: голова кружится, когда он понимает насколько лицо Хосока близко. — Хочу услышать. — Мне нравятся девчонки, — уже уверенно говорит Мин, — но влюбился я в Чон Хосока. Знаешь такого? — Слышал про него. Говорят, придурок полный: кексики в школу таскает — думает, что таким образом может заставить цветы распускаться… — Хоби… Хосок застывает в сантиметре от губ Юнги, не веря в происходящее. Боязливо он подается вперед, и носы их соприкасаются — новое чувство мурашками пробегается по их телам. Юнги крепче сжимает свою ладонь на руке Хосока, что все еще прижимается к груди… Хосок слабо, плавно подается вперед, пока не находит чужие губы — небольшие, сухие, но такие горячие. Юнги с волнением выдыхает в этот первый поцелуй, чуть приподнимая голову, и тогда Хосок вновь ловит его губы, то разъединяя, то прикасаясь к ним вновь. Он целует Юнги, не осмеливаясь углубляться, не осмеливаясь прикасаться к нему, ведь до сих пор как будто кажется, что Юнги делает это из жалости. Но чужая рука вдруг начинает ощущаться на спине, и тогда Хосок вытягивает шею, чтобы захватить губы крепче. Хосок теперь состоит из зефира: все это ещё лучше, чем он мог представить. Юнги ведь на самом деле очень нежный, трогательный, тактильный; он мило выдыхает, притягиваясь губами и слабо проходясь пальцами по спине; он едва улыбается губами в губы, смущаясь. С трудом Хосок отдаляется, ловя взглядом Юнги, щечки которого вдруг зарделись, и теперь он выглядят невинным безобидным ребенком, который совсем недавно угрожал трем хулиганам расправой ножом. — Прости, — Хосок улыбается. — За что опять? — Прощу прощения авансом, — ведет большим пальцем по щеке, — я собираюсь зацеловать тебя всего до тех пор, пока ты не посчитаешь, что сознаваться мне в своих чувствах было неудачной идеей, и ты возьмешь свои слова назад. — Тогда ты меня тоже прости, — он оставляет маленький неловкий чмок в губы, отдалась, — я собираюсь сделать все то же самое, только в троекратном размере: чтобы извиниться за каждый день этого года, пока ты думал, что твои чувства ко мне — это ошибка и проблема. — Кстати, да. Ты мне должен! — Готов начать выплачивать долг прямо сейчас, Хоби, — выпрямляется, начиная льнуть к губам, — а потом пойдем собирать подснежники…