когда-то её любил князь

Когда-то Гориславу любил князь. Поцелуи его были нежными, но ни отстранить его, ни отступить под напором его губ она не могла. И цветки клевера щекотали ей шею. Ясным весенним небом стали для неё его прозрачные глаза, тисками и райскими кущами – его объятия, в которые она куталась, словно в тёплый плащ по зиме. И слова его звучали музыкой в её ушах. Слушала она только их, да вот не услышала. Он звал её красавицей, и она млела. Он касался губами её шеи, и она скидывала узорчатую рубаху с плеч. Он желал её, и она отдавалась его горячим рукам. И прикосновения его рук жгли сильнее летнего дневного солнца, сильнее полыни, что оставляет раны на ее запястьях ныне. Он целовал её, и она верила его поцелуям и прикосновениями, верила своим надеждам и девичьим мечтам. Верила бы его словам, да только ничего он Гориславе не говорил о том. То лишь шептала она сама ему в плечи, и вставали перед её взором и княжеские хоромы, и семеро ребятишек в красных рубахах и лайковых сапожках с его глазами и её волосами цвета спелой пшеницы, и седина в его висках, и её пальцы в его ладонях. Он молчал, он всегда молчал. А она не слышала его молчания. Когда-то Гориславу любил князь. Он снимал сарафан с её плеч, касался губами её кожи и целовал её грудь среди лесной чащи. И его дитя выросло в её чреве после его отъезда. Такой подарок оставил он на прощание да ленту шитую серебром, которой заплетал её кудри в сумерках, когда прохлада вечера заглушала жар прикосновений его мозолистых рук и ей пора было возвращаться домой. Вместо лент теперь водные травы вплетала она себе в волосы, да веточки клюквы взамен серёг подружки вешали ей на уши. С ягодами, что были ярче кораллов и янтарей. Топкий ил оплетал её руки, старая рубаха, что ещё помнила его пальцы, стала её подвенечным убором, когда ступила она в озеро да утопилась. Слизь заполнила её лёгкие, и ребёнок в её чреве так и не издал первого плача. Да то была лишь её печаль. Князь Гориславу не любил. И не волновали его ни её беды, ни её позор, ни смешки, что летели вслед за ней, когда шла она по деревне, ни хмурые взгляды мачехи, ни ругань отца, ни ребёнок, что мог бы стать их первенцем. Князя в столице с царской дочкой венчали. И не было ни детей в браке его, ни счастья, ни тепла. Слышала то Горислава от подружек да в людских пересудах, когда по утрам бабы полоскали бельё над её головой в тёмной озёрной воде. Слышала, да не чувствовала ни радости, ни печали. Их дитя наглоталось внутри неё топкой слизи уж с десяток лет назад. То был мальчик, была бы девочка, не погибла бы, а стала бы ей сестрицей. Маленькой и юркой. Но ни одному ребёнку князя не было суждено появиться на свет. Что же ей с того? Она не была злой, не была мстительной. И ни жалости, ни ликования она не испытывала, когда слушала о его несчастье под покровом воды. Но имя его звучало так знакомо, что она пробовала его раз за разом на своих губах. Любомир. Любомир. И пузырьки соскакивали с её уст. Она надеялась назвать его сына, их сына, в его честь. До того, как над его головой пропели колокола. Когда-то Гориславу любил князь. И любовь его привела её прямиком к Чёрному Озеру.