Философские степи

Вероятно, после такого проступка в комсомол её уже не возьмут. Если узнают. А чтобы никто не узнал, нужно, чтобы никто не сказал. А для этого нужно очень жалобно попросить не рассказывать… или этого недостаточно? О чём-то похожем думала идущая вдоль просёлочной дороги девочка в панамке, тащившая верёвкой тележку, гружёную разнообразными предметами второй необходимости, но аккуратно разложенными и накрытыми двумя спальными мешками. Хотя это был не самый удобный способ передвижения грузов по дорогам без твёрдого покрытия вроде шоссе. Идя по нему, через пару километров она была бы уже в следующем населённом пункте, но цель путешествия определяла маршрут — девушка отправилась на поиски подруги, оглядывала травянистые просторы и далёкие лесополосы. Равнины, схваченные цепью холмов, в засуху была неприглядна и выглядела безжизненно, будто бы степь. Желтеющий типчак, выжженный полуденным июльским солнцем, тем не менее, при близком рассмотрении скрывал различную живность — мышей, сусликов, кузнечиков, медведок, — хотя сейчас её было не так много. Вдалеке можно было увидеть лениво летящего чеховского коршуна. Где-то всё ещё зеленели лесополосы, остальное же пространство было высушено. Но потрескавшаяся земля говорила, что такое застывшее состояние — не совсем естественно, стоит только пройти здесь хорошему дождю, которые случаются довольно часто, от чего засуха последних двух недель ощущается какой-то нанесённой, будто бы всё должно быть не так. Звуки шагов и бряцание тележки будто бы не вызывало у живности вокруг никаких чувств. Но полдень не мог продолжаться вечно, жара постепенно спадала, и путешественница уже оставила панамку на тележке, ведь полуденное солнце, постепенно сменяясь вечерним, уже не так пекло фиолетоволосую голову. Проснулись и комары со стрекозами, не летавшие до того из-за жары. Порывы освежающего ветра разговорили траву, сам ветер завыл между холмами, к симфонии подключились и кузнечики. Сковывавшая дыхание духота больше не напоминала о себе. А путь всё продолжался — взятых продуктов одному человеку хватит дня на три, хотя она сначала и надеялась найти подругу до ночи. Но, видимо, не сложится. Под вечер беловатый ковыль, облизываемый солнцем, казался уже бурым, складки местности вовсю расставляли полутени, а оживившаяся было степь засыпала уже из-за времени суток. Девочка всё ещё брела и тащила тележку. Необходимость перебирать ногами не сильно спасала от подавляющей скуки, которая валила её в сон на каждом осмотре округи с очередного холма, открывавшего однородный засохший буро-зелёный ковёр с редкой дорогой, оставленной тут каким-нибудь проезжавшим трактором, по одной из который странница и шла. И вот, очередная возвышенность — она заметила на привычном фоне непривычное циановое пятно. Это её воодушевило, хотя она не сразу поверила своим глазам, уже терявшим всякую надежду, и девочка побежала к тележке и тут же устремилась к заветной цели. К счастью, путь всё также пролегал вдоль дороги. Быстрым шагом фиолетоволоска всё ближе подходила к пропавшей пионерке с бирюзовыми хвостами, пока не сократила отрыв до сотни метров, заставив циановую развернуться — та, завидев фиолетовую, застыла со смешанным выражением на лице удивления, страха, любопытства и надежды, позволив ей подойти. Простояв так ещё немного, осмотрев догнавшую её с головы до ног, широко раскрыв глаза, расставив руки в стороны, выражая крайнюю степень удивления, она произнесла: — Откуда? — Мику, ты же по дороге шла… — ответила Маше её преследовательница, тепло взглянув на неё и легко улыбнувшись, специально протягивая каждое слово. Пионерка потупилась, отвела взгляд и начала было уже рыть землю туфлёй, выждала несколько секунд и, повернувшись обратно, но уже с довольно приветливым жизнерадостным взглядом сказала: — Извини, что я сейчас была сама не своя, привет, Лен. Ты решила догнать меня? Спасибо, ты самая лучшая подруга, но знаешь, это о-о-очень плохая идея, ты же без разрешения из лагеря ушла, так они сейчас милицию вызовут и уже двоих будут искать, а вдруг что-то с Ольгой Дмитриевной из-за этого случится, что мы скажем ей, когда вернёмся, что она сделает, а вдруг что-то плохое в пути случится, а вдруг… — выпалила она Лене, переводя теперь дыхание. — Микусь, я беспокоилась за тебя. — …вдруг мы… А я… я ничего… — Спокойнее, не нервничай… Мику остановилась, сделала пару вдохов и ровно проговорила: — Когда ты рассказала, что на самом деле было, я поняла, что сказала тогда ему глупость космических масштабов и сорвалась, но в пути я всё обдумала и уже хотела развернуться, но уже вечер настал… Прости меня. — Ничего страшного не произошло. У меня похожее было не раз… — попыталась её поддержать Елена, изобразив на себе стыд. — Подумаешь, будто бы это тебя сбегать куда-то толкало. А меня да. Не знаю уж, что после этого обо мне думать будут, если и раньше обзывались. А что Сёма подумает… — Нет, с ним у тебя всё будет в полном порядке… — Он же меня уравновешенной всегда видел, — не останавливалась Мику, — и на эти заигрывания так легко клевал, надеялся, что я его из этого болота вытащу, а я очень-преочень глупо поступила, не извинилась за ошибку, а стоило бы извиниться, в самом деле, абсурдно было такое подумать, он же не блондин… Но благодаря тебе я хотя бы знаю, что ошиблась. Пока Маша говорила, Лена старательно отводила взгляд, будто чего-то ждала, и когда Мику закончила, через несколько секунд тихо и наигранно виновато ответила: — Если бы не я, ты бы не сбегала… — Нет, ну что ты такое говоришь, ты самая лучшая моя подруга, после Алисы, наверное, или даже не после, хотя вас нельзя сравнивать, нельзя вообще людей сравнивать, извини… А что это за тележка? — Гуманитарный груз. — Какой ещё гуманитарный груз? Непонятно ты говоришь. А что там? В ответ Лена стала задумчивой, будто не желая отвечать. Мику решила взять инициативу на себя, обошла её, сняла с тележки панамку и спальные мешки, обнаружив под ними пачку печенья, термос и дюжину банок сгущёнки. — Воришка! Хуже Ульянки — по масштабам краж ты её уже точно превзошла, — с укоризной сказала Мария. — Нам нужно… Ты хочешь есть? — Да! Но не это — не хочу потолстеть, и диабет не хочу, вообще никто не хочет, я так думаю. — Ну и пожалуйста! Сделав недовольное лицо, Елена развернулась и зашагала куда-то в сторону. — Ты куда? Лена остановилась, оглянулась и ответила: — К шоссе. Так быстрее. — Извини меня! — Видела бы ты себя сейчас… — со вздохом с нотками раздражения ответила она, продолжив шагать куда-то через сухую траву. Мику пошла за ней. Солнце уже облизывало хвостики Лены, создавая над её головой странное свечение, по крайней мере так казалось Маше, у которой из-за странности произошедшего только что серьёзно запутались мысли, голова потяжелела а всё перед собой она видела как в тоннеле. Всё вокруг было каким-то оранжевым. Или красным… Или фиолетовым… Тряхнув головой, она всё-таки определилось — оранжевым. Ведь был закат, из-за чего солнечный свет проходил через много слоёв атмосферы, отсеивая из себя фотоны большей длины волны, вот в чём была причина! И в этом даже не было ничего странного. Где-то вдали направо тучи сходили с неба полосами и сверкали разрядами, которые ещё и гремели, но привлекли на себя внимание только сейчас. Солнце довольно красиво подсвечивала грозовые облака снизу, создавая причудливые узоры из теней. Постепенно разум приходил в порядок, а голова уже не болела. — Лена!.. Лена, только что вывев их на параллельную дорогу, остановилась, посмотрев на Мику с хитринкой: — Солнышко напекло? Она подождала Машу и обняла её, надев затем на неё шляпу. — Спасибо… — сказала Мику немного смущённо, ответно обняв Лену. — Прости, что раньше не подумала… — Нет, нет, что ты, ты молодец… Да и какое солнышко сейчас… Постояв так немного, девочки продолжили свой путь. Время не ждало — хоть закат ещё только намечался, ночной мрак наступал, а воздух становился угрожающе холодным, норовя в конечном счёте превратить всё в сосульки. Они всё также шли поперёк просёлков в сторону шоссе. Ускорившая шаг Лена с тележкой, вновь замолчавшая, забурилась в траву, Мику шла за ней. А в траве поднималась и трещела жизнь. Забравшись на холм, путницы смогли в последний, на сегодня, раз осмотреться: между ними и шоссе темнели всё те же холмы и всё те же травяные поля, недавно изнывавшие от жары из-за засухи и перерезанные в ряде мест рядочками когда-то высаженных здесь деревьев — реликта отложенных в долгий ящик планов сельскохозяйственной экспансии. Асфальтовая ниточка цивилизации же была новой, и, наверное, именно она — единственная причина, почему здесь ещё дымили печные трубы, что было несложно разглядеть на безоблачном алеющем небе… — Лена, а почему мы шли молча? — Так быстрее… — повернувшись к Мику, оправдывалась Лена, сделав невинное лицо. — Мы же всё равно никуда бы не успели, и не успеем уже, а ты молчишь, я уже беспокоиться начинаю за тебя. Ты не обиделась? Честное пионерское, не буду больше так… Вот что я сказала или сделала больше не буду… Что-то… Разговор зашёл в тупик. Они решили идти вперёд. Парочке повезло наткнуться на один из самых высоких холмов в округе, поэтому дальнейший путь лежал вниз — шоссе находилось в долине реки, в низине. Спуск дался нелегко, хотя ему ещё помогали последние лучи солнца, но вот, не успев до наступления темноты, пионерки оказались совсем одни в незнакомой местности. Лена остановилась. — Что делать… — только послышалось от неё. — Ничего, здесь останемся до утра… Ты даже приготовилась к этому, вот какая ты умничка. После недолгих поисков места они разложились в овражке, постаравшись спрятаться так от ночного ветра, очистив в процессе от содержимого банку сгущёнки. Было неестественно тихо. Сверчки будто замолкли, не проухало ни одной совы — сплошной гул, трескотня, который обычно бывает в степях, будто бы совсем затих, сдав дела одному только ветру. — Лен… — начала разговор уставшая вслушиваться в тишину Мику. — В чём я виновата? — Ни в чём. — Сухо ты как-то отвечаешь. Ты же не просто так это делаешь, какая-то причина есть, а я не знаю её, и как это исправить?.. В воздухе повисла гробовая тишина. — Молчунья. Зато ты выслушаешь всегда, — продолжила тараторить Мария, распространяя колебания воздуха по всей округе, — о чём бы я с тобой не говорила, и всегда скажешь что-нибудь к месту, не то, что некоторые, которые кивают и тут же забывают всё, что я им сказала пока они слушали, никакого уважения. — Уважение нужно. — А я о чём? В ответ Лена зевнула. — Спокойной ночи, молчунья, — произнесла Мику, также зевнув.

***

Теперь она стояла перед озером. От него пахло болотом. Оно было в почти полной темноте. Вокруг не было ни души. — Ау-у-у! — прокричала девочка в мглу. Ответа не последовало. Только по полностью ровной воде прошла лёгкая рябь. Воздух стоял неподвижно. Серость окутывала всё и смывала намёки на контуры далёких складок местности, которых может на самом деле и не быть. Прозрачный на километры воздух не давал назвать причиной этого туман, будто вдали вообще ничего не было — но глаза отказывались видеть пустоту, старательно рисуя плавающий, расплывающийся горизонт, от которого не было понятно в какую сторону здесь небо, а в какую — твердь. В какой-то момент можно было подумать, что только протяни руку и дотронешься, но нет — шаги не отзывались эхом, так что по крайней мере белый блин на небе не был рисунком на стене. Она пошла вдоль берега, сама не очень поняв, в какую сторону. Даже не зная, уместно ли здесь это слово. На камнях валялась какая-то тряпка — единственный различимый здесь объект. А камни не были различимы. Разве что кроме как рядом с этой самой тряпкой, которая тут будто единственная обладала какой-то границей. Хотя нет… Вода тоже обладала чёткой гранью. Даже слишком чёткой. Настоящая вода на границе сред переходила бы в атмосферу постепенно и уж точно волновалась бы хотя бы немного. А тут гладь. — Ау-у-у! — прокричала девочка в мглу. Но она снова не ответила. Девочка подошла к тряпке и присела рядом с ней, перебирая камушки, конструируя из них окружность. Это занятие заставило её задуматься над происходящим. Почему всё так бесформенно? Тем не менее, за неопределённое время стало будто светлее, хотя причина была скорее не в криках и ходьбе, а в постепенно встававшем оранжевом блине, ещё скрывавшимся где-то на востоке. Ещё не показавшись он уже очертил камни на берегу и противоположный берег. Почему-то она верила, что дело именно в нём. Она продолжила путь. В какой-то момент тишина пропала — шаги не изменили своего звучания, но как-то перестали выбиваться из общего фона. Да, появился фон! А вода начала волноваться, а местность вокруг стало возможно различить. Опять холмы. Правда, пока ещё серые. Лучистое бордовое солнце расправилось на взвившемся знамени вышедшего на высоту батальона, выждавшего минуту и отправившегося с криками «банзай» в атаку на пятёрку красных бойцов на соседней высоте. — Хасан! — осенило девочку, отгадавшую название озера. Но столь стремительное развитие ситуации ввело её в ступор. Слишком много деталей! Да и на одну старую загадку две новых: как это случилось и за кого болеть? Хотя первое пока неважно. А вот второе… С одной стороны — Родина, с другой стороны — тоже Родина. Нет, не бери в голову, ты всё равно ничего не сможешь поменять, да и не хочешь, да, не хочешь! А знамя-то то на камнях было красное. Нужно вернуться. Девочка побежала назад. Действительно, это была не тряпка, а алое полотнище с серпом и молотом со звездой над ними, и даже с древком. Подняв его, широко взмахнув этим флагом, она… Остановилась, продолжив смотреть издали на бой. В схватку постепенно входили советские танки, пролетело несколько самолётов. Серые холмы окрасились бурым, алым, оранжевым, жёлтым, зелёным и, наконец, чёрным и красным. Итог был историчным. Полдень застыл. Фигуры разбрелись и как-то незаметно исчезли, но остальные объекты, остовы техники, тела приобрели необычайную резкость. Будто нарочито противопоставляя свои буйство красок и детализацию предыдущему состоянию. Тем не менее, оно всё также не двигалось. — И в чём смысл? — вопрошала девочка пустоту. Вдруг время прекратило течение своё.

***

Нет, это определённо был всего лишь сон. Мику протёрла глазки и огляделась — светало. На голову будто что-то давило, подниматься было тяжелее обычного. Лена спала. Внезапно вскочив, Мария, одевшись, решила немного размяться чтобы развеять некоторый нашедший на неё туман, голову освежить. Всё было как вчера, а почва почему-то чуть влажнее, хотя никакого дождя здесь, вроде бы, не проходило, иначе залило бы и в овраг. Может, ночью нашёл туман? Жаль, конечно, радио нет. Маша даже не взяла тетрадь. Вдруг вдохновение найдёт? Так она песню новую и не запишет — по памяти придётся потом восстанавливать, а это ой как непросто, по опыту известно. Такая спокойная атмосфера… Конечно, на пирсе ночью вдохновение приходит легче, да и домик в пяти минутах ходьбы по прямой. Мику выбралась из низменности и огляделась, вдохнув воздух полной грудью. Действительно, было влажнее. Но чувствовалось, что всю эту росу, зелень и всех этих кузнечиков солнце скоро прогонит своим жаром, как это было вчера, но пока что в траве стоял гул. Вернувшись, пионерка стала ждать, пока проснётся её подруга. Вид спящей в мешке девушки мог навести на разные мысли, а если бы мешок не был спальным — на ещё больше мыслей. — Эх, Лена… Она проснулась и протёрла глаза, чуть-чуть вытаскиваясь из мешка. — Доброе утро. — Мику… — сказала она, зевая, — Мику… Сон не дала досмотреть… Нет, извини, сейчас, встаю… — Знаешь, Лен, на меня утром напало странное чувство… Дежавю вроде как его называют, или реномэ, или резюмэ… Не помню, не суть. Во-о-он те тучи вчера с той же стороны шли! А ещё мне такой сон странный приснился, знаешь, давай пока не забыла расскажу: я появляюсь, значит, в непонятном месте, — продолжала Мику, внимательно следя за вылезающей и разминающейся Леной, — в вроде как справа от меня озеро, но вода на нём гладкая, а вокруг рельеф такой смазанный будто — смотришь вдаль, а там линию горизонта не разобрать; Лена, ты же обещала бельё на более свободное сменить! Лена, натягивавшая юбку, остановилась, выпрямилась и начала щупать руками упругие объёмные ягодицы, плотно обтягиваемые белыми трусами. — Ну обещала… — Ну так вот, а потом я пошла по берегу и наткнулась на какой-то камень, который на фоне всего выделялся, и на нём знамя валялось, а я подошла к нему и выложила из камушков круг, а потом солнце вставать начало и всё чётким сразу стало, а я пошла дальше и увидела японских солдат, которые идут в атаку с холма на красных, и потом бой, а потом когда наши победили… — Мику запнулась. — Кто? — Неважно… После конца битвы все живые куда-то попропадали, оставив только мёртвые тела, и всё было таким цветным, ярким, резким и чётким… и неподвижным. Будто снимок. А ещё я во время боя бегала назад к знамени, подняла его и размахивала, красное знамя это было, вот… А потом просто стала смотреть издалека. Пока Мику заканчивала рассказ, Лена уже оделась, почему-то приглаживая юбку сзади, собрала оба мешка и накрыла ими тележечный груз. — Спасибо, что выслушала. Без тебя бы не с кем было поделиться — Алисе не очень такое интересно. Вот музыку играть и сочинять она умеет, стихи писать… А ты пробовала? — Мне казалось, что у меня получалось без души, — спокойно ответила Лена, смотря в глаза своей подруге. — Но ты же такая талантливая и умная… Вот скажи, зачем людям снятся сны? — спросила Мику, будто подбирая слова. — Ты же читала ту… энциклопедию. — Прости, там не было про сны — только про сон. — Жалко… А ты не знаешь, что этот мой сон означал? Расскажи про хоть что-нибудь, — просила она, смотря на Лену с надеждой. — Мне таких странных снов не снилось никогда, я в растерянности. Извини, что я на тебя так сейчас вешаюсь, я никогда так раньше себя не вела, просто больше некого спросить. — Я тебе его ещё раз перескажу, только понятнее и не так сумбурно, сейчас… Они двинулись дальше в сторону шоссе и девочки продолжили разговор по пути. Лена шла в авангарде, во время спуска выставив тележку вперёд. Пока они с Мику конкретизировали элементы пересказа, холм оказался позади, тележка снова ехала сзади, и пионерки вошли в высокую траву, чуть выше, чем по пояс. Тропинок не наблюдалось. Полуяпонка на этот раз надела панамку и уже могла не беспокоиться, что солнце напечёт ей голову, тогда как у Лены не было такой защиты, но сильно помогало то, что до полудня солнце ещё не до конца вступило в свои права. Кузнечики и какие-то неизвестные насекомые и мелкие животные, скрытые зарослями, приходили в движение, создавая равномерный тихий гул, делающий пребывание здесь не самым спокойным. Хотя перебить его речью не составляло труда. — То, что ты выложила камнями солнышко и оно появилось, не случайно: это можно интерпретировать как то, что ты только лишь своей практической деятельностью способна отражать у себя в голове действительность в виде идеальных образов сначала как осознанный образ желаемого результата. Великие мыслители прошлого говорили, что труд сделал из обезьяны человека, и современные достижения психологии и антропологии это только подтверждают — сама подумай, зачем древнему человеку нужно было отражать какой-нибудь предмет у себя в голове в виде образа? — Чтобы запомнить? — А зачем? — Чтобы сделать что-нибудь? — Верно, но для этого нужно сначала знать, что ты хочешь сделать, а для этого нужно иметь сначала образ в голове, в соответствии с которым ты выкладываешь камушки определённым образом. Но этот образ не мог бы появиться, если бы ты не занималась практической деятельностью руками. То есть простое созерцание не может побудить мозг древнего человека что-то запоминать и строить у себя в голове что-то, но лишь практическая деятельность! В этом была ошибка Фейербаха — его материализм был сугубо созерцательным, а мышление представлялось чем-то отдельным от мира, из которого оно на самом деле проистекает. Идея заострить палку возникает у примата только если он исходя из практики охоты приходит к выводу, что заострённая палка — это то, что ему нужно, и если он уже тем или иным образом узнаёт о том, что удар по камню позволяет её заострить. А мышление — это уже отражение в голове человека действительных процессов, происходящих в окружающем мире. Или вот например математика… Древнегреческие идеалисты насмехались над материалистами, утверждая, что они из какого-то эксперимента, анализируя атомы стула, не могут узнать, где в материальном мире находится свидетельство, что этих стульев здесь стоит два, а значит, число «два» первично. Но это не так, ведь число «два» — это абстракция, созданная человеческим разумом исходя из его практической деятельности, в ходе которой, например, перебирая стулья руками вы дотрагиваетесь до них два раза. А имея два яблока вы сможете совершить действие поедания яблока два раза. — Ого… — Именно поэтому современный человек — это продукт его собственного труда, а формы мышления и отношений людей — это следствие объективных условий их существования, что и доказали Маркс и Энгельс в своих трудах «Немецкая идеология» и «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Время давно перевалило за двенадцать. Жара иссушала всё. Пока они шли, природа будто замолкла, а трава поникла, будто чем-то или кем-то придавленная, тем не менее, скрывая от инфракрасного, светового и ультрафиолетового излучения в своей тени мелких грызунов, дополнительно забившихся в свои норы и не вылезавших без особой надобности. Вдали сгущались тучи, там же, где и вчера был дождь, — у лагеря. Интеллектуальный монолог Лены добил разговор, и нечем стало коротать минуты без особой скуки. И пока Лена компенсировала зелёную тоску своих глаз физическим нагрузками, Мария решила предаться праздным размышлениям, в том числе навеянным услышанным ей материалом. В конце концов она спросила: — Лена, я правильно понимаю, что выходит, что все мысли возникают из окружающего мира, но не созерцательно, а когда человек что-то делает, то есть он создаёт свои мысли своими руками, получается… Лена остановилась, обернулась и заговорила: — Верно. Мышление — это зеркало природы в голове, созданное человеком с помощью опредмечивания в вещах своих потребностей. Опредмечивание — это отражение в преобразованном человеком предмете его потребностей, выражающееся, например, в назначении предмета, что помогает его потребностям. Человек опредмечивает себя в заострённой палке потому что он выражает в ней свою потребность в охоте. А чтобы опредметить себя в ней, ему нужно создать идеальный образ заострённой палки, и для этого он извлекает из себя свою потребность и проецирует её на предмет, что он научился делать в столкновении с природой, когда он применял подручные средства вроде тяжёлых камней. И тем он и отличается от какого-нибудь паука, делающего одну и ту же паутину, или от пчелы, которая умеет только одни и те же соты делать. Даже самый неумелый человек отличается именно тем, что он может построить что угодно, ведь создаёт перед этим идеальный образ, а не действует по программе. — Лена, слишком много информации… — Прости, прости… — сделала она виноватое лицо, продолжив движение. Мария снова призадумалась. Если всё так и есть, выходит, и львиная доля научной фантастики не очень верна — человек не выполняет программу, да и «программировать» его нельзя — в голове Мику всплыли многочисленные определения сознания как отражения в индивиде общественной структуры как идеального объекта, где выходило, что совесть — это воспринятое человеком мнение о том, как общество отреагировало бы на его поступок. «То есть, структура общества в голове человека нужна чтобы он смотрел с её помощью «из глаз общества» на самого себя, что рождает общественное поведение. А общественные связи первоначально объективны, так как формируются условиями труда ещё животных, которые толкают их к взаимодействию, что вне зависимости от их желания формирует общественные отношения, а потом это передаётся и сознательно. Слишком сложное выходит отражение — нелинейное, где каждый элемент влияет на каждый, который человеческий разум не в силах «спроектировать» как он проектирует здание или программу. Бр-р… Интересно, а не запрещает это чтение мыслей и гипноз?». Маша снова нарушила тишину: — Мне кажется, что-то такое в школе было, но я не запомнила ничего, всё стихи писала и заполняла нотную тетрадь… — Стихи… Хотела бы я уметь. У тебя талант и писать, и играть, и петь, — вздохнула Елена. — Стала бы звездой… — Да ну тебя с этим бесконечным контролем. Вот сама подумай — гораздо приятнее смотреть по телевизору, как выступают те, кого ты учила правильно держать гитару, чем на себе ощущать то давление, просто не хочу связываться с этими партийными бонзами, — продолжила Мария обиженным тоном, — они даже наш концерт здесь ограничат, Ольга Дмитриевна из-за них носится и программу согласовать хочет, а Алиса таких классных западных песен достала, ты не представляешь, — сказала Мику, уже провеселев, — можешь зайти потом, я тебе чего-нибудь сыграю, только спеть вряд ли смогу. — Почему? — У меня не получается одновременно петь и играть, — сказала Мику с нотками грусти. — Я видела, как ты это делала… Разве нет? — спросила Лена с поддельным удивлением. — Я не знаю… Дальше разговор снова не клеился. Жара пыталась заставить молчать и девушек, отгоняя всякие мысли, замещая их беспроглядной скукой пожелтевшей травы и редких шорохов, скорее исключений в море тишины и штиля. Тем не менее, Мику продолжила: — А как у человека появляются новые мысли, которые он вроде бы не мог получить из мира? — Например? — обернулась Лена. — Квадратный круг… — замялась Маша. — А как выглядит квадратный круг? — Никак… И треугольный круг никак… Я поняла, кажется. Это же просто слова для обозначения качеств, их в каком угодно порядке расставлять можно, получая что угодно, и представить это не получается… — призадумалась Мику, как бы высказывая мысли вслух. — Я поняла, почему вдохновение не приходит если просто сидеть в душной комнате. Раньше я как-то случайно это выяснила, вот, наверное, помнишь, как я тогда сонная весь день была потому что ночью заснуть не могла — пошла на пирс песню писать. Поймала поток и написала за час или меньше, вот как быстро… — У меня так никогда не получалось. И рисунки мои не нравились никому. Слишком геометрические… — А мои песни разве многим нравятся? Вот я Сёме, правда, одну спела… — Так, хватит, — отрезала Лена. — Хорошо, — удивилась Мику. Вновь установилась тишина, как вчера в то же время. Природа циклично повторяла саму себя. Хотя, вероятно, каждый день должно было бы происходить что-нибудь новое, шаг за шагом меняя день, остающийся одновременно таким же, но становящийся уже не таким, двигая природу в сторону нового времени года. — Накапливая количественные изменения и совершая в определённый растянутый во времени момент качественный переход, рождающий новое качество резко, скачкообразно, а не постепенно в течение накопления изменений? — А?.. — успела произнести Лена незнакомому голосу, пока её голову не прошила боль. Вдруг Лена остановилась, пошатнулась, простонала, бросив тележку и взявшись за голову, закрыв глаза, после чего уселась на траву. Мику подбежала к ней и проверила рукой температуру лба и вернула ей её панамку. — Ты в порядке? Солнечный удар? Голова болит? — Кто это сказал?.. Маша?.. — Лен, меня Мику зовут. — А кто тогда Маша?.. — спросила её Лена, открывая глаза и пытаясь сфокусировать взгляд. — Я не знаю, только знаю гитару нашу, её так зовут. Тебе совсем плохо? А то ты шла, шла, молчала и вдруг… и потом вот… Мне тоже постоянно что-то на голову давит сегодня, и вчера давило, не знаю в чём дело, какой-то белый шум будто. Из-за жары, думаю — мне в панамке стало легче, тебе тоже, вроде, вот уже и встать можешь. Осторожнее. Вроде не хромаешь. Я тележку возьму! Мику теперь шла впереди, с тележкой и без шляпки. — Лен, тебе не стоило за мной идти. Я бы сама вернулась. А за тобой уже наверняка послали кого-то. Хотя как-то ты весь день пропадала, гуляла где-то, видела тебя только я, как ты сказала, на обед не пришла, а никто ничего не сказал, не искали, не знаю уж… — А твою пропажу есть кому замечать, — сказала Лена с грустинкой. — Наверное… А кто его знает, может, он тоже не заметит, он после этого расстроенный был, не знаю, что он думает обо мне теперь. Узнает ли вообще? — Я сказала ему, — твёрдо сказала Лена. — То есть… То есть он мог пойти за нами? — забеспокоилась Мику, обернувшись. — И что будет, если он нас не найдёт? Почему ты не пошла с ним? Почему ты пошла вообще, ты же могла просто подождать пока он вернётся… — Мику снова отвернулась от Лены и начала есть пальцы свободной правой руки. — Он пошёл по лесу искать, — невозмутимо ответила пионерка. — И что с ним будет? — сказала Мику испуганно. — Что ты натворила? Ускорили шаг! — С ним всё будет в полном порядке, — равнодушно произнесла Елена. — Я тебе не верю! — воскликнула Мику, потопав быстрее. Мария, может, и была рада, что Лене стало лучше, но разговор оставил на душе странное чувство, будто он был полон недомолвок, недосказанностей. А продолжать его не хотелось. Сбросив на подругу колёса фиолетоволоска стала следить за травой. Казалось, она была примята в некотором радиусе от девочек, а дальше этого радиуса то и дело проходил какой-то еле слышный шорох, который пропадал если не смотреть в его сторону. Проследив взглядом один такой шорох Лена вывела из кустов полёвку, пробежавшую под ногами Мику. Мику испугалась. — Раньше они так не бегали! — сказала Мику. Продолжив бурить заросли Лена всё больше утверждалась во мнении, что научилась управлять мышами силой мысли, выловив нехитрыми хлопками ресниц ещё парочку. Все они тут же убежали, будто паниковали, иногда не могли определиться с направлением. Но не успела Елена наловчиться в самовнушении, девочки вышли к будто выросшему из-под земли строению деревенского вида. Оно оказалось лишь началом большого скопления других. — Мы видели её с холма вчера. Раз трубы дымили, значит, должен быть кто-то, чтобы мы спросили у них, куда идти, чтобы точно не потеряться, надо спешить, — тарахтя тележкой, говорила Маша, ускорив шаг, двигаясь к домам. — Копуша, быстрее! — прокричала она Лене, перейдя на бег. Лена поспешила за Машей, однако та, слишком ускорившись, зацепила ногой свой хвост, потеряла равновесие, завизжав, и плюхнулась на траву, после чего на неё наехала тележка. Лена подбежала к Мику, отодвинула с неё тележку и помогла ей встать. У Мику всё ещё немного кружилась голова. — Вот видишь, спешка только вредит, — сказала Лена, начав отряхивать подругу спереди. — Тебе нужно отдохнуть. — Хорошо, только недолго… Подойдя к крыльцу ближайшего дома девочки признаков жизни не обнаружили. Заглянув в окна Маша разглядела только паутину. Присев на ступеньки, Мику подняла облако пыли, вскочила и начала отряхиваться. Постелив мешок они сели. — Теперь, давай поговорим серьёзно, — начала Лена. — Зачем ты сбежала? — Раз уж тебе так хочется… — вздохнула полуяпонка, — а ты Сёму зачем по ложному следу отправила? Сознательно! — возмутилась Мику. — Это не так, — спокойно сказала Лена. — Я показала, куда ты пошла, а в лес он пошёл сам. — И ты его не остановила? — Я не могла… — замялась Лена. — И он там точно не потеряется. А тебя бы он не нашёл даже если бы пошёл правильно, в отличие от меня. — Но ты сказала, что меня было легко найти потому что я шла по дороге! — заводилась музыкантка. — Ты петляла… — А ты, Сусанин, указала куда-то, пошли мы туда, и что, столько уже не можем придти! Пошли бы обратной дорогой — к вечеру бы были в лагере! Хотя уже всё равно: днём раньше, днём позже… — поникла Мария. — Мику… Всё будет хорошо… — Это ты виновата… Сгубить нас хочешь… — Нет… Так правда быстрее. — Умница чёртова, — Мику встала и куда-то пошла. — Спасибо, — съязвила Лена. Мику развернулась. — Нет! Ты поняла, что я имела в виду! — Ты куда?.. — Лена пошла за ней. — Никуда… — буркнула Мику. — Ты специально решила не помогать ему меня искать, а дала ему уйти куда подальше, чтобы он меня не нашёл? — Я — твоя подруга и обязана первой найти тебя. — Ты тележку забыла, подруга. — Мы вернёмся за ней очень скоро, вот увидишь… — Да, конечно… — успела сказать Маша, прежде чем споткнуться о торчащую из земли изогнутую арматуру, чуть не упав, будучи подхваченной Леной. — Да и на самом деле дня ещё не прошло, — сказала Лена загадочно. — Отпусти… — пробормотала Мику. — Только обещай, что не убежишь. — Я тебя боюсь… Девочки вернулись в вещам. Уже вечерело. Путниц клонило в сон, и кратковременный отдых тут точно бы не помог, к тому же, если бы они решили идти ночью, тьма не дала бы ничего разглядеть, и было бы легко перепутать направление или даже свернуть с дороги и не найти её снова. — Он наверняка сейчас убивается, что не нашёл меня, что дал сбежать, что так и не объяснился… И я с ним не объяснилась… — Успеешь. — Что ты в этом понимаешь? Он мне… нравится. Симпатичен он мне. — Понимаю намного лучше, чем ты думаешь. Может, даже больше, чем ты. Он сам идёт к тебе навстречу. А нужен ли он тебе? Может, он тиран. — Ты что… — задумалась Мику. — Хочешь порушить наши отношения ради своих? Молчишь. Хитришь. Сама влюбилась! — Нет! — Вот и выяснили. Не отвертишься теперь. По улицам до сих пор никто не проходил, но девочкам было не до того, чтобы проверять все дома. В явно заброшенном доме, на крыльце которого они сидели, дверь была не заперта. Там внутри они и разложились, в месте, где было не так пыльно. — Лен… ты же не сделаешь со мной ничего такого? Не задушишь во сне? — Я сама спать буду. — Я правда боюсь тебя… Но одна не могу. Ты не оставишь меня одну? — Странно одновременно бояться смерти от моих рук и бояться, что я тебя брошу. Ты же сама хотела уйти. — Хотела, но я не знаю, куда здесь идти, а ты знаешь… Мышь! — вскрикнула Мику. — Или показалось?.. — Спасибо за доверие, — сказала Лена с наигранной доброжелательностью. — Я всё равно боюсь. Пусть ты первая заснёшь. — Хорошо. Установилось молчание. Тишине же мешало шуршание, которое, тем не менее, быстро закончилось, оставив Мику во мнении, что это барахталась Лена. — Лен… ты точно ничего против меня ничего не замышляешь? Просто я теперь тебе конкурентка, или как это называется… — И как делить будем? — Я не знаю… Если я скажу, что я всего Сёму хочу, ты обидишься и точно придушишь, а отдавать тоже не хочу. — Прямолинейно, ничего не скажешь… — Ты сама говорила, что хочешь поговорить «серьёзно», вот я и говорю, честное слово, я тебя не всегда понимаю, странная ты иногда. — Нет, Маш, я не в упрёк, — сказала та, усмехнувшись. — Здесь нет никаких Маш. Ты меня специально вывести из себя хочешь? У тебя не получится: я на тебя больше не в обиде. Лучше подумай вот о чём: зачем тебе нужен какой-то там Сёма, если ты такая замечательная и можешь легко завоевать сердечко любого парня, а я такая бестолковая, от чего у меня до сих пор нет никого и не было, хотя у тебя уже несколько мальчиков было? — Я просто успокаивала их после разрыва… Мику, даже не пытайся уговорить меня тебя задушить. — А Сёма уже мо-ой. Если он за мной пошёл… Ох… Он меня не найдёт… — Будто он тебе нужен… Тюфяк эдакий, и искать не умеет. — Иш ты, хитрая! — воскликнула Мария, приподнявшись в своём мешке. — Сама легла, мешком просто накрылась, чтобы ночью быстро вскочить и меня, бедную, задушить, ежели не выйдет уговорить бросить Сёму потому что он такой весь поганый и недостойный меня, тогда как сама по ночам о нём думает… Сама рассуди: раз он такой никчёмный, зачем тебе убеждать меня бросать его? — Любишь? — Люблю! — Посмотрим, как тебя любит он, — бросила Лена будто обиженно. — Посмотрим, клюнет ли. — Это у тебя спортивный интерес такой, парней отбивать? — Может быть. Но я смирилась уже, ты не беспокойся. В последний раз попробую — и хватит. — А ты вообще не пробуй! — Если он такой, как ты уверена, то он с тобой и останется. Я не буду мешать тебе. Мне уже всё равно. Я даже помогу тебе, если хочешь. — Ладно… Но ты всё равно первая усни. — Хорошо. Спокойной ночи, — сказала Лена, зевнув.

***

Снова дом. Не деревенский и не лагерный — квартира. Комната с высоким потолком, одна меньшая стена по большей части занята окном. За окном темно, обои пожелтели, горит тусклый свет. В левом углу у этой стены стоял шкаф, в правом же — кофейный столик со стаканом с розой. Посередине комнаты стоял стол, вокруг него были расставлены стулья, слева на тумбочке стоял пузатый телевизор, выключен, справа на стене висел ковёр. В задней части, у двери, слева от неё, стоял диван, справа шкаф с стеклянными дверцами, они смотрели друг на друга. Она стояла перед столом в чёрном платьице до колен с белым фартуком и в ободке, с одной-единственной косой, приложив к груди стальной поднос. За столом главенствовал мужчина. Он сидел на стуле по центру, она стояла прямо напротив него. — Дорогая, почему так долго? — спросил он ровно. — С-сейчас… — ответила она дрожащим голосом. Он пытался сохранять видимость своего равнодушия, но ему не давало покоя то, как всё выходит неидеально — и какая она неидеальная. — Ровнее держи спину, — приказал он, справедливо заметив у девочки неправильное положение позвоночника. Принося с кухни поднос, та чуть не запнулась, стараясь делать вид упорной сосредоточенности на рассматривании графина, чтобы не пересечься взглядами ни в коем случае… — Расставляй аккуратнее. Иррациональный страх, на первый взгляд. И он же порождает ошибки, за которые её, как она думает, сейчас будут ругать. — Мне не нравится, как ты ходишь. Мне не нравится, что у тебя трясутся руки. И мне вообще ничего не нравится, — начал тот заводиться. — И не прячь от меня взгляд, милая. Я всё равно тебя поймаю! Он начал вставать из-за стола, после чего замахнулся. Всё начало разваливаться на куски, будто объектив разбили.

***

— Ш-ш-ш! — грозно издавали жёлтые глаза, находившиеся прямо сейчас прямо перед носом Елены. — Страшно?! — Да! — вскрикнула Лена, застыв от страха. Не успела она продрать глаза, и уже смотрела, как над ней в двусмысленной позе на четвереньках стояла девушка о жёлтых глазах и кошачьих ушах в рваном красном платьеце, развахивающая хвостом. Не мерещится ли? — Какого хрена ты повела её в степи? — спросили кошачьи уши. — Не могло такого произойти само: она должна в лес пойти, так было в каждом витке! Лена придавила спиной лапу наглой кошке, та её отдёрнула и дала девочке выкатиться. — Она всё время гибла! И я решила, что самый простой способ решить задачу — не решать её. — Больно же! — пожаловались лапы и хвост. — Ты понимаешь, что из-за этого теперь ничего не сложиться? — сказала она, сделав акцент на слове «ничего». — Не потому, что всё пошло по-другому, просто… это неестественный ход! — кошка замешалась и будто начала путаться в своих словах. — Тише ты! Сами палец о палец ударить не можете. Только жалуетесь… Мику сопела безмятежно. Лена спокойно вздохнула. — Что ты ей внушила, что она не туда пошла? — Это неважно, — сказала та беззаботно. — Ты влияешь используя послезнание. Это неправильно и ты не должна так делать. Не хочешь — заставлю. — И что ты мне сделаешь? Память изменишь? Загипнотизируешь? — возражала Лена. — Я сама тебя в порошок щелчком пальцев сотру, — её глаза угрожающе сверкнули. Кошка поёжилась. — Просто отведи её назад… Мы просто спасём Семёна от ветки. — Надо же… — с иронией сказала она. — А кто спасёт Мику? — Сама знаешь, почему она теперь не навернётся. Сёма её найдёт. — Его опять придавит. Он со мной вместе никогда не идёт. — Мы сами. От тебя требуется просто привести Мику обратно и послать её в лес — пусть сидит там и ничегошеньки не говорит о том, что здесь было. Потому что ничего и не было. Уяснила? — Я тебя поняла. Хорошо, я согласна. А теперь дай доспать… — Пока вы вне лагеря, времени у тебя на это предостаточно.

***

— Ле-ен… Ле-е-ен… проснись… пожалуйста… — будила Мику Лену, нежно толкая её в плечико. — Доброе… Маш… Мику… — Лена продрала глаза, посмотрела на подругу и захихикала. — Мику я! — Вот! Не оказалась твоя шея обмотана твоими собственными волосами. Зря беспокоилась. Хочу, кстати, заметить, что для удушения гораздо больше подходят струны от гитары. Так что в музыкальном кружке опаснее ночевать… — Что ты такое говоришь? — испугалась Мику. — Лен, всё в порядке? — Да, всё хорошо, — та улыбнулась. — Просто успокаиваю тебя. Ничего с тобой не случится. — Тебе точно не нужна помощь? — Нет, — ответила Лена холодно. Дальнейшие сборы в основном прошли в молчании. Выйдя на улицу, двойка с Леной в авангарде и с Мику в качестве тягловой силы пошла дальше к шоссе, обходя стороной эту странную деревню, некоторые трубы в которой снова дымили. Несмотря на то, что Марии казалось, что она спала добрые девять часов, рассвет только-только вступал в свои права, подсвечивая придорожную грязь, петухов и траву, в таком освещении казавшуюся бурой. Божья коровка чуть не застряла в капле росы, где-то вдалеке пролетела знакомая птица. Село же не подавало признаков жизни — по крайней мере издалека, пока путницы его обходили. Прямую тропинку к заветной дороге чем дальше, тем больше окружали высокие заросли травы с вкраплениями кустарника. В таких было больше тени, что нравилось и стрекозам, и полёвкам, и всем-всем-всем. Душу Мику отягощала странная лёгкость. Будто и не было ничего, этих двух дней бесцельных блужданий, и кажется, что по возвращении их не ждёт ничего плохого… Если по дороге ничего не случится. А мало ли что может случиться… Да даже если до сих пор не случилось… — Воронка… — Мику указала на круглый заросший овраг. — От снаряда, мне кажется. — Не может быть, давно бы уже всё сгладилось… — неуверенно пробормотала её подруга. — Там кто-то есть! В овраге обнаружился мальчишка лет шести, неудачно прятавшийся там от… кого-то. Рыжий, без панамы и без рубашки. В грязных руках была палка. Он непонимающе уставился на наклонившихся над краем оврага девочек. Пионерки поступили аналогично, будто рассматривая диковинного зверька, а не обычного ребёнка. Но Маша всё же решилась прервать молчанку: — Как тебя зовут? Тот задумался, потёр нос свободной рукой и ответил: — Палтизан. Любопытство подруг было удовлетворено полностью. И странная встреча оставила у двоих глубокое впечатление. Оставив мальчика дальше пускать поезда под откос, они, продолжив путь, внимательно осматривали придорожную полосу, сами не понимая, с какой целью. Ничего примечательно: угловатые камни, грязь… Чуть глубже можно было иногда заметить норы каких-то грызунов. Иногда и самих грызунов, наряду с пролетающими стрекозами, осами и шмелями, ищущими определённые виды растений, здесь безусловно встречающиеся. В какой-то момент глаз стал цепляться за осколки металла или какие-то иные вещи. Может тут и что-нибудь каску можно было бы найти. Или даже мину, что было бы… неприятно. Хотя эта мина, на счастье, была противотанковой. Брошенной и незакопанной. — И ханской сабли сталь. И вечный бой. Покой нам только снится. Сквозь кровь и пыль… — Лен, ты чего? — И Гастелло летит к побледневшей земле… — Лен? — Когда мы вернёмся, обещай, что пойдёшь в лес к старому лагерю, и ни слова никому, что здесь было. — Поняла, — ответила Мику удивлённо. Они пошли быстрее. Через десять минут они уже шли по шоссейному асфальту и направлялись в лагерь, который показался уже через час. Ещё через два те уже были там и вернулись в домик не попавшись никому на глаза. Интерьер никто не тронул с тех пор, как Лена ушла — от этого времени всего пару минут, если вычесть два дня. Но на самом деле ничего назад не вернуть… Не переиграть. И если молнии в тучах заплещутся жарко, и огромное небо от грома оглохнет, если крикнут все люди земного шара, — ни один из погибших даже не вздрогнет. И птицы поют на земле, черешни цветут на земле, светлеет река и летят облака, шумят тополя, живут города, снуют поезда, летают ракеты без них. Надолго ли?