Другая сторона

Он немногое помнит. Помнит свое имя, помнит маленького мальчика, помнит и второго, правильного мальчика. Смутно помнит зеленые стебли цветов, роскошную пустую квартиру и, почему-то до странного ярко: звездные россыпи, ощущение всепоглощающей любви, музыку космоса и звездную пыль в ладонях. Пыль и сейчас ощущается на подушечках пальцев, как что-то реальное, настоящее. Еще он помнит красивый черный автомобиль и много-много книг. А когда видит Азирафаэля, вспоминает и его. Урывками, кусочками, неясными образами, но вспоминает. Он твердо уверен в нескольких вещах: это ангел, он знает его с начала мира, и ангел еще не помнит его. — Я — Азирафаэль, — говорит ему ангел, явно сомневаясь в собственных словах. Протягивает руку, — мы знакомы? Кроули кивает ему. — Кажется… кажется да. Я — Кроули. — Кроули, — Азирафаэль смотрит задумчиво и немного расстроено, — Кроули… Кроули… почему-то мне кажется тебя зовут не совсем так… или… или же я звал тебя иначе? По-другому? Такое возможно? — Азирафаэль смотрит с надеждой. — Ты звал меня: дорогой, — неожиданно вспоминает Кроули, — и еще «мой мальчик»… и… — О! Дорогой мой! Ну конечно же, дорогой, — лицо Азирафаэля словно делается светлее. Он подается было навстречу, но останавливается. — Но где же мы? Что это за странное место? — он осматривается, — неужели мы здесь совсем одни? — Нет, вовсе нет, — быстро успокаивает его Кроули. — Но где же другие люди? Здесь ведь есть еще кто-нибудь… помимо нас? И тогда Кроули ведет его на прогулку, чтобы показать остальных. — Это Натали, — говорит он, останавливаясь напротив ультрасовременного небоскреба, указывает на девушку, сидящую на скамейке, — она тут примерно две недели. Натали черноволосая, печальная, большеглазая. Все время молчит. Натали безучастно окидывает их взглядом, задержавшись на Азирафаэле, а затем отворачивается. Кроули проводит своего ангела дальше. В бар, в стиле старых американских вестернов. Двери в виде «крыльев летучей мыши», на уровне груди. Опилки на полу (хотя никто из местных и не употребляет жевательный табак). В углу древнее пыльное фортепиано, на котором некому играть (Кроули иногда играет на нем, будучи пьяным, но утром предпочитает об этом не помнить). Вместе с Азирафаэлем они проходят внутрь. — Эштон. Был здесь сколько я себя помню, — Кроули морщится, кивая в сторону бармена за низкой стойкой из темного дерева. Он не уверен в точности своей памяти. Эштон почти старик, лицо прорезано морщинами. Эштон кивает им, не отрываясь от полировки бокалов. Кроули никак не может запомнить, как именно выглядит его лицо. Имеет ли это значение? Он идут дальше к небольшому коттеджу на ухоженной лужайке. — Ванда, — представляет Кроули дамочку лет пятидесяти, круглую, маленькую, с короткими седыми волосами. Судя по мимическим морщинкам, раньше Ванда любила смеяться. Сейчас Ванда смотрит сквозь них, сухо здороваясь. Кроули показывает Азирафаэлю Стэна, неухоженного, нескладного, высокого подростка, живущего в бунгало на пляже. Билла, смахивающего на алкоголика. Билл занимает трейлер на стоянке. Аманду, уверенную в себе, ухоженную блондинку. Аманда знает, что она нейрохирург, и потому (или есть другая причина?) ее домом здесь стал госпиталь. По вечерам все местные собираются в баре у Эштона, каждый по своим углам, со своей историей, со своей памятью, которую невозможно собрать полностью. И, иногда, если вечер достаточно длинный, а алкоголя — много, они говорят друг с другом. Рассказываются свои истории. Обрывки. За госпиталем они останавливаются. — Дальше я еще не ходил, — сознается Кроули, немного смущаясь. Он не помнит, как давно он тут, но знает, что вполне мог бы успеть исследовать куда больше. — Здесь у каждого есть дом... — начинает было Азирафаэль, растерянно. И молчит. Кроули смотрит по направлению его взгляда. Он видит пыльный приземистый книжный магазин и точно знает, чье это жилище. Кроули не уверен, был ли магазин здесь и раньше, оставаясь неприметной, никому не нужной частью пейзажа и ожил, только при появлении потенциального жильца? Или же он возник здесь одновременно с Азирафаэлем? Как бы то ни было, сейчас магазин здесь и Азирафаэль выдыхает с облегчением, опускает руку, которой держал Кроули под локоть и поспешно ретируется, прощаясь. Ему нужно время, — думает Кроули. На душе как-то горько. Он же не рассчитывал на приглашение? Он же не мог рассчитывать на это всерьез? Ты — демон, а я — ангел. Мы не друзья. **** В его собственном жилище пусто, чисто и практически нет мебели. Лишь под потолком сушатся связки трав, потенциально пригодных для приготовления волшебных зелий, да горит огонь в гигантском камине. Напротив камина аскетично узкая кровать, а у стены широкий стол из неструганных досок, на котором сиротливо жмутся колбы разного размера и небольшой медный котел. Все вместе выглядит как дом алхимика или колдуна. Или монаха. Кроули ложится на кровать, не раздеваясь, и долго-долго смотрится в потолок, безучастно разглядывая небрежные пучки зверобоя и душицы, длинные листья крапивы и небольшие аккуратные связки мяты. Он смутно помнит, для чего эти травы нужны. Как собирал их — не помнит вовсе. **** Азирафаэлю понадобится три дня, чтобы прийти к нему домой. Кроули не задумывается, как именно тот нашел его. В здешнем мире это совершенно естественно. — Что с нами произошло? — спрашивает Азирафаэль воинственно, — все эти люди, все это… Что это такое? Кроули пожимает плечами. — Я полагаю: мы умерли, — говорит он безучастно. — Что… что ты такое говоришь, дорогой? — спрашивает Азирафаэль беспомощно. — Мы умерли, — повторяет Кроули, — а это все — наше посмертие. Азирафаэль стоит и смотрит на него, расширенными от ужаса (изумления?) глазами. Он словно ждет, что Кроули признает, что все это дурацкая шутка и есть какое-то другое (нормальное) объяснение. Кроули смотрит в его глаза и очень-очень хочет солгать ему. Вместо этого он произносит: — Мне жаль. Я побуду там пока, — он кивает в сторону двери, — прогуляюсь немного. И тихонько выходит, оставив Азирафаэля в своем доме. На улице прохладно и свежо. На небе стягиваются грозные темные тучи, предвещая дождь. Кроули опускается на траву, прислоняется к стене и закрывает глаза. Мертвые не спят. Но для него правила никогда не имели особого значения. **** — Может быть это такое наказание? — предполагает Азирафаэль через пару дней. На его волосах собирается пыль. — Наказание? — переспрашивает Кроули. — Я помню, как был влюблен в тебя. А это запрещено. Не смотри так, я твердо уверен в этих воспоминаниях. — Ты… что? — Был влюблен в тебя, — повторяет Азирафаэль твердо. Трещинка внутри ноет и ноет, разрастается. — Я… демон. Я не способен любить, — с трудом отвечает ему Кроули, и эти слова подобны камням, холодным и мертвым, тем, что никогда не станут звездами. — Разве? — спрашивает Азирафаэль. — Разве ты не отличался всегда от других демонов? Кроули качает головой. — Есть только... обрывки воспоминаний. Остатки того, что ампутировали. Я помню, как это было… любить. Но больше не способен к такому. — И что же ты любил? — спрашивает Азирафаэль заинтересовано, — Ее? — Звезды, — говорит Кроули и говорить об этом все еще больно, — я любил звезды. Он не говорит: я думал, что любил тебя. Потому что на самом деле он никогда об этом всерьез не думал. Это никогда не было по настоящему реальным. Таким как сейчас. — Если мы действительно умерли, мы никак не можем быть вместе. Это абсолютно исключено, — уверенно говорит Азирафаэль. — Но почему, — слова падают будто камни, тяжелые, холодные, — почему ты считаешь, что мы не можем получить одно посмертие на двоих. Раз ты… любил меня? Ну знаешь… как в твоих книгах: тот, кто любит разделит участь того, кого любит? — Но разве в жизни это работает? — спрашивает Азирафаэль, — разве кто-то учитывает, кого ты любил при жизни? — А разве Она не милосердна? Азирафаэлю нечего ему ответить. **** Через неделю ночной дождь приносит с собой трупики мелких тварей, склизкие, влажные, местами разъеденные водой до дыр. Белесые от воды лягушки, мелкие змейки, с желтоватыми брюшками, рыбы с пустыми глазами, вырванными кое-где жабрами. Кроули едва не наступает на дохлого тритона, чертыхается, оскальзывается и идет искать грабли. Весь день Азирафаэль думает о чем-то, ходит странный, будто погасший еще больше обычного. Кроули убирает с травы белесые тельца мертвых змей и жаб, собирает их вилами, скидывает в большую кучу. Потом носит в кучу хворост, сухую траву. Касается пучка травы кончиком пальца и поджигает. Он не уверен, что это вообще загорится, но загорается мгновенно и тут же начинает чадить черным дымом. Под вечер Азирафаэль что-то все же придумывает, подходит к Кроули, знаками велит следовать за собой. — Ты демон, а я ангел, — говорит он Кроули что-то, что тот уже слышал когда-то, и почему-то от этих слов в груди немедленно начинает ныть странное. Азирафаэль смотрит на него, будто ждет какого-то ответа. Потом нетерпеливо дергает за рукав, привлекая внимание, поясняет: — Я — ангел, ты — демон. Мы не можем умереть. Мы — бессмертны. Кроули пожимает плечами: — У людей есть свое посмертие. Может быть есть и у нас? Вот… такое… — он кивает на свой костер из рыбы и жаб, источающий зловоние. — У нас не может быть одно посмертие на двоих, — уверенно спорит Азирафаэль, — мы же разные виды. И даже если может, что тут делают люди? Кроули нечего ответить на это. — Но где мы тогда? — спрашивает он. И теперь молчит Азирафаэль. — Мы — бессмертны, — говорит Кроули осторожно. Азирафаэль с надеждой поднимает глаза, — но смертны наши тела. Азирафаэль прижимает пальцы к вискам, потирает, словно избавляясь от неприятных ощущений, которые не способен испытывать физически. — Если наши тела умрут, мы получим новые? Верно же? А до того момента, отправимся каждый по своим инстанциям. Не сюда. Совершенно точно это не выглядит как рай. — Что если… — Кроули говорит медленно и мягко, стараясь не слишком шокировать, — что если нас туда не пускают? — Это… это невозможно. Разве демоны не умеют вселяться в людей? — Азирафаэль впервые выглядит реально напуганным, словно допустившим мысль, что Кроули может быть прав. — Что если мы блокированы? — продолжает Кроули безжалостно, — что, если мы не способны больше вселяться? Или вернуться в ад и рай. Азраил мог забрать и нас. — Я тебе не верю, — бросает Азирафаэль высокомерно и уходит прочь. Кроули проглатывает слова о том, что рад разделить посмертие со своим другом. Никому не понравится такое посмертие. Как и его компания. Даже не смотря на громкие слова о любви. Даже не смотря на них. **** Через месяц исчезает Натали. Это происходит, когда Азирафаэль, будто ощутив что-то вытаскивает его на прогулку. Это происходит практически мгновенно. Вот они кивают Натали, и она кивает им в ответ, привычно безучастная ко всему. А потом она кричит. Кожа с лица стекает. И вся она будто утекает, просачивается сквозь землю. Ее дом, все, что было рядом с ее домом, ее небоскребы, растворяются в воздухе, вслед за ней, не оставив даже дымки или осколков. Кроули это ужасно напоминает что-то. Они стоят рядом, бок о бок, и Азирафаэль хватается за его руку. — Дерьмо, — только и может произнести Кроули, — что, черт возьми, это было? — Это… не посмертие, — говорит Азирафаэль хрипло, озвучивая его мысли, — это лимб. Что-то типа лимба. Но что могло случится? Что могло случится… с нами? — Я не знаю. — Она… там, на земле, она окончательно умерла и попала в ад? — спрашивает Азирафаэль. — Я не знаю, ангел, — говорит Кроули. Но… но черт возьми, это очень похоже на правду. Да, он не помнит большую часть своего прошлого, но помнит, как Натали рассказывала о себе в баре у Эштона. Ребенок. Она убила своего новорожденного ребенка. Она его никогда не хотела. Она ненавидела его отца. Есть правила, и есть наказания за нарушение. Кроме того, зачем вообще было его оставлять? Люди же изобрели аборты, верно? — С нами будет тоже самое? — Азирафаэль, конечно же, привычно беспокоится о себе. — Я… — Кроули хочет было сказать: я не знаю, но осекается, глядя во встревоженные голубые глаза. Может ли ангел попасть в ад? — если есть ад, должен быть и рай, верно? — говорит он. Азирафаэль смотрит настороженно и молчит. — Все неправильно, — говорит он наконец, — здесь все неправильно. Должен быть какой-то ответ… очень простой… Кроули отпускает его руку, неожиданно для себя. — Ответы не всегда есть, ангел, — говорит он непривычно грубо. По правде говоря, ответов практически никогда нет. **** Через полгода (полгода? Кроули не уверен) исчезает Аманда. С ней все не так, как с Натали. С ней все даже красиво. Будто в какой-то сказочной истории или кинофильме. — Аманда видит указатели, — как-то вечером хмуро говорит им Эштон, привычно протирая бокалы. В баре сегодня безлюдно, только Кроули с Азирафаэлем, да новенький, блондин в черном строгом костюме, который не помнит даже свое имя. — Указатели? Старик трясет головой раздраженно, скрывается за барной стойкой. — Без году неделя здесь, а уже видит указатели, — возмущается он. И наотрез отказывается рассказать что-то еще. Кроули не понимает. Он переглядывается с Азирафаэлем, который не понимает тоже. Естественно, они направляются к Аманде. — Указатели! — она выглядит крайне оживленно, — вот же, смотрите! Аманда указывает на пустырь за ее госпиталем, — зеленые буквы, вы же видите? Кроули честно смотрит и качает головой: — Нет, мы… — Почему ты еще здесь? — перебивает Азирафаэль. Впервые он выглядит искренне заинтересованным, участливым, — тебя зовут, но ты до сих пор здесь? Неужели тебе тут нравится? Аманда также искренне удивляется. — Это… это ужасное место! Я надеюсь вывести всех вас… моих друзей. — Не выйдет, — говорит Азирафаэль мягко, — здесь у каждого свой, отдельный путь. И тебе — пора. Кроули не спрашивает, откуда он знает. В конце концов ангелы должны знать такие вещи. Он смотрит, как Аманда поднимается. Узкие губы дрожат, словно она вот-вот заплачет. Короткие светлые волосы треплет ветер. — Но как я могу, — практически шепчет она, — я же всегда… спасала людей… — И будешь спасать, — говорит Азирафаэль твердо, — когда вернешься. А сейчас тебе пора. Она смотрит куда-то вдаль, за здание госпиталя. И, хотя она еще не сделала ни шага, Кроули видит, как крыша здания будто бы тает, делается прозрачной. Растворяется в синем небе. — Моя спальня, — почему-то она обращается к Кроули, не к Азирафаэлю, — когда я была маленькой, в моей спальне были такие же обои. Зеленые. Как этот указатель. Скоро позовут и тебя, я знаю. Чувствую. Не упусти его. Свой знак. Кроули кивает ей, слишком шокированный, чтобы ответить вслух. Аманда порывисто обнимает его, и быстро отстраняется. — Удачи, — произносит она твердо, — и прощайте. Она проходит за здание госпиталя, на пустырь. Здание продолжает таять, уменьшаться, растворятся в небытие. А когда от всего госпиталя остается лишь два полупрозрачных этажа, тает и Аманда. Совершенно не так, как Натали. Она будто превращается в свет, становится светом. Вот еще на поле виден сияющий солнечный столп. И спустя секунду ничего не остается. — Что ж, — говорит Азирафаэль, — думаю, мы сделали все, что могли. Кроули так не думает. Он вообще не знает, что думать. И потому просто соглашается. **** Дни идут за днями, одинаковые, серые. Дважды с неба падают лягушки и рыбы, которых Кроули уже привычно сжигает. Один раз это лангустины и кальмары. Азирафаэль собирает особенно крупные экземпляры и готовит их на пару с Эштоном. Кроули отказывается от приглашения на ужин, сославшись на важные дела, которых у него здесь априори быть не может. Но остальные действительно это едят и, как ни странно никто не умирает. **** Еще через несколько месяцев, возвращаясь из библиотеки домой, Кроули видит неоновую табличку, которой раньше никогда не замечал. Она до жути напоминает о чем-то (о ком-то), точнее напоминает ее цвет такой… необычный, яркий, фиалковый… На табличке надпись: входи. Табличка на ультрасовременном здании, которого (в этом Кроули точно уверен) прежде здесь тоже не было. Мейфейр, — всплывает в голове слово, значение которого ускользает. Кроули бежит обратно. Он приводит сюда Азирафаэля. — Ты… видишь это? — спрашивает Кроули осторожно, уверенный, что тот ничего не увидит. Ведь никто, кроме Аманды, не видел ее таблички. К его удивлению, Азирафаэль уверенно кивает. — Войдем? — спрашивает он просто. — Ну… можно попробовать, — Кроули действительно сомневается. Застрять здесь, с Азирафаэлем… может быть… это не так и плохо? Здесь есть книги и алкоголь, здесь есть люди, есть море. Есть конечно и неприятные мелочи, типа дождя из земноводных, но их вполне можно пережить. Бывало и хуже. Правда, что именно было хуже, Кроули не помнит. — Давай же, — Азирафаэль берет его под руку, — вперед. И они проходят внутрь. Внутри — просторный холл, отделанный мрамором. Над лифтом эбеновая, нарочито искривленная табличка с лаконичным «вниз». (Надпись — будто следы от мушиных лапок, и это тоже выглядит странно знакомым). — Идем? — спрашивает Кроули, сомневаясь. — Безусловно, — отвечает ему Азирафаэль. Лифт опускается в подвал, освещенный необычными светильниками, которые светят фиолетовым. Тем самым, знакомым фиолетовым. Но, черт возьми, он понятия не имеет, где мог видеть подобный оттенок. Они выходят из лифта и молча идут по длинному коридору. На кирпичных грязных стенах развешаны плакаты с дурацкими надписями. «Ты не важен», — читает Кроули и больше не смотрит на стены. Коридор то и дело меняет свое направление. На третьем повороте прямо им под ноги выскакивает крупная серая жаба, и квакнув трагическим голосом, прыгает прочь. От неожиданности Азирафаэль хватается за его руку. И уже не отпускает. За седьмым поворотом коридор наконец заканчивается. «Спасайся, чувак!» — надпись травянисто-зеленая, будто глаза… Кроули не помнит чьи. Смутно помнит слово: охотник, помнит смешного нахального парня, уверенного, что сможет его, Кроули, убить. Что-то про конец света, какого-то пророка и, почему-то, единорогов с белоснежными гривами до самой земли. Надпись указывает на доисторический подъемник, похожий и не похожий на лифт одновременно. — Идем же! — Кроули тянет за собой Азирафаэля, замершего на повороте. — Я… я не могу, — отвечает тот обреченно, — дальше придется самому. — Давай же! — Кроули делает шаг назад, не отпуская его руки, — идем, — просит он беспомощно, — ты же сам меня звал. — Я… Я похоже… не настоящий, — Азирафаэль несет какую-то чушь, — я лишь проекция твоего разума. Тебе нужно идти вперед. — Я тебя не оставлю тут, — Кроули обнимает его. Азирафаэль ужасно тяжелый, его никак не протащить за собой. — Оставишь. Я же ненастоящий, — говорит Азирафаэль, практически повиснув на его руках. — Как ты можешь быть уверен? Я, как и ты, ничего не помню. И остальные. У нас у всех есть дома. И что же? Мы все здесь не настоящие? И я не настоящий? А если так — какой смысл? — горячо спорит с ним Кроули. — Помнишь, ты говорил: твои чувства словно ампутированы? — Помню, — отвечает Кроули хмуро. Это не самая приятная для него тема. — Я все пытался понять, что со мной не так. Будто… все чувства ампутированы. Я помню, как это было. Но больше не ощущаю. Я словно призрак самого себя. — Хочешь сказать — ты пал? — спрашивает Кроули недоверчиво. — Не притворяйся идиотом, Кроули, пожалуйста. Я хочу сказать, что меня тут нет. Есть лишь тень. Проекция. Отголосок. Созданная кем-то, кто по мне тосковал. — Я ни по кому не тоскую, и я не могу создавать. — Может быть это я? Настоящий я? Спроецировал себя к тебе? — Что ты такое говоришь, ангел, — говорит Кроули беспомощно, — ты же говорил: что любишь меня… ты говорил, не отрицай. — Не имеет значения. Я так жить не могу и не буду. Найди выход, Кроули. Спаси себя. А я останусь. — Это неправильно. — Слишком эмоционально для того, кто не способен ощущать. Иди на свет, дорогой мой. Иди на свет. И помни, я… — Азирафаэль растворяется в его руках, не просачиваясь сквозь пол черной жижей и не растворяясь в белом свете. Он просто исчезает, словно его и не было никогда, словно бы Кроули действительно его выдумал. Несколько минут Кроули смотрит в пустоту, оставшуюся на месте Азирафаэля. Затем глубоко вдыхает. Поворачивается. Идет вперед. Не позволяет себе остановиться. Не позволяет себе думать об этом. Расправляет плечи, ощущая, как за спиной распахиваются крылья, невидимые в этом мире. И поднимается вверх, в маленький узкий коридор. В конце коридора табличка «свет начинается здесь», буквы горят настоящим огнем (как... огненный меч? Разве меч может быть огненным?), а орнамент по краям напоминает крылья. — Я тоже тебя люблю, ангел, — вслух говорит Кроули, наконец, отвечая ему, — надеюсь, ты действительно ждешь меня там. И идет к свету. **** Азирафаэль нисколько не переживает, вот еще. Он в полном порядке. Он живет так, как жил веками: по утрам читает свежие газеты, днем — книги, вечером заказывает столики в каких-нибудь симпатичных местах, часто гуляет по парку. У него все хорошо. Все просто отлично. Он ждет. Он привык жить в одиночестве, очень часто Кроули пропадал на недели, на года и века. Это привычно, и ничего тут нет страшного. В пятницу он читает в парке и, неожиданно для себя, отвлекается на птичье пение. Некоторое время наблюдает за серой маленькой птичкой с оранжевым горлышком (1). Азирафаэль не знает, что это за птица. И нет рядом никого, кто мог бы ему подсказать. Азирафаэль мог бы узнать, используя магию, но это кажется каким-то неспортивным. Да и ненужным. Зачем бы ему это? Негоже ангелу унывать лишь потому, что он не помнит названия всех тварей божьих. Вряд ли и сам Бог помнил их всех. Но кое-кто все же помнил. — Слышишь крапивника? — спрашивал Кроули буквально в прошлом месяце, когда они сидели на этой же скамейке бок о бок, когда все еще было хорошо, указывая на маленький серый пушистый шарик, с торчащим хвостом. Шарик гордо взирал на окружающий мир с вершины серебристого тополя и распевал звонкую песню, гимн новой жизни и любви. Азирафаэль с трудом сглотнул, медленно поднимаясь и направляясь подальше отсюда. Птицы, незнакомые и знакомые, были повсюду. Отовсюду взирали на него, ангела господня, твари божьи, ангельских рук творения. Пора было признать, наконец, ни о каком «в порядке» и речи ни шло. Азирафаэль подавил желание пуститься бегом, это было бы ужасающе неприлично (а еще это не имело никакого смысла). Тот, единственный, кто всегда приходил ему на помощь, и, заодно каким-то непостижимым образом помнил имена всех тварей божьих, земных, небесных и водных, сейчас сам нуждался в помощи. Мальчики… что ж мальчики и сами не поняли, что именно натворили, как близки были к непоправимому. Он выставил их вон, отправил подальше и огородился от них всеми возможными чарами. Только лишь потому, что впервые за многие многие годы работы с людьми, готов был уничтожить человека. Стереть с лица земли, чтобы и воспоминаний не осталось. Азирафаэль даже не уверен, сумел ли он держать лицо, говоря с ними. Однажды, если все наладится, он перед ними извинится. Если не наладится… что ж, для их же собственного благополучия, лучше им тогда не попадаться ему на глаза. Кроули бы это не понравилось, вот что. Кроули никогда не умел остановиться вовремя, всегда отдавал себя без остатка. Крайне высокая степень альтруизма для демона. Азирафаэль за своими размышлениями обнаруживает, что уже практически дошел до магазинчика, и все-таки срывается на бег. Внутри все так же темно и тихо, демоническое присутствие едва ощущается, ничего общего с тем, как обычно выглядела демоническая аура, пусть темная, но всегда неизменно яркая, словно усыпанное звездами ночное небо. Кроули держится, зацепившись на самом краю, и никак не может вернуться обратно. Если соскользнет, никакой их стороны уже не будет. Будет только его сторона, Азирафаэля. Кто будет гулять с ним в парке, кормить уток, дарить шоколад и вино? Кто будет злиться на его фокусы и демонстративно не смотреть на дорогу, будучи за рулем? И неужели Азирафаэлю действительно нужен кто-то другой? Он опускается на колени перед диваном, нервно комкает плед. — Вернись ко мне. Пожалуйста, — просит он, — я… я люблю тебя, дорогой. Никакого ответа. Почему-то это подкашивает его сильнее всего, что случилось за последнее время. Похоже, что где-то в глубине его души все это время жила вера, что правильные слова помогут Кроули найти путь назад. И теперь, когда Азирафаэль решился наконец произнести их вслух, и это не помогло, он никак не может сдержать рыдания. — Я не справляюсь, я не справляюсь, я не справляюсь! Кроули, ты можешь просто быть в порядке, быть со мной? Ты можешь просто не бросать меня одного, я не могу один, не могу без тебя! — Ангел? — Кроули слегка подрагивает, зябко ежится, кутаясь в плед, взъерошенный, растрепанный, но такой красивый. Смотрит так, будто понимает все на свете, — ты в порядке, ангел? Азирафаэль перестает дышать, просто смотрит на него и перестает дышать. — Да, — отвечает Азирафаэль, — да, я в порядке. Я буду в порядке. **** 1 — зорянка обыкновенная, изящная птичка с округлой формой тела и кажущимися непропорционально большими глазами. Имеет характерное яркое оранжево-красное пятно, захватывающее грудь, горло, «щёки» и лоб.