irritation

кэйа раздражает. дилюк поначалу считал, что это просто привычка отвечать надменно и с холодком на «остроумные» замечания капитана кавалерии, оставшаяся после их затяжной холодной войны. даже после того, как старые раны обиды и горечи затянулись на сердце, оставив после себя уродливые белесые шрамы с неровными краями, дилюк знал, что они не сойдут никогда, сколько бальзама на душу ни лей, они останутся вечным напоминанием о мрачных событиях их общего прошлого. просто привычка злобно сверкать глазами из-под рыжей челки на любую попытку нарушить его личное пространство, да щериться на ничего не значащие похлопывания по спине и добродушные улыбки. это просто привычка, уверял себя дилюк, и раз за разом выпроваживая напившегося в сопли кэйю из таверны, собственноручно доводит его до постели, чтобы убедиться, что эта прилипчивая пьянь не замерзнет до смерти в какой-нибудь мондштадтской канаве. это просто привычка, в конце каждого патруля проверить одним глазом, не влип ли кэйа в очередные неприятности, спит ли он, беспокойно растянувшись прямо на письменном столе посреди отчетов для джинн. дилюк думает, что это все берет корни еще в детстве, когда отец наставлял, что они теперь братья, а братья всегда присматривают и заботятся друг о друге. особенно, когда они остались одни друг у друга. даже после всего, через что они прошли, дилюк как никогда ощущает негаснущую связь между ними и принимает эту связь. но это не значит, что кэйа перестает его раздражать. раздражает его дурацкая манера заигрывать с каждым встречным-поперечным, обольстительно улыбаться и кокетливо заправлять пряди за ухо, растапливая чужие сердца, заставляя раскрывать все карты и сдаваться без боя. кэйа легко играется словами, тщательно подбирая нужные, словно ключи к замочной скважине от любых дверей. заразительно и громко смеется, очаровательно морща нос. всегда в благостном расположении духа, всегда готовый подставить плечо, закрыть спину. друг для всех и ни для кого одновременно. беспечный, беспардонный, бесстыдный. раз-дра-жа-ю-щий. — какие же мысли снедают господина дилюка, что он весь вечер сидит мрачнее тучи? дилюк теряет нить мысли и переводит недовольный взгляд на небрежно облокотившегося локтями на барную стойку кэйю. каждую пятницу он привычно сидит в таверне до самого закрытия, опустошая дилюковские винные запасы «полуденной смерти», чтобы уйти вместе с ним ближе к рассвету. кэйа называет это «братскими посиделками», дилюк же отфыркивается и про себя величает это «дожить до утра и не сдохнуть от чрезмерного внимания кэйи». потому что обычно он где-то далеко, почти на периферии, занятый делами ордо фавониус, а в такие вечера кэйа достаточно близко, чтобы заставить терять рассудок. потому что его слишком много. потому что сидит так близко — только руку протяни и зароешься пальцами в густые вьющиеся волосы, потому что смотрит пристально, неотрывно, с хитринкой, так, что хочется ударить, только не понятно, ладонью наотмашь или губами губы. потому что улыбки не пропитаны фальшью и насмешкой, но довольством от того, что дилюк смотрит в ответ долго и тяжело, но не без ответного интереса. кэйа прикасается, редко, ненавязчиво, но очевидно намеренно задевая пальцами чужие, и это на удивление больше будоражит, чем бесит. кэйа всегда приковывает к себе взгляд. стягивает меховую накидку, расстегивает рубашку до середины груди, обнажая больше смуглой кожи, чем положено правилами приличия, лениво, но сладко потягивается, расправляя широкие плечи и прогибаясь в пояснице. в такие моменты дилюку хочется натянуть на лицо маску строгости и холодности, отчитать кэйю, отвернуться, но все, что он может — это пялиться-пялиться-пялиться, пока пальцы не начинает жечь огнем от желания дотронуться до покрытой ровным загаром кожи, исследовать каждую паутинку шрамов на чужом теле. хочется подхватить под бедра, плотно обтянутые брюками, усадить на стойку и вклиниться между длинных стройных ног, чтобы было удобнее расстегнуть и отбросить к чертям собачьим рубашку, заползти горячей рукой под ремень. хочется согреть собой, изнутри и снаружи, растопить, вплавить в себя, чтобы было «мы», а не «я» и «он». кэйа без труда читает его желание в глубине расширенных зрачков. оно у них одно на двоих. им было слишком холодно поодиночке, но теперь они тают вдвоем. они кружат друг против друга, как на дуэли, выжидая, кто нанесет удар первым. что ж, дилюк никогда не отличался терпеливостью в подобных вопросах. потому что нет ничего правильнее, чем перегнуться через стойку, сгрести в кулак ворот расстегнутой рубашки и поцеловать приоткрытый в удивлении рот глубоко и сладко, раскатывая по языку терпкое вино и чужой довольный стон. они оба давно и надолго увязли в друг друге, друг с другом, но в этот момент, когда наконец-то сделал то, что хотел годами, в груди тепло щекочет удовлетворение и трепет. оторваться от сухих теплых губ кажется невозможным, но дилюку хочется ближе, теснее, впечататься грудью в грудь, вжаться в чужой пах своим, согреть ладонями тонкую талию. на секунду теряя чужое тепло, он легко перемахивает через стойку, и кэйа тут же притягивает его к себе за ремень, вплетая пальцы в тугой хвост на затылке, словно оголодал по чужим прикосновениям за те жалкие мгновения, пока они были разъединены. его пальцы нетерпеливо бегают по застежкам и пуговицам, пока дилюк самозабвенно ловит чужие выдохи губами. — ну ты конечно и тормоз, господин дилюк. я тебе все намекаю, а ты никак не поймешь. я уж думал, что бы мне такое сделать, чтобы ты собрал яйца в кулак и трахнул меня наконец, — кэйа пытается звучать насмешливо, но его дыхание сбито к чертям, руки подрагивают и взгляд плывет. дилюк бы усмехнулся довольно от мысли, что вечно собранный капитан кэйа плывет в его руках мягким воском, если бы его самого не вело от возбуждения как юнца. тело двигается словно по сценарию: подсадить и опрокинуть кэйю на стойку, стянуть с плеч мешающую рубашку, оставить горячечные поцелуи везде, где может дотянуться. контроль утекает песком между пальцами от чужих глухих постанываний. — сними перчатки, — пыхтит кэйя между требовательными поцелуями, — хочу кожей почувствовать, какой ты горячий. дилюк тут же, послушно прихватив зубами край, стягивает с рук перчатки, и оглаживает чужой член через плотную ткань брюк. кэйа шипит от контакта через зубы и пытается прижаться пахом плотнее, получить больше нужного трения, но дилюк отстраняет руку, не давая поймать за хвост желанное удовольствие. не один капитан ордо фавониус может дразниться. — ну ты и засранец, дилюк. — посмотрим, что ты скажешь, когда будешь скулить от моего члена. — вау, как самоуверенно. — учусь у лучших. кэйя все еще раздражает, знаете. только вместо удушающего чувства тихого бешенства, дилюк ощущает только игривость и безобидное желание сострить в ответ. он бы с радостью подразнился еще, заставил бы кэйю материться сквозь зубы и просить большего, но у них еще будет время для таких игр. сейчас он просто хочет доставить им обоим удовольствие. избавляться от брюк всегда непросто, но дилюк, сдержав в себе порыв просто разорвать ткань, справляется с чужим ремнем и стягивает чужие штаны вместе с бельем. оставляет поцелуи с укусами на внутренней стороне бедра, всасывает нежную кожу до красноты, зализывает, собирает ладонями мурашки с дрожащих бедер. красиво. кэйа заламывает брови в отчаянии и судорожно дышит через рот, требует поторопиться, потому что уже просто невозможно. дилюк его понимает, ему тоже хочется до красных пятен перед глазами. но он медлит, подготавливает, неторопливо растягивает, чтобы быть уверенным, что не причинит боли. а кэйа гнется прутом ивовым, толкается навстречу пальцам сам, ему все равно на боль, она мимолетна, пройдет — и как не бывало. лишь бы скорее, лишь бы ближе. он встречает долгожданное ощущение головки, прижавшейся ко входу с отчаянным стоном. — клянусь, если ты сейчас же не войдешь, мы поменяемся местами и я сделаю все сам, — рычит он, виляя бедрами в тщетной попытке насадиться. дилюку его потуги доминировать кажутся забавными. — может, в следующий раз, — с этими словами он толкается, слитным плавным движением, без резких рывков и кэйа встречает его движение на середине, насаживаясь почти до конца, и стон с его губ слетает почти с облегчением. он тут же скрещивает ноги у дилюка за спиной, словно боится, что тот куда-то исчезнет. дилюк на это движение лишь нежно берет чужое лицо в ладони, целуя сладко, трепетно. и наконец-то двигается. начинает с мелких, частых толчков, чтобы потом неожиданно толкнуться глубоко, ярко, до звучного шлепка кожи о кожу, чтобы опять вернуться к поверхностным отрывистым движениям. смена глубины и ритма заставляет кэйю стонать протяжно и жалобно на одной ноте, взвизгивая на неожиданных глубоких толчках. на ресницах собирается непрошенная влага, ему так хорошо, дилюк делает ему так приятно, что хочется кричать, потому что эти чувства просто невыносимо держать в себе. хочется взмолиться электро архонту и попросить запечатать этот момент в вечности. дилюк не дает, дилюк спускает его с небес на землю мощными размашистыми толчками точно в простату и ладонью, плотно обнимающей головку. и кэйа рассыпается, расплывается талым снегом, судорожно сжимаясь на члене, пока дилюк в несколько рваных движений не догоняет свой оргазм. приятно дышать друг другу в губы, сцеловывая негу и нежась в тепле друг друга. — значит, в следующий раз ты дашь мне себя объездить? дилюк закатывает глаза, но не удерживает наползающую на губы улыбку. — только если хорошо попросишь.