Он мог бы сейчас урчать

Ручки переноски неприятно врезаются в её пальцы. И я могла бы сейчас написать целую оду о бессмысленности окружающей меня юдоли печали и плача, но пытаюсь сложить из слов суть ее переживаний. Сложная задача – описать то, что окружает тебя, вьётся вокруг темной пеленой из тревожных и хаотичных обрывков, а как только ты протягиваешь руку, чтобы соприкоснуться с ней, получить разряд тока или же болезненное жжение, видишь лишь как та, образует дыру, блуждая вокруг запястья. Надо же, я даже не могу с ней соприкоснуться. К чему же все эти попытки ухватиться? Или почувствовать хотя бы кончиком пальца? Все просто, разум хотел иметь надежду, что рычаг внутри лишь заел, заржавел и когда-нибудь поддастся попытке нажать. Мысль о том, что он с треском сломался, когда на него надавили до предела, а ручка, как и тысячи других, была утеряна и валялась где-то на свалке погасшей надежды, пугала. Я лишь аккуратно придерживала ожидания, пытаясь не наткнуться разумом на ядовитые колючки отчаяния. Он мог бы сейчас урчать, радоваться солнышку, пишет она мне, шагая по еловым веткам и слыша тихое шуршание иголок под ногами. Рычаг все еще не двигался. Он был совершенно не нужен своей хозяйке, незнакомка бросила своего пушистого друга, не послав не единой весточки о том, что он любил. Почему тот не хотел прятаться в бумажных сумках, но так настойчиво использовал обои в виде когтеточки? И что он хочет сказать, когда смотрит прямо в глаза: «поиграй со мной» или «не смей больше трогать мои пушистые ушки»? И она, не имея всей этой опоры, бессознательно принимается изучать повадки мохнатого сама. Она лежит на кровати, по комнате эхом отдается басистый мужской голос, включенная аудиокнига, вещающая о божестве, которому поклоняются адепты жестокого культа. Рассказ в жанре лавкрафтовских ужасов, которые она так любила, казалось, они являлись фоном для всей ее рутинной ерунды, будь то приготовление завтрака или поход в магазин. В поле зрения появляется взъерошенная мордочка. Он идет к ней, неуклюже перебирая лапами и взбирается на грудь. Смотрит на нее, казалось, таким вопрошающим взглядом и тянется к лицу, неслышно урча. Кто бы мог подумать, что существо оказалась таким ласковым. Рычаг все еще не сдвинулся ни на дюйм. За окном уже был поздний вечер, в ее руках был пакетик влажного корма с черной надписью «Kitekat» и выделенной красным цветом буквой «e». Она лениво открывает его, выдавливая содержимое в миску и из-за угла тут же появляется «Павлик», такое прозвище она решила дать новому приятелю. Кот тут же набрасывается на кусок кошачьего корма и с жадностью начинает поглощать тот. Казалось, что если дать ему еще десяток таких, он с легкостью осилит каждый. Минуло несколько дней, она сидела в автобусе, на коленках разместилась переноска. Позади нее сидели две пожилые женщины и эмоционально спорили о том, как именно больница должна компенсировать моральный вред за некачественное, по их мнению, лечение. Под эти громкие дебаты она доехала до конца. Заходя в ветеринарную клинику, сразу почувствовала, как в нос ударил запах спирта, внутри скатывался ком из тревоги. Кот чувствовал себя весьма паршиво, последние пару дней, не мог даже сходить в туалет, а после каждого приема пищи, того рвало. Что же там с рычагом? Нет, он, как и прежде, неподвижен. Ветеринар сообщил, что у кота непроходимость мочевого пузыря. Надежда на то, что тот выкарабкается, еще была. Она выходит из клиники и быстро набирает прошлой хозяйке сообщение, описывая ситуацию. Но ответит ли она? Маловероятно, ведь все прошлые попытки связаться, незнакомка игнорировала. Она размещает в интернете пост, в котором просит о помощи, требовалось собрать определенную сумму, чтобы помочь животному. И желающие нашлись, деньги были почти собраны. И вот, она идет в глубь леса и ручки переноски неприятно врезаются в её пальцы. В душе затаилась обида и злость, казалось, на все окружающее ее сейчас. Он мог бы сейчас урчать, неприятные до боли слова отпечатались где-то на подкорке мозга и прокручивались раз за разом, словно заевшая пластинка. И что же, спросите вы, случилось с тем самым ржавым рычагом? Может, с режущим слух ревом, он резко опустился вниз? А может, сдвинулся хотя бы на жалкий дюйм? И мне удалось бы узнать, какова на ощупь та пелена, с которой люди соприкасаются каждый день, а кто-то ныряя, захлебывается навсегда, без шанса на спасение. Но даже прокручивая те события вновь, будто снова и снова пытаясь вонзить в себя нож, тот лишь с визгом проноситься вдоль и от свинцовой кожи отлетают искры безразличия. Лучше ли это, чем кровоточащие болью раны? Кто-то, ведь, прямо сейчас желает покрыться тем самым свинцом, залатать им все гниющие дыры, оставив их лишь воспоминанием. Можно спорить об этом парадоксе чувств вечно, так и не получив правильного ответа. Лишь несколько истин стали мне понятны, противно впиваясь в мой разум, словно старый обломок арматуры. Так часто бьющееся сердце, было лишь куском прогнившего мяса, которое давно не имело панировки в виде бесконечных чувств. Он мог бы сейчас урчать. Надо же, мой рычаг был сломан.