Even Loved Ones Scatter (Like Petals in My Hand)

Цзинь Лин чувствует себя дураком, когда понимает, что произошло. Он знает, что это не его вина: теперь он глава ордена и сильно занят. У него едва хватает времени отдохнуть: приходится писать Лань Сычжую или Оуян Цзычжэню, усердно намекая пойти на ночную охоту, или же он полностью потеряет рассудок. (И он почти уверен, что это Лань Цзинъи заставляет Лань Сычжуя вообще приходить; тот слишком внимает правилам своего ордена, если его вовремя не остановить.) Однако он постоянно обменивается с дядей письмами, хоть это уже и не походит на те времена, когда главой ордена был не он, а Цзинь Гуанъяо, который в свою очередь скорее предпочитал видеть его в Юньмэне, а не у себя под ногами, мешающим плести интриги. А значит, что почти четыре месяца могут пройти в одно мгновение, и тогда он решает, что стоит оставить всё в руках Цзинь Сю (его двоюродной бабушки, с лицом, похожим на грозовую тучу, что веселит даже цзюцзю), и отправиться в Пристань Лотоса на несколько дней. Он должен поддерживать дипломатические отношения с Юньмэн Цзян, поэтому последние два письма цзюцзю были кратки и официальны, явно не имеющие возможности его отругать. Он также знает, что цзюцзю занят и что, возможно, он не оповестил того о своем приезде, когда вылетал с двумя своими самыми доверенными учениками, прежде чем кто-нибудь сможет побеспокоить его глупой ерундой, как если бы они снова попытались поднять налог на зерно (и нет, больше они не пытались, потому что цзюцзю и глава ордена Не написали ему, что это абсолютно плохая идея. И Цзинь Лин по-прежнему уверен, что писал об этом только цзюцзю). Так что он не очень удивлён, что по приземлении в Пристань Лотоса обнаруживает тишину. Ученики тренируют стрельбу из лука, старики с детьми собирают семена лотосов, однако цзюцзю нет ни в одной из групп. Он проходит через боковой вход, как делал всегда, и обнаруживает пустую тренировочную площадку, и теперь это определенно странно. Даже если старшие ученики практикуются в стрельбе, цзюцзю может потратить время на тренировки с младшими учениками или даже детьми, обычно слишком маленькими для культивирования. Но ведь они могут использовать деревянные мечи! Никогда не рано научиться правильной стойке. Ещё страннее то, что в главном зале рядом с местом цзюцзю цветет слива. Для начала, его дядя редко украшал что-то цветами, а даже если и украшал… ну, это Пристань Лотоса. Он пытается идти прямо и величественно, как настоящий глава ордена, но Фея бежит вперёд с лаем, и вдруг что-то не так? Он бежит следом. Он уже думает о худшем: что, если цзюцзю ранен; что, если он как-то заболел; что, если… Только поворачивая за угол, он врезается прямо в дядю, заваливаясь назад, будто врезался в стену. Фея взволновано лает: она точно знает, что провинилась. Теперь посмотрим, даст ли Цзинь Лин ей остатки сегодняшнего ужина. — Цзинь Лин, ты не упоминал, что приедешь, — говорит его дядя, и ещё до того, как Цзинь Лин успевает подняться, он кое-что понимает: цзюцзю запыхался. Голос низкий и хриплый, как будто попытка крикнуть для него будет проблемой. Цзинь Лин поднимает глаза выше: на одеянии кровь. Выглядит свежей. Взгляд направляется ещё выше: по линии волос цзюцзю выступает пот, губы бесцветны. На подбородке также капельки крови. — Цзюцзю, что не так? — Он с трудом поднимается с пола, но не может перестать смотреть на запятнанное кровью одеяние. Цзинь Лин может отгородиться от Цзинь Гуанъяо и признать, что этот человек, вероятно, никогда его не любил. (Даже если Цзинь Лин иногда всё ещё скучает по нему.) Он был жестоким убийцей, и он убил бы Цзинь Лина, чтобы спастись. А значит, у него остался только цзюцзю, и он не может его потерять. Цзюцзю всё ещё нужен ему, даже если он не может показать это открыто. Он наблюдает, как дядя выпрямляется и хмурится. — Я только вернулся с ночной охоты, — отвечает цзюцзю и откашливается, — иди, покажи этим бездельникам, как нужно стрелять. Я посплю несколько часов, и после мы сможем поужинать. Он разворачивается и направляется в другую сторону, прочь от Цзинь Лина. Фея скулит, вращаясь по кругу. Она тоже не верит, что цзюцзю в порядке. — Присмотри за ним, — говорит он, и она виляет хвостом, прежде чем уйти. (Цзинь Лин решает, что остатки ужина она всё же заслужила. Хотя бы потому, что теперь он знает, что она приглядит за дядей.) Цзинь Лин приходит на тренировку стрельбы из лука к старшим ученикам только потому, что ему необходимо подумать — он всегда находил практику своего рода медитацией. Если цзюцзю заболел, то в ближайшее время в Башню Кои он не вернётся. Он мог бы написать Хангуан-Цзюню хотя бы потому, что так узнает и Вэй Усянь. Цзинь Лин не уверен, как Вэй Усянь вписывается в их семью, но он знает, что тот будет работать до безумия, чтобы вылечить цзюцзю. Возможно, ему стоит написать главе ордена Не. Он не знает, чем может помочь Незнайка, но он хочет помочь. А он ему понадобится. Цзинь Лин также напишет Лань Сычжую и Цзинъи. Они не помогут цзюцзю, но если получится, то они приедут к нему. Он старается не плакать на людях. Ему исполнилось семнадцать, он ведь не ребенок. Но за закрытыми дверьми, перед самыми близкими друзьями, он может позволить себе отпустить себя. Рука начинает гореть после часа тренировки, но он продолжает стрелять. Использовать такие стрелы – расточительство, но он просто возместит все расходы своему дяде позже. Мир сужается лишь до натяжения тетивы и полёта отпущенной стрелы. Цзюцзю должен быть в порядке. Цзинь Лин не готов к одиночеству. Он будет в порядке. Он продолжает повторять это как мантру, отпуская учеников, когда солнце опустилось за горизонт. Он повторяет это, когда идёт в свою комнату, поправляет мантию и умывается. Он шепчет это себе под нос, когда идёт к столу, за которым они с цзюцзю чаще всего едят наедине. Стол накрыт простым ужином на двоих с двумя свободными местами. Его дядя отсутствует. Вместо него — пятна крови и лепестки сливы. Цзинь Лин пока что не паникует, но бежит в покои главы ордена. Ему всё равно, если кто его видит и в их глазах он кажется недостойным. Там были кровь и лепестки. Его горло горит от желания закричать, но ему удаётся держаться, пока не найдёт дядю. Он отмечает открытую дверь в спальню, и это неправильно, потому что цзюцзю всегда её закрывает. Его дядя стоит на коленях, одна его рука вцепилась в густую шерсть Феи. Вокруг него так много крови. До безумия много. Сначала он подумал, что кто-то пришёл и напал на цзюцзю, или, возможно, у его дяди случилось искажение ци. Он понимает, что любой из вариантов маловероятен — какова вероятность, что кто-то может навредить цзюцзю в ближнем бою с Саньду в его руках? Или какова вероятность внезапного возникновения искажение ци? Всё это может быть легко объяснимо и легко излечимо. За исключением того, что повсюду лежали цветы. Белые цветы сливы на полу расцветают в крови, и когда он садится на колени около дяди, он может увидеть пятно крови на его губах вместе со скоплением лепестков, прилипших к крови. И на этот раз Цзинь Лин бесконечно рад Лань Цзинъи и Оуян Цзычжэню в своей жизни и их одержимости романтическими романами, о чтении которых никто не должен знать. (Несмотря на то, что они никогда о них не замолкают.) Это значит, что он знает об этой на первый взгляд редкой болезни благодаря тому, что Оуян Цзычжэнь все время стонал о том, как ужасно, что Лунный Нефрит и Пион так печально кончили, ведь молодой влюбленный так никогда и не признался в своих чувствах, пока не превратился в призрака, буквально погибнув от любви. Он должен почувствовать облегчение. Но вместо этого он лишь онемел, помогая дяде подняться с пола и лечь в постель. Он ничего не спрашивает, а цзюцзю не даёт объяснений. Цзинь Лин отправляет одного из учеников на кухню за чаем, а другого — найти целительницу, чтобы посмотреть, что можно сделать для облегчения симптомов. Цзюцзю нельзя вылечить. В его в легких и горле распускаются цветы. Он задыхается от любви и это перестает быть таким романтичным, когда кровь на его рукавах принадлежит его цзюцзю. Ему хочется кричать, ведь он должен быть счастлив узнать, что его дядя — дядя, что был в одиночестве столько, сколько он себя помнит — влюблен. Так влюблен, что культивирование обернулось против него самого. А Цзинь Лин и не подозревал. Он прижимает руку к щеке и лбу цзюцзю, не удивляясь горячему телу. — Ты должен был сказать мне, — раздраженно огрызается он, не зная, что еще делать до прибытия врачевательницы. Ну, кроме того, чтобы подоткнуть одеяло цзюцзю и приказать Фее лечь рядом с ним. Темные глаза дяди открываются вместе с этой бледной имитацией его обычного хмурого взгляда. — Это не твоя забота, А-Лин, — шепчет он. — Ты умираешь, — рычит Цзинь Лин. Его голос не дрожит от страха, что он испытывает. Он едва справляется со своим орденом, и это удаётся только потому, что он знает, что у него есть Юньмэнь, в который он может сбежать. Что у него есть дядя. Его глаза горят, и он всё понимает, как только дверь открывается для целительницы Цзян, ворвавшейся со своими лекарствами. Её светло-фиолетовые рукава уже заколоты назад. Она не шокирована и не расстроена беспорядком на полу, её также не удивила бледность кожи цзюцзю. — Как долго он был болен? — спрашивает он, глядя на лекаря, расставляющую пузырьки. Она не перестает работать, вытаскивая пестик из своего мешочка Цянькунь вместе с травами. — Вы не глава моего ордена, — спокойно отвечает она, отчего он хмурится. — Ничего нельзя сделать, кроме как облегчить симптомы, — говорит цзюцзю и всухую проглатывает таблетки, что предлагает врачевательница. — Я сегодня слишком перетрудился. Буду в порядке через несколько дней, — он закрывает глаза, обозначая конец их разговора. Цзинь Лин использует весь свой гнев, чтобы выпрямить позвоночник и заставить себя стать как можно выше. Это трюк, что цзюцзю показал ему, чтобы не срываться от злости. — Тогда я проведаю тебя завтра, — говорит он, не утруждаясь скрыть потрескивающий гнев в голосе и разворачивается на пятках. Он сдерживает гнев, пока не выходит из покоев цзюцзю, после – главного здания Пристани Лотоса, пока не оказывается на пирсе в одиночестве. Только тогда он позволяет себе плакать. Он глава ордена и он должен быть выше этого. Цзинь Лин плачет, пока у него не кончаются слёзы, а затем вытирает лицо рукавом и начинает составлять план. Цзюцзю — единственная семья, что у него осталась, и он не позволит ему умереть без боя.

________________________________________

Первые письма он пишет Лань Цзинъи и Оуян Цзычжэню, потому что они знают о болезни больше всего. Он знает, что они давно прочитали все свои книги и пересказали все сюжеты ему, но, возможно, он упустил много деталей. Важно то, что герои в историях всегда умирали. Это недопустимо, поэтому, если у них есть какие-то идеи, то он полностью готов выслушать. Затем он пишет в Ланьлин, сообщая, что его дядя болен, поэтому он останется в Юньмэне до тех пор, пока тот не поправится. Он доверяет их решениям в его отсутствие (это абсолютная ложь, но он не может разорваться на части, так что это просто ложь), но он сделает всё возможное, чтобы быть максимально доступным, пока помогает своему дяде. Он сидит за письменным столом своего дяди и раздумывает над письмом для Вэй Усяня. Технически, ему не сказали, что он не может с ним связаться. И цзюцзю также не возражает, когда он отправляется на ночную охоту со своими друзьями, Вэй Усянем и Хангуан-Цзюнем. Цзинь Лин откладывает кисть. Если у Лань Цзинъи и Оуян Цзычжэня не будет идей, а целители не смогут улучшить состояние дяди, тогда он попробует вариант с Вэй Усянем. Цзюцзю, вероятно, начал бы кровью плеваться, если бы Цзинь Лин решил пригласить его сюда сейчас. Пока что достаточно.

________________________________________

Конечно, проблема консультации со своими романтичными друзьями о смертельных любовных болезнях заключается в том, что они отвлекаются. Цзинь Лин признает, что отчасти это его вина, ведь он пригласил их в Пристань Лотоса, не рассказав, для чего они нужны, но он также предположил, что они смогут сосредоточиться на том, что действительно важно. Им нужно спасти цзюцзю. — Он никогда не упоминал об этом раньше, — повторяет Оуян Цзычжэнь, и на его лице снова появляется этот мечтательный взгляд. — И это достаточно плохо. — Очевидно, он скрывал годами, — Лань Цзинъи, по крайней мере, додумался привезти с собой книгу. Он передал её Цзинь Лину, прежде чем начать писать список других книг, что им понадобятся. (Он прибыл первым, и, как только Цзинь Лин объяснил происходящее, они попытались найти подобные книги в библиотеке Пристани Лотоса. Лань Цзинъи не впечатлился.) — Страдания в тишине, — соглашается Оуян Цзычжэнь, прежде чем вздохнуть снова. — Потому что слишком горд. — Цзюцзю не слишком горд. Он занят, — нахмурился Цзинь Лин. — Он горд, а также ему очень не повезло. Он занесён в черный список и у него страшная репутация, — говорит Лань Цзинъи. Он сидит напротив Цзинь Лина за столом цзюцзю, потому что он Лань и лучший в ведении записей. — Никто не поверит, что он может кого-то любить, — соглашается Оуян Цзычжэнь. — Кроме, разве что, Цзинь Лина. — Он много кого любит, — ворчит Цзинь Лин с покрасневшим лицом. Он знает, что дядя любит его, и что он может быть трудным, но никто не должен говорить это так прямо. Глаза Лань Цзинъи загорелись, и он снова сел прямо, готовя чистый лист бумаги. Он взял кисть и готов к работе. — Тогда нам нужны имена, чтобы сузить круг поиска. Цзинь Лин открывает рот, чтобы начать перечислять всех, кого он знает и кого любит его дядя, и на ум приходит лишь одно имя, потому что все остальные ушли. И ушли много лет назад. Иногда легко об этом забыть; он часто слышит, как цзюцзю разговаривает с матерью Цзинь Лина в семейном храме. Это старая боль, что глубоко ранит в сердце, но это не важно. Цзинь Лин не собирается терять цзюцзю. Оуян Цзычжэнь наливает вина Цзинь Лину, старательно избегая его взгляда. — Может, нам стоит включить и тех, кто ему просто нравится. Он любит людей, но, может, Цзинь Лин пропустил, как сильно он любит этого человека. Взрослым нравится быть тупыми. (Технически Лань Цзинъи достиг совершеннолетия, а Цзинь Лин уже стал главой своего ордена, но все они могут согласиться с тем, что их старшие — идиоты.) — Ну, ему нравятся… — И, возможно, это сложнее, чем Цзинь Лин думал. — Ему нравятся большинство старших учеников здесь. И много младших. Если вы его знаете, то поймёте. Он всё время говорит им, что выгонит их. Лань Цзинъи кладет кисть и скрещивает руки на груди. — Это не может быть член ордена Цзян, — говорит он, как будто Цзинь Лин очень, очень глуп. — Потому что тогда он не заболел бы. — Цзинъи-сюн имеет в виду, что это маловероятно, — прерывает Оуян Цзычжэнь. — В книгах обычно это кто-то, кого ты не можешь видеть каждый день, или кто-то, с кем абсолютно точно не можешь быть. Никто бы не подумал дважды, если бы глава ордена Цзян влюбился в одного из своих учеников и женился на нём, особенно учитывая, что он занесен в черный список. — Кроме того, он относится к кому-то из них по-особенному? Будто с этим человеком он злее, чем с остальными! — Лань Цзинъи качает головой. — Это должен быть кто-то другой. Цзинь Лин встает и начинает ходить по комнате, осторожно обходя стопки писем, что они убрали со стола цзюцзю для мозгового штурма. — Думаю, ему может нравиться глава ордена Не. Он всё ещё называет его Незнайкой, но не так, чтобы это звучало грубо. Лань Цзинъи поджимает губы, и в нем вспыхивает вспышка бунта, прежде чем он возвращается к старому спору, что они ведут, по крайней мере, ещё со времен Горы Луанцзань. — Откуда ты можешь знать? — Потому что, когда он кого-то ненавидит, он произносит его имя, как имя Хангуан-Цзюня, — Цзинь Лин закатывает глаза. В прошлые разы, когда они ссорились, Лань Сычжуй наложил на них обоих заклинание молчания, но Лань Цзинъи знает. Он видел, как Хангуан-Цзюнь и цзюцзю взаимодействовали, а цзюцзю не очень хорошо скрывает презрение. Если вообще пытается. — Серьезно, он должен быть добр к Хангуан-Цзюню. Он позволяет ему так злиться только потому, что Учитель Вэй расстроится, если Хангуан-Цзюнь разозлится тоже, — рот Лань Цзинъи скривился. — Потому что он хороший человек. — Вы не начнёте драться ещё раз! — Оуян Цзычжэнь хлопает рукой по столу, отчего вино и чай Лань Цзинъи выплёскиваются. — Не тогда, когда Сычжуй-сюн не придет мне на помощь. Цзинь Лин надувается. — Ты не можешь указывать мне, молодой мастер Оуян, — бросает он, просто чтобы побыть капризным ребенком. Лань Цзинъи и правда рычит на него. Это впечатляет и, возможно, немного пугает из-за стойки на руках ордена Лань. Он определено стал шире, чем был несколько месяцев назад. — Он прав, и тебе не удастся вести себя с нами как глава ордена, пока мы пытаемся помочь тебе, юная госпожа. Оуян Цзычжэнь смотрит на лицо Цзинь Лина и выпаливает: — Что насчёт других глав орденов? Он не хочет, чтобы они подрались. Цзинь Лин уважает это, откидываясь обратно на своём сиденье. (Вероятно, ему следовало пригласить Лань Сычжуя, хотя бы чтобы быть справедливым по отношению к Оуян Цзычжэню. Он знал, как они с Лань Цзинъи любят драться.) — Не думаю, что он хорошо знаком с новым главой Молина. И главу Яо он любит ещё меньше, чем Хангуан-Цзюня, — Цзинь Лин морщит нос. — А твой отец старый. Оуян Цзычжэнь издает мягкий звук отвращения. — А-Ди также женат. Что насчёт Цзэу-Цзюня? — Кому не нравится Цзэу-Цзюнь? — усмехается Цзинь Лин. — Он просто хороший человек. Лань Цзинъи записывает. — Ещё одно имя. Что приводит нас только к двум. Ты сказал, что он любит много людей. — Так и есть. Просто не… — Цзинь Лин скривился. — Он не любит их так. Он любит меня, — произносить это вслух — чистая агония. — Он любит Вэй Усяня. Лань Цзинъи и Оуян Цзычжэнь долго и многозначительно смотрят друг на друга через стол. Цзинь Лин готов сломать себе обе ноги. — Не так. Он был братом цзюцзю. Но он не может так сказать, потому что Вэй Усянь перешёл на другую сторону. — Верно, — говорит Оуян Цзычжэнь, абсолютно не кажущийся убеждённым. — Просто это… отлично вписывается. Я видел книгу, где человек спал с главой своего ордена, а затем пожертвовал собой. — Я могу добавить его в список, — предлагает Лань Цзинъи. — Я не включал его, потому что тут дело не в цветах. Думаете, нужно? — Не повредит. — Я должен был пригласить Сычжуя, — печально произносит Цзинь Лин. Он берёт ещё один лист бумаги и позволяет своим предполагаемым друзьям обсуждать любовные романы между возлюбленными братьями по оружию, когда пишет письмо, которое вероятно должен был написать первым. Если в мире есть ещё один человек, что любит его цзюцзю так же сильно, как он сам, то это Вэй Усянь.

________________________________________

Другая проблема Лань Цзинъи и Оуян Цзычженя – чрезвычайная громкость. Они пристают к нему по поводу ночных охот, купания и какой ужин они могут уговорить приготовить служащих на кухне. Если сначала они тренируются с учениками, как члены своего ордена, то после носятся по коридорам, с криком зовя его, и побуждая Фею лаять позади них. — Я скажу им прекратить, — говорит Цзинь Лин, сидящий около кровати цзюцзю. Он сжимает руками колени: они не перестают трястись. Они должны отвечать на письма, но вместо этого Лань Цзинъи визжит снаружи. Цзюцзю не выглядит лучше, ему стоит поспать. Его губы посинели. На нём только тёмно-фиолетовая рубашка и штаны, а одеяло на его теле запятнано кровью. И рядом с кроватью — ведро с цветами. — Они меня не беспокоят, — бормочет он, пытаясь выпить лечебный суп, что дали ему целители. Цзинь Лин поднимает письмо. За все годы, что цзюцзю помогал ему взять орден под своё руководство, даже когда казалось, что Цзинь Жусун унаследует Ланьлин Цзинь, а Цзинь Лин – Юньмэн Цзян, его дяде никогда не требовалась помощь в ответах на письма. Цзюцзю нужна помощь, а руки Цзинь Лина болят после трех часов письма. Ему уже дважды пришлось чистить ведро, и он видел, как кровь капала по подбородку его дяди. Они оба знают, что он умирает; ни один из них не знает, как решить эту проблему. Его руки продолжают дрожать, когда он стягивает темно-синюю ленту. Письмо запечатано только воском, символа с обозначением ордена нет, и Цзинь Лин ожидает, что это просто просьба самого Юньмэня, возможно, упоминание о разбойниках вдоль побережья озера. Однако же, каллиграфия прекрасна и аккуратна. — Дорогой Ваньинь, — читает он вслух, и дыхание перехватывает. Никто не называет цзюцзю просто Ваньинь. Цзян Ваньинь – несомненно, так же Вэй Усянь до сих пор использует его имя при рождении, будто они все ещё близкие братья. Кто-то, так хорошо знакомый с дядей, может быть тайной любовью, которую они ищут! Он замолкает, пробегаясь глазами по строчкам, ища любой намек, что подскажет автора. Письмо длинное, больше страницы, а тон написавшего довольный и любезный. Писавший говорит о новых учениках, их внутренней силе (значит, любовь цзюцзю была больна!) и пропущенных беседах. Автор спрашивает, удастся ли цзюцзю отправиться в путешествие, когда погода согреет горы, а значит, этот человек из Цинхэ или Гусу. Когда он пытается поменять страницы, его дядя забирает письмо, скручивает и прячет под одеяло. Цзинь Лин хочет возразить, но кончики пальцев цзюцзю кажутся синими. Цзинь Лин хватает его за руки. — Цзюцзю. — А-Лин, — шепчет цзюцзю и прячет руки под одеяло к своему письму. — Возвращайся к друзьям. Я буду в порядке. Глаза Цзинь Лина горят. — Могу я послать целительницу? Цзюцзю вздыхает и выглядит так, будто хочет поспорить. Вместо этого он закрывает глаза и отворачивается. — Пошли, если от этого тебе станет легче. Он принимает просьбу уйти, но он сможет расслабиться, когда знает, что рядом с ним есть кто-то ещё. Поэтому он позволяет Лань Цзинъи и Оуян Цзычжэню уговорить себя прокатить их на одной из лодок ордена Цзян. Он чувствует, что сейчас выйти из себя намного проще, чем обычно, поэтому, когда Цзинъи называет его «молодой госпожой», он улыбается, позволяя себе покричать на него.

________________________________________

Он находится на важной встрече, когда Вэй Усянь и Лань Сычжуй прибывают в Пристань Лотоса, что означает, что сейчас он и остальные сидят в главном зале и пытаются разгадать подсказки, что Цзинь Лин извлёк из загадочного письма. Лань Цзинъи предлагает выкрасть письмо из спальни цзюцзю, как будто Цзинь Лин идиот и ещё не пытался. Он почти уверен, что цзюцзю его либо сжёг, либо хранит в своем мешочке Цянькунь, но цзюцзю спит очень чутко, и своровать что-то практически невозможно. — Он смог присоединиться к нам за завтраком, — вздыхает Оуян Цзычжэнь. — Письмо от его любви улучшило его состояние на несколько дней. Цзинь Лин пинает его ногой и хочет огрызнуться, но его прервал Вэй Усянь, вошедший в главный зал, как будто он всё ещё член ордена. — Никакого добро пожаловать? Я расскажу Цзян Чэну, как ты относишься к своим гостям, Цзинь Лин. Лань Цзинъи вскакивает на ноги. — Сычжуй, ты ведь принес книги? Цзинь Лин игнорирует их: книги больше не имеют значения. Теперь, когда они знают, что существует реальный человек, которого любит цзюцзю, большую ценность играет найти его, а не волшебное лекарство из сказки. (Хотя если Лань Цзинъи найдет его, он не против испробовать.) Сычжуй быстро кланяется, передавая свой мешочек Цянькунь Цзинъи. — Глава ордена Цзинь. Мне жаль слышать, что твоему дяде нездоровится, — говорит он и улыбается доброй, но грустной улыбкой. Цзинь Лин кланяется в ответ. — Я знаю, что ты и Вэй Усянь сделаете все возможное, чтобы помочь ему. — А-Юань принёс гуцинь для исцеления, пока остальные ищут способ спасти Цзян Чэна, — говорит Вэй Усянь и крепко сжимает плечо Цзинь Лина. — Мы сделаем все возможное. Цзинь Лин не начинает плакать, правда. Он не удивлен, что его друзья и Вэй Усянь пришли ему помочь, когда он попросил. Он знает, что, каким бы противным ни был Лань Цзинъи и каким бы глупым ни был Оуян Цзычжэнь, они не хотят, чтобы случилось что-то плохое. В Лань Сычжуе доброты больше, чем вообще должно быть в человеке. А Вэй Усянь убил бы за них. Всё это правда, и всё же Цзинь Лин поражён тому, что они здесь. Он привык к странно холодной Пристани Лотоса, где только он и цзюцзю. Есть ученики, и некоторые из них даже дружат с его дядей, но это всё равно отличается от чего-то похожего на семью. Он жестко трёт лицо, потому что слёзы не прекращаются. Он не может довериться и поговорить об этом, потому что теперь он глава ордена и ему не пристало рыдать. Слёзы – для детей. — Мы вернемся в кабинет, — мягко говорит Оуян Цзычжэнь, сжимая локоть Цзинь Лина. — Нам нужно больше места для книг. — Не могли бы вы показать, где находятся целители? – спрашивает Лань Сычжуй, поворачиваясь к Оуян Цзычжэню и Лань Цзинъи. – Я должен поговорить с ними, прежде чем начать играть для главы ордена Цзян. Не хочу вмешиваться там, где мне не рады. Цзинь Лин знает, что они делают: уходят, чтобы оставить его наедине с Вэй Усянем. Позже они получат за это, но пока что он всё ещё пытается сдержать рыдания. Вэй Усянь аккуратно направляет его к помосту, так, чтобы они сели перед троном цзюцзю. — Бояться — нормально, — мягко говорит он, и Цзинь Лин не то чтобы напуган. Он не может думать об этом, не может. У него всегда был цзюцзю. Даже когда его дед был жив и немного пугал, цзюцзю всегда был с ним, чтобы вытереть его слезы и взять поплавать или прогуляться в саду. Он расстроен, потому что они ещё ничего не придумали, но он не может даже подумать, что произойдёт, если у них ничего не выйдет. — Я не боюсь, — говорит он, и его голос немного дрожит. Вэй Усянь протягивает руку и нежно вытирает слезы с его щёк. Прикосновение напоминает цзюцзю, хотя у Вэй Усяня нет мозолей на пальцах от меча. — Конечно, — говорит он, — потому что мы не отпустим Цзян Чэна без боя. — Мы не отпустим его вообще, — поправляет Цзинь Лин. Было бы легко позволить Вэй Усяню заменить его дядю. Конечно, он никогда не будет так же хорош, как цзюцзю, но он так же сильно любит его мать. Вэй Усянь дергает одну из золотых бусин в его волосах. — Тогда как мы остановим болезнь? — Я знаю, что он влюблен в кого-то, кто зовёт его Ваньинь, — шепчет Цзинь Лин. — Ему пришло письмо, в котором говорили что-то об учениках в горах. — Письмо выглядело, как будто оно написано мужчиной или женщиной? — Вэй Усянь опускает руку, чтобы потереть верхнюю часть спины Цзинь Лина. — Цзян Чэн… ухаживал за кем-нибудь, кого ты знаешь? Вэй Усянь, наверное, хочет спросить, были ли у цзюцзю любовники. Как будто Цзинь Лин знает что-то подобное! Он знает только то, что цзюцзю спал один столько, сколько он себя помнит. Когда он был ребёнком и гроза заставляла его дрожать от страха, он всегда знал, что может прибежать в комнату цзюцзю и свернуться рядом со своим дядей. Если бы там был кто-то ещё, он бы знал. Цзинь Лин, наверное, приказал бы им убраться. — Их каллиграфия была красивой. Намного лучше моей, — он обхватывает себя руками и хмурится. — Я не знаю. Ни одна из свах так не писала. — Как я и подозревал, — Вэй Усянь щелкает языком, как бабуля. — Он всегда был слишком целомудренным. Было бы проще, если бы он просто завел себе любовника. Цзинь Лин слегка его толкает. — Нет ничего плохого, чтобы сохранить свою целомудренность для супруга, — злобно говорит он. Он даже не задумывался об этом. Он слишком молод для женитьбы, и в большинстве случаев, когда ему удается сбежать от совета и поспать, он слишком измучен, чтобы хотя бы представить, каково было бы иметь рядом с собой кого-нибудь ещё. Кроме того, он уверен, что должен будет жениться на какой-нибудь случайной женщине из «хорошего» ордена, а он этого не хочет. Ему нужен кто-то, кто знает его мерзкий характер и будет любить его в любом случае. — Но если бы у него был любовник, у нас была бы лучшая отправная точка. Лучше, чем просто горы. Я знаю своего бра- я знал Цзян Чэна очень хорошо. Он не из тех людей, что будут близки с кем-то, не имея чувств. Цзинь Лин закрывает уши руками. — Я не хочу ничего слышать об этом, — несчастно хнычет он. А Вэй Усянь, ублюдок, просто смеется и обнимает Цзинь Лина одной рукой. — И это хорошее качество! Он очень преданный! — Ты хуже всех. — Я знаю, — Вэй Усянь отстраняется, постукивая пальцем по носу. — У тебя есть идеи? — Мы составили список, но это просто главы других орденов. Не думаю, что он влюбился в ученика Цзян, а большинство практикующих Цзинь он просто не любит. Вэй Усянь кивает, морща губы. — Думаю… Я напишу письмо старому другу, чтобы узнать, заметил ли он что-нибудь. А ты, маленький А-Лин, вздремнешь, — он снова стучит пальцем по носу Цзинь Лина. — Кажется, ты готов уснуть стоя. Цзинь Лин сердито смотрит в ответ, и возражение, что он глава ордена и Вэй Усянь вообще не имеет права называть его А-Лином, резко ложится на его язык. Но в глазах Вэй Усяня стоит доброта, и, возможно, его друг что-то знает. Он готов стерпеть (некоторое) унижение, чтобы спасти цзюцзю. — Сможет ли твой друг помочь? — его голос снова дрожит. Он не будет плакать снова; он не будет. — Он очень хорошо разбирается в этих вещах. Если ты не знаешь, кому принадлежит сердце Цзян Чэна, он единственный, кто может. И он живёт в горах с учениками, так что в зависимости от того, насколько он знает ответ… Он абсолютно уверен, что Вэй Усянь имеет в виду главу ордена Не. Цзинь Лин помнит храм, трюки, в которых Цзинь Гуанъяо обвинил того незадолго до своей смерти. Он до сих пор не понимает, что это значит, за исключением того, что, если глава ордена Не такой хитрый, то Цзюцзю, вероятно, не влюбится в него. — Спасибо, — серьезно произносит Цзинь Лин. Настолько серьезно, что, покидая главный зал, он зовёт Фею и следит за тем, чтобы она осталась в его комнате вместе с ним. Он не будет держать её взаперти вплоть до отъезда Вэй Усяня, но, по крайней мере, он может начать с чего-то хорошего.

________________________________________

Несмотря на то, что цзюцзю не выходил из своей комнаты, он знает, что Вэй Усянь сейчас в Пристани Лотоса. У него есть ученик, которого он затащил в свою комнату, пока Цзинь Лин ушёл в Юньмэнь с Оуян Цзычжэнем. Он хотел купить цзюцзю новые мантии и рубашки: все остальные слишком грязные, чтобы продолжать их носить. Цзычжэнь не комментировал, что, возможно, ему стоит взглянуть на траурные мантии, потому что ему не хватает той проклятой практичности Лань, что есть у его друзей. А также у него глаз намётан на хорошую ткань, что не испачкается так легко, или на красители, хорошо скрывающие кровь. И стоит он рядом с Цзинь Лином, не пытаясь вывести его на разговор. Тишина приветствуется даже на оживленном рынке. Один из адептов Цзинь Лина находит его, и они улетают обратно в Пристань Лотоса. Цзюцзю сейчас не стоит кричать, а если и есть кто-то, на кого цзюцзю готов тратить последние силы, то это Вэй Усянь. Вот только когда Цзинь Лин врывается в спальню, эти двое просто смотрят друг на друга. Его ученик сбегает — никто не хочет столкнуться с гневом Саньду Шэншоу, даже когда тот болен, — но Оуян Цзычжэнь встаёт рядом с Цзинь Лином, когда тот заявляет: — Я пригласил его. Это моя идея! — Мужчины одновременно поднимают на него взгляды, цзюцзю уже измучен. — Как он и сказал. — Пожалуйста, не выгоняй его, — просит Цзинь Лин. — Он нам помогает. Глаза цзюцзю мерцают в вечернем свете, а губы сжаты в тонкую сердитую линию. — А-Лин, — шепчет он, и звучит так побежденно, что Цзинь Лин хочет распасться прямо перед Оуян Цзычжэнем. — Цзян Чэн, может, это и к лучшему. То, что я здесь, — он развёл руки, почти умоляя. — Кто ещё, если не я? Цзыдянь вспыхивает искрами, и на мгновение Цзинь Лин думает, что цзюцзю ударит Вэй Усяня. Вместо этого он прикрывает кольцо другой рукой и отводит взгляд. — Делайте, что хотите.

________________________________________

Они никуда не едут. Вэй Усянь пишет письмо и отсылает его в Цинхэ. Цзинь Лин не думает, что глава ордена Не вообще согласится помочь, но ему всё равно: цзюцзю не становится лучше совершенно. После того письма цвет его кожи был достаточно хорош, чтобы поужинать ровно один раз на причале. Они ели булочки с семенами лотоса и суп, а когда Фея глупила, цзюцзю смеялся и бросал ей комочки риса на пол. Он всегда ругает Цзинь Лина за то, что тот её сильно балует, однако сам виновен ещё сильнее. Фея знает, что цзюцзю даст ей кусочки свинины или курицы, стоит ей только облизать его пальцы. Но отсрочка из-за письма длилась недолго, и целители больше не пытаются выгнать его из комнаты, когда зажигают лампы. Он три дня подряд спал у изножья кровати цзюцзю, просыпаясь от сильного кашля. Он знает звук влажного дыхания цзюцзю лучше, чем его сердцебиение. На четвертый день он просыпается под звуки уток на озёрах и некоторых учеников, отправляющихся рано утром на рыбалку. Кажется, будто его голова забита песком, а также кто-то накинул на его плечи тонкое одеяло. — Господин Цзян, — шепчет целительница, и Цзинь Лин рассуждает, что они не знают, что он проснулся. Он прикрывает глаза и медленно двигает рукой, чтобы скрыть большую часть своего лица. Он ещё во сне отвернулся от цзюцзю, а рука только усилит иллюзию сна. — Я не знаю, как долго будет работать лекарство. Мы можем послать сообщение целителям Гусу Лань. Большинство книг, на которых мы основывались, были написаны их старыми господами. — Суньин, я не хочу, чтобы они вмешивались, — шепчет цзюцзю, его голос звучит иначе, когда он говорит с ней: мягче, сжато. — У нас уже есть два ученика Лань, старающиеся изо всех сил, и этого должно быть достаточно. Цзинь Лин сильно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Музыка Лань Сычжуя — постоянный бальзам на его изнуренные нервы, даже если Цзинь Лин думал, что она больше помогает ему самому, чем его дяде. Лань Цзинъи все ещё ищет лекарство, находящееся между «умереть от тоски» и «признаться в истинных чувствах». У него успеха ещё меньше, но и он пытается не меньше. — Они молоды. Если бы я написала Лань Цижэню, он бы сказал, можно ли что-нибудь сделать. Возможно, предложил бы даже лучшее обезболивающее, — её слова нежны, даже когда она спорит. — Я не верю, что даже у Гусу нет лекарства. Цзюцзю кашляет, ноги дрожат от напряжения. Он так осторожен, чтобы не задеть Цзинь Лина, даже когда испытывает подобную боль. — Я знаю, что ничего нельзя сделать, — шепчет он, когда снова в состоянии говорить. — Я буду сражаться, сколько смогу, под твоей опекой и с помощью друзей А-Лина, — в его словах слышится стальная решимость. Цзинь Лин знает этот тон: озеро может подняться завтра в знак протеста, а цзюцзю всё равно будет стоять на своём. Он не передумает. Суньин нечего ответить. — Тогда я расскажу совету, — её голос немного дрожит от слёз. Цзюцзю жесток и требователен, но он восстановил Юньмэн Цзян собственными руками. Люди его любят. — Они знают, — кисть цзюцзю касается взъерошенных волос Цзинь Лина. Он не расчесывался два дня — он знает, что выглядит ужасно. — Что случится с орденом, будет ясно потом. Я не хочу, чтобы он беспокоился об этом сейчас. У него достаточно проблем в Ланьлине. Цзинь Лин не может открыть глаза: не знает, насколько близко стоит Суньин, поэтому кусает губу еще сильнее, чтобы не заплакать. Орден может убить все, что ему небезразлично в данный момент. Он бы в мгновение ока отказался от роли главы Ланьлин Цзинь и всего своего причудливого ханьфу, если бы ему больше не пришлось слышать такие слова от цзюцзю. Он станет культиватором-разбойником, если это сохранит жизнь его дяде, безымянным негодяем, изгоняющим призраков и свирепых трупов только ради небольшого ужина и возможности поспать в сарае. Цзинь Лин никогда не знал, каково это; он знает, что это будет его катастрофой, что он маленький избалованный наследный глава ордена во многих отношениях, но ради жизни цзюцзю… Он не часто молится, но делает это прямо сейчас, не двигаясь, пока Суньин заканчивает свою работу, а цзюцзю гладит его по голове. Он знает, что слёзы впитываются в одеяло под его лицом, что он должен, наконец, повзрослеть и относиться ко всему подобающе, но он не может. — Я попрошу кухню принести суп и завтрак для Цзинь Жуланя, — говорит Суньин, и её шаги кажутся сильно громкими, когда она выходит, закрывая дверь спальни за собой. Цзюцзю гладит его по голове еще полминуты, прежде чем заправить волосы за ухо. — Ты же знаешь, что не стоит подслушивать, Цзинь Лин, - говорит он тем же задыхающимся голосом. Цзинь Лин вытирает лицо одеялом. Оно уже мокрое, и не похоже, что цзюцзю станет от этого хуже. Он знает, что всё ужасно: растрепанные волосы и мятая одежда, лицо в слезах, и всё становится хуже с пониманием, что цзюцзю не может его за это отругать. Цзюцзю, вероятно, никогда больше не сможет его отругать за то, что он ведёт себя как ребёнок. — Ты не можешь просто умереть, — говорит он, и в его голосе все ещё звучат слезы. Цзюцзю вздыхает. В уголке его рта застыла старая кровь. — Почти все умирают, Цзинь Лин. Бессмертие — редкий талант, — он ведёт большим пальцем вдоль скулы Цзинь Лина, вытирая слёзы, что упрямо не прекращают течь. — Я просто умираю раньше, чем планировал. Позже Цзинь Лин пожелает быть более мягким человеком, как Лань Сычжуй или даже Оуян Цзычжэнь, которые так тщательно выбирают слова. Однако сейчас он приподымается и отталкивается от кровати цзюцзю. — Ты выбираешь смерть. Ты мог бы ей сказать. Она, возможно, любит тебя в ответ. Цзюцзю смотрит на свои руки. Он выглядит маленьким в своей темно-фиолетовой мантии под одеялом. — Они меня не любят, — шепчет он. Цзыдянь искрится на его руке, а Цзинь Лина это не заботит. — Ты не можешь это знать. Ты должен сказать ей! — Слезы ярости текут по лицу Цзинь Лина. Слёзы от гнева ничем не лучше слёз от горечи. Он даже не пытается стереть их с лица. — Я не обману и не заставлю их пытаться меня любить, — выплевывает цзюцзю. — Они заслуживают большего. Они сделали этот выбор, и он не выбрал меня! Он закашливается, лепестки падают из его рта, и Цзинь Лин не может находиться в этой комнате ни минуты дольше. Он ставит ведро на кровать, прежде чем открыть дверь покоев. Лань Сычжуй стоит перед ним, прикусывает губу, потому что он слишком Лань, чтобы врываться в середину ссоры, даже если он собирался играть цзюцзю прямо сейчас. И Сычжуй следует за ним. Он пытается остановить Цзинь Лина, используя все нежные прикосновения и мягкие слова. Цзинь Лин не хочет ничего слышать. Он продолжает бежать, и ему все равно, если Сычжуй последует за ним. Как только он оказывается на причале, он прыгает в семейную лодку и использует талисман, чтобы оттолкнуться. Он смотрит на Сычжуя. Тот зовёт Цзинь Лина, но ему всё равно. Ему нужно уйти. Он не может бросить цзюцзю, но он может сбежать из Пристани Лотоса. И когда он падает на дно лодки, он осознает, что цзюцзю кое-что ему дал, быстро оговорившись. Он.

________________________________________

Он беспокойно спит под навесом лодки, стоя на якоре достаточно далеко, чтобы не видеть Пристань Лотоса. Он не знает, чего хочет, кроме как вернуться и встряхнуть цзюцзю, пока тот не поймёт, что не может просто так сдаваться. Цзинь Лин не ребёнок. Он глава ордена, и сейчас он все время в Ланьлине. Всё это не означает, что он нуждается в цзюцзю меньше. Уже после полудня он чувствует, как лодка качается: безошибочный звук того, как кто-то поднимается на борт. Цзинь Лин встаёт, только понимая, что оставил Суйхуа у кровати цзюцзю. В наличии у него несколько талисманов в ханьфу и грубая сила; он абсолютный идиот, забывший свой меч и Фею. Только когда он видит ярко-красную ленту из под густых черных волос незнакомца он решает, что место полного идиота всё ещё не принадлежит ему. — У нас есть и другие лодки! — рявкнул он Вэй Усяню. — Есть, но я видел только эту с берега, а вода здесь не такая уж и глубокая, — он движется к линии берега, где жители проходят от причалов к окраине Юньмэня. Его длинные черные волосы похожи на водоросли. — Или, по крайней мере, не была в твоём возрасте. Цзинь Лин садится на одну из скамеек. — Последние несколько лет вёснами у нас шли сильные дожди, — он смотрит. — Тебе все равно следовало взять лодку. — Ах, плавание полезно для меня. А купаться в Гусу слишком холодно. Ты когда-нибудь был на холодных источниках в Облачных Глубинах? — Вэй Усянь, наконец, убирает волосы с лица. — Вот почему Лани ведут себя так, будто у них в жилах течёт лёд. Это их единственный способ выжить. — Существуют и другие места для плавания. — Да, но нет других племянников, к которым можно приставать, — Вэй Усянь бесстыдно ухмыляется, как будто он просто обязан был пофамильярничать. (Может быть. Цзинь Лин не знает, что делать с Вэй Усянем в течение большинства дней, но он единственный человек, у которого остались истории о его матери, который мог бы спеть ему её песни и рассказать о её улыбке…) Цзинь Лин скрещивает руки на груди и заставляет себя перестать думать. — Мне стоило взять с собой Фею. — Ах, Цзинь Лин, ты такой злой. Я проплыл весь этот путь, чтобы убедиться, что ты в порядке, а ты хочешь снова натравить на меня свою собаку? — Вэй Усянь преувеличенно надул губы, как настоящий ребенок. — А-Юань разбудил меня, чтобы я проверил тебя, и вот как ты благодарен. — Я видел Сычжуя несколько часов назад, — Цзинь Лин смотрит на свои руки. — Если вы смогли найти меня так просто… — А-Юань — хороший мальчик, который знает, как важно, чтобы Цзян Чэн оставался сильным. Сначала он сыграл ему на гуцине, и, вероятно, подумал, что ты захочешь побыть один. — Это всё ещё не твоё дело, — глаза Цзинь Лина больше не горят. Вэй Усянь ничего не отвечает, просто осторожно смотрит на него темными глазами. Цзинь Лин ненавидит этот взгляд. Он чувствует, как его оценивают. У другого его дяди был такой же взгляд, глубоко видевший его неуверенность и недостатки. Видеть его на лице Вэй Усяня также неприятно. Он ёжится, но взгляд не отводит. Вэй Усянь решает прервать его первым, громко вздыхая. — У нас кончается время, — говорит он, стягивая красную ленту с волос, чтобы поправить верхний пучок и выглядеть утопленником чуть меньше. — И у меня почти кончились идеи. — Цзюцзю сказал, что не хочет, чтобы мы нашли этого человека, — шепчет Цзинь Лин. — Он не хочет, что бы их к чему-либо принуждали. — Ты не можешь никого ни к чему принудить, а особенно не можешь заставить кого-то себя полюбить, — лицо Вэй Усяня приобретает такой же отвратительный вид, какой у него был, когда он, играя Мо Сюаньюя, заявил, что влюбился в кого-то. Он подтягивает свои колени к груди, потому что он хочет, он может заставить этого мужчину полюбить цзюцзю. Он заслуживает счастья и любви, а не смерть из-за упрямства. — Не думаю, что мы можем сделать что-то ещё, если он не хочет, чтобы его любовь знала, - голос Цзинь Лина не похож на самого себя. Он звучит как тихий и напуганный ребенок. Он отчаянно желает обратно стать маленьким мальчиком, самые большие проблемы которого заключались в Фее, вновь пережевавшей бесценные артефакты Цзинь, или в стрельбе, когда у него не получалось правильно натянуть тетеву. Вэй Усянь осторожно тянется к нему и берёт его за руку. Цзинь Лин позволяет, даже если она холодная. — Лань Чжань сказал, что поможет нам, если он понадобится. Он занят, будучи Главным Заклинателем, но если я его попрошу, он приедет. Цзинь Лин качает головой. — Цзюцзю сказал, чтобы никакой помощи от Гусу не было. Он отказывается. Вэй Усянь судорожно сжимает руку Цзинь Лина. Цзинь Лин, наверное, должен был сформулировать это как-то по-другому. — Тогда Лань Чжань мне нужен как муж, — бормочет он, и у него снова этот взгляд, словно он видит поле боя. Что не соответствует тону его голоса. — Потому что мой брат умирает. Цзинь Лин кивает и отстраняется. Он старается не думать, когда поднимает якорь и использует весло, чтобы изменить положение лодки в воде. Он по-прежнему использует талисман, чтобы вернуться в Пристань Лотоса, но стыковка с причалом требует большего мастерства, чем просто выплыть в озеро. Они уже на полпути домой, когда Вэй Усянь забирает у него весло. — Цзинь Лин, думаю, тебе стоит написать Цзэу-Цзюню и рассказать, что Цзян Чэн болен. Скажи ему, что происходит и что, возможно, в Гусу есть книга, что могла бы ему помочь, — говорит он, будто не они обсуждали это пять минут назад. — Цзюцзю запретил… — Цзян Чэн запретил своим целителям обращаться к целителям Лань, и я не говорю, чтобы ты писал от их имени, — Вэй Усянь ухмыляется, — но он не может запретить главе ордена Цзинь Жуланю из Ланьлина общаться с Цзэу-Цзюнем, главой ордена Гусу Лань, не так ли? Цзинь Лин моргает и слова Вэй Усяня приобретают форму. Это немного двулично, но это абсолютно его право делать то, что он хочет. — Могу ли я сказать, что беспокоюсь о своём дяде, если делаю это без его разрешения? Вэй Усянь тычет пальцем в нос Цзинь Лина. Это смущает даже с учетом того, что в лодке кроме них никого нет. — Подчеркни, что у нас мало времени, и что музыка Сычжуя работает. Может, Цзэу-Цзюнь знает что-то ещё. И я подозреваю, что Цзэу-Цзюнь замечательно отреагирует на указание того, что великий Саньду Шэншоу близок тебе как отец, несмотря на грозную репутацию. В конце концов, Нефриты клана Лань чувствуют себя очень похожими на Лань Циженя. Цзинь Лин кивает и уходит к носу лодки, мысленно составляя письмо.

________________________________________

Лань Цзинъи соглашается отвезти письма в Облачные Глубины, ссылаясь на то, что он и Оуян Цзычжэнь всё равно никуда не продвинулись, а Лань Сычжуй лучше него в песнях исцеления. В Пристани Лотоса становится тише, будто все ожидают конца. Цзинь Лин больше не может хотя бы присматривать за цзюцзю: Вэй Усянь заявил, что ему нужно поспать, прежде чем он сможет продолжить уход. Как будто он на самом деле дядя Цзинь Лина, которого глава Ордена Цзинь должен слушаться. (Правда чуть-чуть он всё же слушается. Вэй Усянь обещает, что цзюцзю не будет один и если что-то случится, он немедленно пошлёт за Цзинь Лином бумажного человечка.) Вместо этого он сидит в гостевых покоях, которые делят Лань Сычжуй и Лань Цзинъи, и ковыряется в ужине, что им подали. Он не может есть, цзюцзю умирает через несколько коридоров от него. Сычжуй вытаскивает гуцинь, лениво дергая за струны, пока Цзинь Лин бесцельно бродит по комнате, а затем снова останавливается. — Учитель Вэй присмотрит за Саньду Шэншоу. И я уверен, что Хангуан-Цзюнь прибудет уже завтра. Если он нужен учителю Вэй, то ничто его не удержит. Цзинь Лин вновь встает и начинает ходить. — Но что, если он не поможет? Хангуан-Цзюнь просто человек. — Тебе повезло, что Цзинъи-сюн не здесь, — говорит Оуян Цзычжэнь со своего места на полу. Он всё ещё читает глупый любовный роман, хотя все знают, что для этого уже слишком поздно. — Вэй Усянь ничего не изменит, и он… — Цзинь Лин смотрит на Лань Сычжуя, будто тот что-то добавит. Сычжуй смотрит на свои руки. — Верховный заклинатель не стал бы нарушать правила своего совершенстования ради цзюцзю, особенно если Вэй Усянь не знает, что делает. Лань Сычжуй вздыхает. — Что случится, если произойдёт худшее? — мягко говорит он, его глаза нежны. — Что произойдёт, если глава ордена Цзян умрёт. Цзинь Лин качнулся, как от удара. Оуян захлопывает свою книгу. — Сычжуй! — Рявкает он громче, чем Цзинь Лин когда-либо слышал. — Нет, нет… Иногда это помогает мне говорить о худшем исходе, — отвечает Лань Сычжуй и грустно улыбается Цзинь Лину. — Ведь когда я это произнесу, я знаю, что смогу взять это под контроль. Например, если Цзэу-Цзюнь не покинул бы уединение и позволил себе и дальше… увядать, что бы случилось? — Хангуан-Цзюнь взял бы всё на себя. И Лань Цижэнь бы ему помог, — Цзинь Лин хмурится. — И тебя, вероятно, официально назвали бы наследником. Сычжуй кивает, он выглядит неловко, кладя руки себе на колени. — И другие ордены начали бы обращать на меня внимание. Они захотят навестить меня и, вероятно, захотят, чтобы я начал ухаживания за их дочерьми, — он морщит нос, а щёки розовеют. — Сейчас, думаю, это не так настолько плохо, но пока я не признал это, всё казалось гораздо хуже. — Я бы поддержал тебя. Цзюцзю тоже. Ты ему нравишься, — он предлагает Сычжую легкую улыбку. Он не совсем понимает, почему они теперь считаются чем-то вроде двоюродных братьев. Лань Цзинъи не хочет говорить об этом, а Сычжуй просто отвечает, что учитель Вэй усыновил его, когда он и Хангуан-Цзюнь поженились. Это не объясняет, почему цзюцзю старается меньше ворчать на него, но, возможно, Лань Сычжуй просто так влияет на людей. Он чрезвычайно добрый и нежный, даже если его вкус ужасен. Но они обсуждают не Сычжуя. Цзинь Лин успокаивается, однако его сердце продолжает биться слишком быстро. — Если цзюцзю… Я бы стал главой Юньмэн Цзян и Ланьлин Цзинь. Цзюцзю никогда не называл другого наследника, — Фея начинает следовать за ним по пятам. — Тогда ордены, вероятно, захотят тебя скорее женить. На самом деле, они не хотели бы, чтобы одна семья имела такую власть, но если у тебя будет двое детей, то один сможет унаследовать Юньмэн, а другой — Ланьлин, — Сычжуй пристально смотрит на свой гуцинь, как будто то, что он говорит, не пугает. — Уверен, старейшины Цзинь уже приготовили список потенциальных невест. Даже у нас были списки для Цзэу-Цзюня, по словам учителя Вэя. — Я ненавижу твою реализацию, — искренне рычит Цзинь Лин. — Я даже не смотрю списки невест, что они присылают сейчас. Думаешь, у меня будет на это время, если мне придётся управлять ещё и Юньмэн Цзян? — Ну, тебе не обязательно жениться на женщине, если ты не хочешь, — говорит Оуян Цзычжэнь и очень пристально смотрит на их брошенный ужин, такой же красный, как и его мантия. — Учитель Вэй и Хангуан-Цзюнь женаты и они усыновили Сычжуя… Цзинь Лин отворачивается от Оуян Цзычжэня, его шея горит. Он не хочет об этом говорить. Он не хочет об этом говорить с Лань Сычжуем. Он точно не хочет говорить об этом с Оуян Цзычжэнем. — Мы не говорим о деталях, — говорит Сычжуй, и когда Цзинь Лин смотрит на него, у того хватает наглости выглядеть позабавленным. — Это худший вариант того, что может случиться. Более чем вероятно, что наследником ты назначил бы главного ученика Цзян, которому доверяешь. Даже если ты разделишь титулы между своими детьми, то это произойдёт спустя много лет, — он снова хватается за гуцинь. — Но тебе не пришлось бы делать это в одиночку. Ты знаешь, что Гусу Лань поможет. Не думаю, что ты сможешь держаться подальше от учителя Вэя. Цзинь Лин снова садится, прижимаясь головой к шее Феи. — Я не хочу, чтобы цзюцзю умер, — говорит он и хочет сказать больше. Его кожа все ещё горячая. — Это другое. Я не помню остальных, но он всегда был рядом. Он не говорит о Цзинь Гуанъяо. Он не может даже сейчас, когда прошло больше года. Когда он вспоминает о нём как о добром человеке, он не может забыть, как цеплялся за струну на своей шее. Но его родители живут в историях, а эти истории в основном живут в цзюцзю. Если он потеряет дядю, это равносильно потере всех троих. — Ты не будешь один, — говорит Лань Сычжуй. — Мы будем рядом. Я останусь, Цзинъи тоже. Старший Вэй хорошо знает Юньмэн Цзян, и он поможет тебе управлять орденом, если хочешь. Он чувствует себя хуже, когда он ощущает приближение Оуян Цзычжэня. Лань Сычжуй начинает мягко играть, за нотами скрывается намек на духовную силу. — Мы можем оставаться столько, сколько тебе нужно, — говорит Оуян Цзычжэнь, помогая Цзинь Лину подняться. — Отец не может заставить меня уехать домой, если я помогаю Ланьлин Цзинь, а Цзэу-Цзюнь, конечно, оставит здесь хотя бы Цзинъи-сюна. И ты знаешь, что нельзя надолго разлучать Цзинъи-сюна и Сычжуй-сюна. Он слишком поздно осознаёт, что они делают. Его веки становятся всё тяжелее. — Я не хочу спать, — бормочет он, когда кто-то переносит его на одну из кроватей. Кровать не его. Пахнет другим благовонием, а также подушки две, вместо одной. Оуян Цзычжэнь кладёт одну из них под его голову, отодвигая другую. Фея по-прежнему прячется под одеялом, как она делает дома. — Утром Хангуан-Цзюнь будет здесь, и ты почувствуешь себя лучше, если сможешь говорить без слёз, — он чувствует, как кто-то начинает убирать бусы с его волос. Сычжуй всё ещё играет, что означает... Он пытается сказать, что сломает им ноги или выбросит их в озеро, или сделает что-нибудь ещё, но не может сформулировать и слова.

________________________________________

Проснувшись, он уже не чувствует усталости, но это не мешает ему продолжать пристально преследовать Лань Сычжуя взглядом от гостевой комнаты до его собственной спальни. Внутри он умывает лицо и расчесывает волосы, после чего завязывает простой узел на макушке, не пытаясь вплести бусы, как делает это обычно. На это требуется слишком много времени и концентрации, а ему нужно скорее вернуться к цзюцзю. Он выглядит взъерошенным, когда спешит в комнату цзюцзю, сменив лишь ханьфу, но он должен убедиться, что цзюцзю всё ещё в комфорте и безопасности. Вчера произошло слишком много, поэтому его единственные планы на сегодня – прятаться в комнате цзюцзю и глазеть на Сычжуя, когда тот приходит играть исцеляющую музыку. Вэй Усянь бодрствует и крутит флейту в одной руке, когда Цзинь Лин проскальзывает в спальню. — Я же сказал, что пришлю за тобой, если что-то изменится, — вежливо говорит он, бегло оглядывая Цзинь Лина. — А-Юань ударил тебя по голове, или ты действительно спал? Цзинь Лин смотрит на него и подходит к ведру, проверяя количество цветов. Он ненавидит, что они кажутся более кровавыми, чем вчера. Он ненавидит, что губы цзюцзю стали ещё синее, а кожа – серее. Его волосы растрёпанно лежат на подушках, а челюсть не побрита. — Мы должны попытаться привести его в порядок, — говорит он, прижимая ведро к животу. — Думаю, будет лучше оставить всё как есть, — бормочет Вэй Усянь и подходит к кровати, забирая ведро. — Мы не должны недооценивать серьёзность ситуации, когда прибудут остальные. — Он не хочет, чтобы кто-то видел его в таком состоянии, — Цзинь Лин не дурак. Он знает, как цзюцзю относится к Его Превосходительству, и, даже если опустить их взаимоотношения, показать цзюцзю Верховному Заклинателю в таком виде было жестоко, почти постыдно. Боги, Цзинь Лин надеется у Хангуан-Цзюня есть план или в Гусу есть секретные книги, что им помогут. Цзинь Лин делает всё возможное, чтобы умыть лицо и руки цзюцзю, пока Вэй Усянь очищает ведро. Цзюцзю едва ли всё ощущает, пока Цзинь Лин не пытается переодеть его в новое, что не прилипнет к его телу от пота и крови. — А-Лин, — шепчет цзюцзю с потускневшими глазами, — дай мне руку. Цзинь Лин отбрасывает снятую мантию в грязное бельё. — Цзюцзю, с тобой всё будет в порядке, — его голос полон храбрости, которую он уже не чувствует. Он не был готов, что дядя протянет руку и схватит его, что он почувствует теплое шипение Цзыдяня на своей коже. Понимание, что цзюцзю делает, происходит за мгновение, как кнут переплетается с его запястьем. — Нет, — чётко говорит он, пятясь от кровати цзюцзю и подходя к шкафу за чистой мантией. — Я отказываюсь забирать у тебя Цзыдянь. Цзюцзю кашляет, и полные цветы падают на пол. — А-Лин, он мне больше не нужен. Цзыдяню нужен новый хозяин. Он вытаскивает темную мантию цвета индиго, и, помогая цзюцзю надеть её, держит свои руки сомкнутыми, плотно прижатыми к телу. И снова отходит. — Я не сдамся. — Я уже не выйду из этой комнаты, А-Лин, — шепчет цзюцзю настолько побежденно, что руки Цзинь Лина начинают дрожать. — И Цзыдянь должен быть в руках семьи. Пожалуйста. Он качает головой, убирая волосы дяди от его лица, как цзюцзю делал это в его детстве. — У меня уже есть меч мертвеца, цзюцзю. Я не тороплюсь взять второе такое же. Цзюцзю вздыхает и соскальзывает обратно на кровать, уставившись в потолок. — Я не хочу умереть прежде, чем он признает тебя своим новым хозяином. Цзинь Лин смачивает ткань в миске. — Я боюсь принять его, — говорит он, будто не его голос дрожит, — потому что знаю, что тогда ты перестанешь сражаться так же сильно, как я. Цзюцзю вздыхает и прячет руки под одеяло. — Когда я говорю, ты должен это принять, — шепчет он, — времени мало. Цзинь Лин снова занял своё место около кровати. — Почему ты не сказал мне, что болен? — если они собираются говорить на неудобные темы, то он решит, какая будет первой. — Я не хотел, чтобы ты сидел у моей кровати и ждал, — улыбка цзюцзю небольшая и грустная. — Человека, что делал это в прошлый раз, я уже потерял. Цзинь Лин смотрит на дверь, где в любой момент должен появиться Вэй Усянь. — Ты не сможешь потерять меня, цзюцзю. Если это… Я не оставлю тебя, пока всё не закончится. Ты должен это знать, — он осторожно убирает прядь темных волос с мокрого лица дяди. Цзюцзю делает глубокий вдох, от которого его легкие хрипят. Цзинь Лин думает, что сквозь почти присутствующий железный привкус крови, он чувствует запах сливы в дыхании цзюцзю. Они лезут ему в глотку; это не займёт много времени. — Упрямец, — говорит цзюцзю, что означает «Спасибо». Вэй Усянь не возвращается больше часа. Без ведра они оба теперь грязные. Кремовые рукава и передний подол его ханьфу испорчены от ловли цветов и выбрасывания их из окна на пристань. Цзюцзю старался быть аккуратным, но что поделать? Он такой же ужасный пациент, как Цзинь Лин — няня. Цзюцзю засыпает, когда дверь комнаты наконец открывается. Только заслышав, Цзинь Лин оббегает ширму, закрывающую кровать цзюцзю, направляясь к двери. — Где ты был, идиот? Я Фею на тебя натравл… В дверях с ведром и подносом супа в руках стоит не Вэй Усянь. На Цзинь Лина в серебристо-синем одеянии смотрит Цзэу-Цзюнь. Он выглядит ещё величественнее, когда напротив него Цзинь Лин с грязными, непослушными волосами и в испорченной мантии. — Чёрт возьми, — говорит Цзинь Лин, потому что сегодняшний день обещает быть худшим. Он глубоко вздыхает и кланяется. — Прошу прощения, Цзэу-Цзюнь. Я ожидал… — Я знаю, Цзинь Жулань, — он проходит вперед, чтобы поставить поднос, перекладывая ведро в угол своего локтя. — Ванцзи чувствовал, что его мужу нужно поспать. Я не хотел тебя задерживать. Его взгляд скользит по мантии Цзинь Лина, и, достигая глаз, губы ожесточаются. — Вэй Усянь упомянул, что твой дядя серьезно болен. Я бы мог привести целителей, если они помогут. Цзинь Лин прячет руку за спину, становясь как можно выше. Он никогда не будет так высок, как Цзэу-Цзюнь, но он должен попытаться сохранить хоть какое-то лицо. — У нас есть собственные целители, ухаживающие за ним, — говорит он. — И Лань Сычжуй играл для него, чтобы помочь исцелиться. Мы высоко оценили данный жест. — Цзинъи упомянул, — он колеблется, переводя взгляд на перегородку, скрывающую кровать цзюцзю. — Могу я посмотреть, смогу ли чем-то помочь? — Я… — Он знает, что цзюцзю разозлится, если проснется, никто не захочет показать себя, когда так болен. Но Цзэу-Цзюнь — это Цзэу-Цзюнь, один из сильнейших культиваторов в мире. Если кто и может помочь, то это он. — Он спит, так что Вам придётся быть тише. Цзэу-Цзюнь склоняет голову, позволяя Цзинь Лину отвести его обратно к постели. — Ванцзи не рассказал мне о конкретной болезни, — шепчет, прежде чем оказаться около ширмы. Больше он не говорит ни слова. — Это цветы, — шепчет Цзинь Лин, и ему интересно, как много ордену Лань известно. Он знает, что влюбленный монах начал их путь культивирования, так что имело смысл, что довольно много. — Он не хочет говорить нам. Цзэу-Цзюнь стоит, как статуя с огромными глазами, когда начинает опускаться на место, на котором сидел Цзинь Лин. Он, кажется, не замечает, что его белое одеяние окрашивается, потому что кровь на сиденье не полностью высохла. — Как долго он болен? Он тянется к миске с водой и мокрой ткани, и Цзинь Лин пытается ему помочь. Волосы цзюцзю опять мокрые от пота, каждых вздох отзывается свистом. Руки Цзэу-Цзюня дрожат, когда он прикладывает ткань ко лбу цзюцзю. — Я не знаю. Я знаю, что последний приступ был ужасен, — Цзинь Лин начинает складывать рукава, пытаясь скрыть пятна крови. Он не думал, что Цзэу-Цзюнь будет так расстроен. Он не думал, что Цзэу-Цзюнь вообще придет. — Почему вы не связались раньше? Я не думаю, что мы можем что-то сделать, если дело зашло так далеко. — Он не хотел, чтобы я знал, — Цзинь Лин прослеживает узор на одеяле цзюцзю. — Он слишком упрям. Цзэу-Цзюнь улыбается, и его большой палец касается линии волос цзюцзю. — Ох, Ваньинь, зачем ты это делаешь, — шепчет он, его голос переполнен грустью. Цзинь Лин вздыхает и начинает складывать второй рукав, но останавливается. Он смотрит на Цзэу-Цзюня. — Что? Цзэу-Цзюнь живет в горах и обучает учеников. Сердце Цзинь Лина гремит в ушах. — Я считаю Цзян Ваньина одним из моих ближайших доверенных друзей, — говорит он, склонив голову. Никто не упомянул храм и ту ужасную ночь. Им не нужно. — Он никогда не говорил, что вы сблизились, — едва говорит Цзинь Лин. Он смотрит на Цзэу-Цзюня, на его мантию с вышитыми серебряными облаками, на ленту Лань. Цзюцзю не хотел, чтобы они связывались с орденом Лань, потому что Цзэу-Цзюнь узнает об этом, а не потому, что упрям. Цзэу-Цзюнь — единственный человек, который, как он слышал, называл свирепого и вспыльчивого Саньду Шэншоу «Ваньин», как будто легче этого ничего нет. Улыбка Цзэу-Цзюня исчезает, когда он снова смачивает ткань, прижимая её к нижней части челюсти цзюцзю. — Это неважно. Тревожнее то, что он никому об этом не рассказал. У вас есть какие-нибудь зацепки? Ванцзи сказал, что Вэй Усянь работает над теориями. Цзинь Лин моргает и жестко садится на край кровати цзюцзю. Он бы хотел, чтобы здесь был Цзинъи или даже Оуян Цзычжэнь. Кто-то, кто хорош в подшучивании над романтическими идеями, потому что Цзинь Лин до сих пор не может смириться с мыслью, что его дядя влюблен в Цзэу-Цзюня. Хуже того: он понимает, почему цзюцзю не хочет рассказать об этом Цзэу-Цзюню. Он кусает губу. — Вы сказали, что он был Вашим доверенным другом. Он когда-нибудь упоминал, что влюблен в Вас? Это наиболее вероятный… — Нет, — и в голосе Цзэу-Цзюнь звучит такая печаль. Он опускает ткань. — Если бы он не заболел, я бы никогда не заподозрил, что он так сильно в кого-то влюблен. Сейчас он должен быть деликатен. Он должен, но он не может придумать и слова. Он просто хочет встряхнуть Цзэу-Цзюня и сказать, чтобы он сделал хоть что-то, что поможет его дяде выжить. Цзэу-Цзюнь берет цзюцзю за руку и вздыхает. — Я бы хотел, чтобы он доверил это мне. Он ерзает, как будто хочет встать, и Цзинь Лин подпрыгивает первым, выбрасывая одну руку, потому что Цзэу-Цзюнь не может уйти. — Я думаю, это Вы, — торопливо говорит он. — Я думаю, это должны быть Вы. — Боюсь, это невозможно, — говорит Цзэу-Цзюнь, теперь его голос груб и напряжен. Он дважды сглатывает, и Цзинь Лин наблюдает, как он вновь становится неприкасаемым Первым Нефритом ордена Лань. — Ваньин знает, что может доверять мне во всём. Он действительно встает. Его движения осознаны, выдавая, что он уходит, что он не останется. Он собирается уйти. — Что, если… — Цзинь Лин облизывает губы, его мысли стремительно разбегаются. Он дико раздумывает, что может сказать, потому что цзюцзю и Цзэу-Цзюнь сердечны, если не особенно близки. Он знает, что напоминает главе ордена Лань Цзинь Гуанъяо; Цзинь Лин до сих пор помнит, как Цзинь Гуанъяо кричал, когда Цзэу-Цзюнь ударил его мечом. — Если Оу… — он останавливается, потому что его шея снова краснеет. Самая простая, ближайшая параллель с цзюцзю и Цзэу-Цзюнем заставляет его тело парализоваться. — Если бы Лань Цзинъи был влюблен в меня, я бы не смог уйти от него. Цзэу-Цзюнь позволяет себе легкую улыбку. — Не думаю, что это вызовет беспокойство, Цзинь Жулань. Вы с Цзинъи слишком похожи по темпераменту и слишком любите драться. Он закатывает глаза, потому что есть дюжина причин, по которым они с Цзинъи не срабатываются и их ссоры даже не в списке. — Даже если и так, мне придётся подумать о своих чувствах, и если бы я думал, что смогу полюбить его… — А-Лин, нет. И он, и Цзэу-Цзюнь останавливаются, и тогда он понимает, что глаза цзюцзю открыты, что он пытается приподняться и сесть. Шея Цзинь Лина горит, потому что его дядя не должен был слышать ничего из этого; он почти надеялся, что Цзэу-Цзюнь согласится просто попытаться произнести эти слова или, может, поцеловать цзюцзю, когда Цзинь Лин не будет смотреть. Цзэу-Цзюнь садится на край кровати, осторожно пытаясь удержать цзюцзю от поднятия, и все его лицо меняется. Есть что-то неуверенное в том, как он смотрит на цзюцзю, и этого достаточно, чтобы Цзинь Лин захотел отвернуться. Он не станет. Он не выпустит никого из этой комнаты, пока все не будет решено. — Ваньин, почему ты мне не сказал? — Бормочет Цзэу-Цзюнь, и Цзинь Лин намеренно приближается к краю перегородки. Он не хочет вмешиваться, но он не думает, что может позволить им справиться с этим самостоятельно. Цзюцзю вздыхает. — Тебе не о чем беспокоиться, Сичэнь. Я бы никогда не попытался навязаться тебе, — он начинает кашлять, снова его сильный мучительный кашель, звучащий, будто его ребра хотят покинуть это тело, у него явно нет сил двигаться. Ужас ползёт по лицу цзюцзю, потому что он не может удержать цветы, что падают из его рта на прекрасную мантию Цзэу-Цзюня, большие пятна крови расползаются по его коленям. Однако Цзэу-Цзюнь невозмутимо потирает спину цзюцзю. — Не пытайся удержать их. Так тебе будет только хуже, — говорит он, и теперь он почти удерживает цзюцзю, позволяя ему упасть себе на грудь. — Мы спасём тебя, Ваньин. — Ты не можешь, — бормочет цзюцзю и слабо пытается оттолкнуться. — Потому что я не буду требовать с тебя обещаний, которые ты можешь дать из-за А-Лина, не умеющего держать язык за зубами, — его глаза закрываются, он уверенно лежит около Цзэу-Цзюня, будто ему там и место. — Я сломаю ему ноги, когда это произойдёт. За исключением того, что Цзэу-Цзюнь держит его в руках, готовность к ссоре, вроде, уходит из цзюцзю. Его глаза снова закрываются, и его дыхание выравнивается. Ощущается, как запах цветов сливы угасает. Цзэу-Цзюнь ничего не говорит. Он гладит распущенные волосы цзюцзю и, кажется, смотрит в сторону. А Цзинь Лин наблюдает за ними со своего места у перегородки у подножия кровати. Он слушает окружающую их Пристань Лотоса, учеников, тренирующихся на мечах, возбужденное щебетание детей, идущих на уроки по поклону. Он даже слышит, как Цзинъи разговаривает с остальными, слышит, что он пропустил. И в течение дня Цзэу-Цзюнь не двигается. Он прижимает к себе цзюцзю, не обращая внимания на кровь на своих коленях, разве что контролирует, чтобы другой мужчина не соприкоснулся с ней. Через час синий оттенок на губах цзюцзю отступает. Через два он думает, что видит цвет на щеках. — Ему становится лучше, — шепчет Цзинь Лин, когда уже не может это игнорировать. Он наклоняется вперед и проверяет запястье цзюцзю, где его сердце бьётся сильнее. Цзэу-Цзюнь закрывает глаза и медленно выдыхает, его рука все ещё находится в волосах цзюцзю. — Это очень хорошо, — бормочет он и медленно склоняет голову, чтобы коснуться лбом макушки цзюцзю. — Я не хочу его потерять, — он звучит так нежно, что это действительно неловко. Цзинь Лин хочет отвести взгляд, но это слишком важно. — Вы его любите? — Он удивлен, насколько круто звучит его голос, как будто его сердце не колотится прямо сейчас. — Если бы цзюцзю не был болен, Вы бы всё равно любили его? Цзэу-Цзюнь встречается с глазами Цзинь Лина, и на его лице видны следы слез. — Цзинь Жулань, я не думаю, что ты должен быть первым, кому я это скажу. Возможно, после того, как я поговорю с Ваньином. Это занимает время, но он понимает. Он видит, как Цзэу-Цзюнь прикасается к его дяде, видит мягкость его прикосновений. Ему не нужно слышать это от Цзэу-Цзюня. Он это видит. Он встает и кланяется. — Мне нужно привести себя в порядок и позаботиться о других гостях. Вам что-то нужно, Цзэу-Цзюнь? Цзинь Лин непременно собирается пойти и рассказать своим друзьям, прежде чем попытаться мило поговорить с Вэй Усянем. Он до сих пор наполовину убеждён, что он — тот, кто все подстроил и не сказал Цзинь Лину, и он действительно, действительно собирается впустить Фею в его спальню. — Ах, если бы кто-то мог приготовить ванну, — говорит Цзэу-Цзюнь, с сожалением глядя на засыхающую кровь на коленях. — У меня есть запасные одеяния, но я боюсь, что скоро они станут неудобны. Он снова кланяется. — Конечно. Цзинь Лин колеблется ещё всего минуту. Он наблюдает, как Цзэу-Цзюнь поправляет хватку, почти пересаживая цзюцзю к себе на колени, а затем убегает: ему больше ничего не нужно видеть.

________________________________________

— Когда вы возвращаетесь? — спрашивает он Лань Цзинъи, когда они втроем лежат под теплым солнцем. Лань Сычжуй сейчас со своими отцами: очевидно, Вэй Усянь более измучен, чем он показывает. Он хочет злиться на это, но он знает, что Оуян Цзычжэнь и Лань Цзинъи делают с ним то же самое, окружая его друзьями на случай, если он развалится сейчас, когда стресс прошел. Даже если он знает, что не может так рисковать. Вэй Усянь не глава ордена. — Когда Сычжуй захочет, наверное, завтра или послезавтра, — беззаботно отвечает Цзинъи. Он очищает себе семена лотоса и не делится. Цзинь Лин ценит их возвращение к нормальной жизни. Он бы действительно сломался, если Лань Цзинъи продолжил бы вести себя мило. — Пристань Лотоса хороша, но ему не очень комфортно на воде. Цзинь Лин скривился, потому что не мог представить, чтобы кто-то ненавидел воду. Пристань Лотоса всегда будет его вторым домом, хотя, к счастью, не так. - Цзинъи-сюн, - медленно произносит Оуян Цзычжэнь, поддразнивая. Он ловит взгляд Цзинь Лина. – Как трагично, что у Сычжуй-сюна никогда не будет романтичного катания на лодке в городе Цайи. Чем вы тогда займётесь вместо неё? - Я бы никогда не привел его… Нет, - рявкнул Лань Цзинъи и бросил два семечка лотоса в Оуян Цзычжэня. Он полностью покраснел. – Хангуан-Цзюнь мог тебя услышать. Здесь нет никаких стен! Цзинь Лин и Оуян Цзычжэнь смеются, пока он продолжает забрасывать их семенами лотоса. Они начали перебрасываться семенами лотоса, когда Цзэу-Цзюнь заходит во двор, и они поначалу его не слышали. А как они могли? Он — Лань, и каждый из них, кроме Цзинъи, движется так, будто на их ботинках заглушающие чары. — Цзинь Жулань, — кричит Цзэу-Цзюнь, и это его самый громкий звук, который Цзинь Лин слышал со времен храма, когда тот нанёс Цзинь Гуанъяо удар мечом. Лань Цзинъи и Оуян Цзычжэнь спешно поднимаются и поклоняются. — Цзэу-Цзюнь, — говорят они, как будто их волосы не растрепаны, а к серебряному гребню Цзинъи не прилипло семя лотоса. (Конечно, одеяние Цзэу-Цзюня все ещё в крови. Он ещё не мылся.) Он медленно поднимается, потому что он глава ордена, и его не запугать, даже если Цзэу-Цзюнь правил орденом Гусу Лань дольше, чем он был жив. — Цзэу-Цзюнь, — говорит он с небольшим поклоном, и смело заявляет, - Вы можете называть меня «Цзинь Лин». По крайней мере, перед моими друзьями. И семьей остается недосказанным. Цзэу-Цзюнь улыбается, кивая. — Мне нужно переодеться, но я подумал, что ты, возможно, захочешь увидеть своего дядю. Цзинь Лин кивает, быстро кланяется, прежде чем бежать в комнату своего дяди. Он хочет увидеть, как тот сейчас выглядит. Он хочет поговорить с ним и не слышать, как его дыхание свистит в лёгких. Двери цзюцзю открыты, когда Цзинь Лин приходит, и его глаза загораются, видя, как тот сидит за столом, встав с постели, одетый в чистые нижние одеяния. Фея сидит у его ног, и даже она, кажется, улыбается, когда он вбегает и чуть не падает через стол. — Цзюцзю, — говорит он, не зная, что ещё сказать. Он не может сдержать слёзы, бегущие по его щекам. Он тянется к чайнику, чтобы налить своему дяде выпить, но цзюцзю отмахнулся, протягивая чистый носовой платок через стол. — Перестань плакать, — говорит он, но его тон мягкий, а улыбка теплая. Цзинь Лин смотрит на него, плюясь: — Ты чуть не умер! — Его голос дрожит, и он не может больше ничего сказать, потому что почти уверен, что всерьез начнёт плакать. Жаль, что они потратили столько времени и усилий, чтобы спасти цзюцзю, потому что Цзинь Лин собирается его задушить. Вместо этого цзюзцю наливает ему чай, толкая на другой конец стола. — А-Лин, ты знаешь, как… — Он останавливается и облизывает губы. Они не одни в комнате, слуги передвигаются за ширмой, убирая цветы и окровавленные постельные принадлежности. Ему приходит в голову, что цзюцзю ещё не купался, ванна в углу комнаты все ещё пуста. Он задается вопросом, вернется ли Цзэу-Цзюнь… Он решает, что не хочет об этом думать. — Цзыдянь должен остаться в нашей семье, А-Лин, — говорит цзюцзю, его глаза темные и печальные. — И у него всегда должен быть хозяин. Цзинь Лин делает глоток чая и тщательно подбирает слова. — Но ты его хозяин, цзюцзю. Это позволит мне вспомнить и использовать его, если ты будешь ранен. Этого достаточно, — его губы кривятся. — Кроме того, я верю, что когда-нибудь у тебя будет наследник. — А-Лин, — рявкает цзюцзю. Он всё ещё бледен, но на его щеках виден легкий румянец. Цзинь Лин кривится, вспоминая попытку Лань Сычжуя обрести «комфорт». — Я тебя умоляю, вообще-то. Я не… Цзюцзю протягивает руку через стол и крепко сжимает руку Цзинь Лина. — Я не планирую оставлять тебя надолго, А-Лин. Он кивает и меняет тему на то, что происходило в Юньмэне, пока цзюцзю был болен. Он больше не хочет говорить о том, что могло бы быть. Не тогда, когда цзюцзю нормально дышит и смотрит на него с веселой улыбкой и мягкими глазами.

________________________________________

Во время обеда Вэй Усянь находится в одном из павильонов вместе с Хангуан-Цзюнем, двумя горшками с вином у бедра, и рукой, играющей с концами ленты Лань. Он медленно приближается к ним и, объявляя о своем присутствии, держится на приличном расстоянии. Лани не сплетничают, но он видел, как Лань Цзинъи и Лань Сычжуй колеблются идти в Цзиньши. Он знает, что вокруг этой супружеской пары сквозит тонна бесстыдства. Он не хочет узнать это на собственном опыте. — Я должен натравить на тебя Фею, — говорит он прежде, чем заканчивает кланяться Его Превосходительству, потому что Вэй Усянь не должен ожидать вежливости. — Ты все спланировал. Вэй Усянь не отвечает на обвинения. Вместо этого он указывает пальцем на своего мужа, опираясь на него всем своим телом. — Лань Чжань спасет меня от собаки главы ордена Цзинь. Тебе меня не напугать. Хангуан-Цзюнь ничего не говорит, но приподнимает бровь, глядя на Цзинь Лина. Это достаточно хорошо передает сообщение. Он абсолютно не должен звать Фею. Что нормально. Он в основном шутил. Цзинь Лин отодвигает вино ногой, чтобы сесть рядом с Вэй Усянем. У него в груди тугой узел, и он знает, что должен поблагодарить Вэй Усяня за спасение цзюцзю. Поблагодарить, что разглядел все секреты. В противном случае Цзинь Лин никогда бы не пригласил Цзэу-Цзюня. Так или иначе, никто не приглашает других глав в свои беды. Без Цзэу-Цзюня цзюцзю умер бы, и он остался бы в одиночестве. — Вэй Усянь, — медленно говорит он, собираясь начать благодарность. — Цзинь Лин, не надо, — бормочет Вэй Усянь и обводит одной рукой пальцы Цзинь Лина. — Даже если я больше не член Юньмэн Цзян, я никогда не брошу ни одного из вас, — его глаза мягкие и теплые, и Цзинь Лин ненавидит, что его глаза снова горят, и он чувствует себя вновь готовым заплакать. Он смотрит на воду, пока его челюсть не перестает дрожать. Он всё еще утирает слёзы, но ни Вэй Усянь, ни Хангуан-Цзюнь ничего не говорят. Во всяком случае, что тут можно сказать? Вэй Усянь всё равно не примет его благодарность. Цзинь Лин смотрит на колокольчик, свисающий с его пояса, и предполагает, что всё еще есть одна вещь. Он медленно встает, стараясь быть совершенно нормальным. — Увидимся за ужином, — говорит он, словно приказывая. Честно говоря, ему все равно, хотят они того или нет, потому что ему больше интересно узнать, присоединится ли к ним цзюцзю. — Конечно, глава ордена Цзинь, — поддразнивает Вэй Усянь, несмотря на то, что эмоции в его глазах сливаются. — Ваше превосходительство, — говорит Цзинь Лин, будто Вэй Усянь вообще не говорил. Он кланяется, а потом смотрит Вэй Усяня прямо в глаза, бормоча, — Да-цзю. Он разворачивается только тогда, когда видит, что глаза самого Вэй Усяня начинают светиться не пролитыми слезами. Он не хочет, чтобы его обнимали или он сам снова начинал плакать.

________________________________________

Вечером они едят вместе с видом на воду. Оуян Цзычжэнь храбро сидит рядом с ним, несмотря на то, что они смотрят на воду лицом к лицу, поскольку Лань Сычжуй не может одновременно смотреть на озеро и есть. Или, по крайней мере, на этом настаивает Лань Цзинъи, продолжая прикасаться к спине Лань Сычжуя, когда думает, что они не смотрят. Судя по тому, как Вэй Усянь толкает Хангуан-Цзюня локтем, он не единственный, кто это заметил, но Его Превосходительство либо не хочет привлекать к этому еще большее внимания, либо он действительно находит свой тушеный корень таким интересным. Он все еще не очень голоден, легко складывая кусочки еды из своей тарелки на тарелку Оуян Цзычжэня и оглядываясь в сторону дома. Целители обещали, что цзюцзю достаточно здоров, чтобы присоединиться к ним. Для него и Цзэу-Цзюня накрыт стол. Цзинь Лин не хочет, чтобы его еда остыла, или, что еще хуже, чтобы Фея решила, что уже достаточно выспалась и начала умолять принести ей объедки с кухни, сначала посмотрев, что они замышляют. Она очень хорошо обучена, но брошенные тарелки с едой требуют слишком много внимания даже для самой лучшей собаки в мире. Вэй Усянь почти в порядке, и Цзинь Лин не хочет слышать, как он кричит из-за нее. Фея не виновата в том, что он боится собак, и кажется несправедливым держать ее подальше от его друзей, особенно когда они скоро уедут. Цзинь Лин кладет еще один кусок редиса на тарелку Оуян Цзычжэня и игнорирует то, как Лань Цзинъи пытается поймать его взгляд. — А-Лин, ты все еще растешь, — говорит Вэй Усянь, как старая тетушка Цзинь, и перекладывает еду со своей тарелки на тарелку Цзинь Лина. — Ты слишком худой. Чем тебя кормят в Ланьлине? Лань Чжань, нам следует бывать в Башне Кои чаще. — Мгм, — говорит Лань Чжань, и Цзинь Лину кажется, что он видит его улыбку. Хотя, возможно, это просто игра света. Цзинь Лин поднял голову и свысока посмотрел на Вэй Усяня. — Я не приглашал вас, — говорит он. Его не волнует, что он собирается называть его «Да-цзю». Он по-прежнему глава ордена и он не позволит кому-то помыкать им только потому, что они могут быть семьей. Даже если он не возражает, чтобы Хангуан-Цзюнь и Вэй Усянь приехали в гости, просто чтобы убедиться, что он ест достаточно. — Мы могли бы пойти на ночную охоту, — говорит Оуян Цзычжэнь и улыбается Цзинь Лину. Он должен улыбнуться в ответ. — Мы давно этого не делали. Лань Цзинъи ухмыляется, делая глоток вина. — Ты пробыл здесь почти две недели, Цзычжэнь-сюн. Разве твой отец не будет скучать по тебе? Цзинь Лин чувствует, как его шея горит, и он хочет зарычать, что он точно знает, каким бесстыдным сейчас является Лань Цзинъи. Лань Сычжуй прерывает его прежде, чем он успевает начать. — Это не то же самое, Цзинъи, — говорит он, слегка ругая. — Кроме того, тебе нравится охота на горе Феникса, и я очень надеюсь, что глава ордена Цзинь пригласит всех нас. Ведь это было так давно. Он подозрительно смотрит на Лань Сычжуя, но улыбка того становится только шире, вежливей, доброй и абсолютно разрежающей. Цзинь Лин фыркает. — Я проверю своё расписание, — он уже знает, что сможет найти время, но его советникам и наставникам понравится, что он не сразу согласился. Они смеются над такими вещами. — Но я уверен, что мы сможем что-нибудь устроить. — Что ж, дай мне знать, когда у тебя будет время, и я освобожу график Его Превосходительства, — Вэй Усянь ухмыляется своему мужу, который едва останавливается, чтобы взглянуть на него. — Вэй Ин, — говорит он, слегка нахмурившись. Цзинь Линь задается вопросом, что происходит, когда Старейшина Илин очищает график главного культиватора. Он решает, что совершенно не хочет знать. (Возможно, он хочет знать чуть-чуть, хотя бы то, как близко он подводит Великого Мастера Лань к отклонению ци. У Лань Цзинъи есть истории.) Они продолжают есть, и в основном всё тихо, за исключением небольших восклицаний в адрес Вэй Усяня. Он полагал, что даже вежливости Лань недостаточно, чтобы заставить его замолчать. Но затем тишину нарушает знакомый звон воротника Феи, ее взволнованный возглас, когда она видит Цзинь Лина и его друзей. Вэй Усянь взвизгивает и отпрыгивает от стола, словно обожженный, потянув Хангуан-Цзюня за рукав. Но ещё лучше то, что за несколько шагов позади Феи - цзюцзю. Его волосы все еще влажные, однако в них снова вдет серебряный гребень. Его одеяние далеко от того, что он обычно носит, почти такое же простое, как у обычных учеников, но он чист и исцелен, даже когда он опирается на Цзэу-Цзюня, чтобы ходить. Он хмурится на всех, настороженно и достаточно раздраженно! Цзинь Лин знал, что ему лучше: он говорил с ним всего несколько часов назад, но он все равно вскакивает из-за стола, чтобы броситься по другую сторону цзюцзю. Он не плачет, но его зрение, возможно, немного размывается, когда он тянет дядю за рукав, как ребенок. — Ты уверен, что можешь стоять? Целители сказали, что ты можешь, и мы позаботились, чтобы у тебя было место для ужина, но мы можем принести его к тебе в комнату. Если хочешь снова лечь спать. Он несёт бессвязную чушь, но ему все равно, потому что яростный взгляд цзюцзю фокусируется на нем. Его глаза ясны, даже когда он краснеет. — Сколько ещё ваши гости пробудут здесь? — Он отстраняется от Цзэу-Цзюня и даже не качается. После того, как он выглядел во время болезни, это кажется почти невозможным. Цзинь Лин не видит лица своего дяди сквозь не пролитые слезы. Это ужасно быть таким счастливым, но Цзинь Лин так сильно по нему скучал. — Моим людям нужно перестать обслуживать такое количество дармоедов, — продолжает цзюцзю, но улыбается Цзинь Лину и Цзэу-Цзюню. — Я уверен, что они готовят два вида блюд, потому что вы слишком мягки ко вкусам Юньмэн Цзяня. Он обнимает цзюцзю, хотя совершенно неуместно делать это перед таким количеством людей: еще одним главой ордена, главным культиватором, старшими учениками двух разных орденов и Вэй Усянем. И Лань Цзинъи, но Лань Цзинъи вряд ли в счет. Его дядя пахнет мылом и дождем, как будто Цзыдянь собирает бурю. Он больше не пахнет кровью или цветами. Ещё лучше то, что через минуту цзюцзю возвращает объятия так же яростно, как когда-то обнимал его, когда Цзинь Лин был маленьким и напуганным. — Спасибо, А-Лин, — говорит он так тихо, что Цзэу-Цзюнь - единственный, кто может услышать. Цзинь Лин покрыл слезами всё его ханьфу, что заставило его, наконец, отстраниться, и придать лицу обычное выражение. — Даже если ты ослушался меня. Цзинь Линь слезливо смеется. Он протирает глаза рукавами, а затем бросает на цзюцзю испепеляющий взгляд, чем-то напоминающий его худших кузенов Цзинь. — Я теперь глава ордена. Ты не можешь указывать, что мне делать. — Сопляк! — бросил цзюцзю с улыбкой, прежде чем позволить Цзинь Линю схватить его за рукав и потащить к ужину с их семьей.