Некто

Лару Шведкину на Облепихе знают все. Особенно известна ее добродетельность и даже вынужденная набожность, хоть матерится она хуже строителей с Подгорья. У Шведкиной такая специальность... Щепетильная. Все в ней живёт и дышит по букве закона, суровой букве С. Хоть сколько-нибудь отступишь от нее и слышится яростный вопль разъяренного режиссера: "Не верю!" Как ужасен этот крик... Он подобен мясницкому молоту. И действует отменно! Но думали ли вы каково мясу в моменты этих ударов?.. Такова нелегкая актерская доля. И ладно, с битьем уж можно свыкнуться, но после всякого ждёт жар предлагаемых обстоятельств, приправы характерности и долгое, долгое оформление перед самой подачей. Хорошо, когда в мясе есть все необходимые повару качества. А повара, они же разные: кому-то подавай мраморную говядину из японской Вагиу, а кому-то подойдет и самая простая молочная Буренка. И то, и то мясо, и любое можно приготовить вкусно! Но Лебедев так не считает. Его рассмотренные глаза, его вкусовые рецепторы требуют лучшей вырезки. Вместо куриц в его меню канарейки в яблочном соусе, лягушачьи лапки с трюфелями… и ей, Буренке, необходимо соответствовать. Шведкова стоит на коленях, прогнув оголенную спинку, руки сложив на покрывало-дракона в своей крохотной общажной комнатке без часов и с множеством зеркал, лепечет что-то. Вокруг вечер, темень уже за голубыми шторами, только окна корпусов звёздами поблескивают. Воют собаки у костра - его развел старый бомж у гаражей сразу за общагой. Огонек не виден из комнаты, но Лара точно знает, что он горит, как знают о церковных свечах. В коридоре стук - идёт воспитатель людей считать. Хлопают двери. Говорят что-то в секции. "Слава Тебе, Господи, - думает Ларочка, - соседей нет". Щелкнул замок под ее длинными пальцами. Теперь выхода нет, и косы распадаются по голым плечам. Хоть что-то прикроет… - Шувалов, - строго глядит на свое кривое отражение Шведкина, - ты свинья. В битом экране открывается чат. Его сероватый свет единственный теперь во всей комнате, и даже от него видно, как горят пухлые, будто детские ещё, щеки и чуть заостренные ушки. Ухмыляется с фотографии Лебедев - тайная ларина любовь. Сизый блеск стыда заволакивает зелёные глаза, и Шведкина с боем рвется из под него к заветным, резким и злым буквам: "Некто набирает сообщение" "Привет" - раздался в наушниках негромкий сигнал. Пальцы у Лары мелко подрагивают от волнения, и она медленно и набрала: "Привет." Время текло сквозь трещины на экране. Шведкина вертелась на кровати в поисках красивой позы. — Эй, - шепчет Некто в наушниках, - ты здесь? — Да, папочка, - Лара шепчет от груди, вкусно, сладко. Она наконец-то нажимает на белый кружок и смотрит насколько нелепо ее тельце. — И что же ты там делаешь? — Пытаюсь сделать красивую фотографию для тебя, папочка. Мне пришлось включить свет, но от этого стало только хуже, - бормочет девочка. Среди трещин видна ее полноватая грудь с широкими светлыми ареолами небольших сосков, ее длинная шейка, округленный подкрашенный ротик, тонкая талия с выразительно прогнутой спиной. От всего этого особенно красиво смотрелись округлые бедра и попка, по большей части скрытая зелёным покрывалом. Шведкова ставит таймер - Некто объяснил, как это делать пару минут назад - и отправляет. За эти десять секунд по ту сторону раздается хищный вздох и пошлый частый шорох. — Киска, ты зря на себя наговариваешь, - шепчет он, - у тебя офигенная фигура. — Тебе везёт, что сегодня соседки уехали, - замечает Лара, скользя ладонью по гладкому лобку и мелко поглаживая клитор. На той стороне повисает недолгое молчание. — Ты тоже в общаге что ли? - раздается заинтересованный шёпот, и Лара дрожит испуганно - раскрылась ее гадость, шалость, и теперь все, маму вызовут, отчислят, назовут шлюхой… На улице взвыла сигналка. Она же раздалась в наушниках. — Мне… мне надо выйти. Душно. Воды выпить. На кухню, - Шведкина отключает звонок, и телефон неприятно грохается на жесткий матрац кровати. Голова кругом пошла, трясет всю… А внизу тянет, мокнет, становится нестерпимо тепло. Соски непристойно выпирают под красивым лифом ночнушки. Грудь, кажется, стала больше, и каждое прикосновение к ней отдается приятной болью. Лара кинулась на кухню. Просто нырнула в раковину, пытаясь охладить горящие щеки, набрала в дрожащий в руках стакан. Пить тяжело - вода остается во рту, и сглотнуть страшно, волнительно, не получается. Она услышала шаги. Тихие, шелестящие, как у рыси и тигра. Иногда, Лара смотрела, как дикие кошки трахаются. Их громкие ревущие стоны, топтание, возбужденное звериное дыхание… она представляла себе это. И даже желала оказаться на их месте, коря себя за греховную распущенность. Мигал фонарь во дворе общежития. Кружил крупными хлопьями в южном ветре снег. Стакан упал на подоконник, когда крепкие пальцы обхватили мягкую упругую ларкину грудку. Руки дернулись, и вода пролилась прямо на кружево ее декольте. У попки она ощущала член этого неизвестного ей, и слышала знакомый рычащий шепот у самого уха: -— Ты хочешь этого? Дверь на кухню закрыта, и поглощённая темнотой Шведкина взволнованно мычит в ответ, не скрывая в дрожащем от ужаса голосе сладкого желания. Он кусает кончик ушка. Начинает нежно посасывать, когда рука соскальзывает по мокрой ткани вниз. Задирается короткий подольчак, и пара холодных пальцев проникает внутрь с пошлым хлюпаньем. — Больно? - спрашивает зверь. Девушка стонет, прогибая нежную спинку. Он поднимает ладонь к лобку, вытягивая пальцы к клитору и мягко, самыми подушечками, массируя его крохотную головку. Ларочка призывно постанывает. Дышит тяжело, ощущая сухие губы на своей шейке. Некто крепко стискивает грудь и входит, не встречая будто преград. Ждёт ради приличия и шумно дыша начинает частое уверенное движение. Непривычно ощущать в себе что-то крупнее собственных тоненьких пальчиков. Но страшно приятно. Возбужденные вздохи переходят в бесстыдные сладкие стоны, заполняющие темноту общажной кухни. Ночь, выходной - пустовато, многие уехали домой. А мысль, что кто-то может войти, возбуждает молодые мозги и тела только сильнее. Лара давится громким дыханием. Она упирается руками в поскрипывает старый стол. Некто поднимает ее на него рывком, словно девчонка ничего не весит, и опускается к шее с бархатистой кожей. Тоненькая кружевная бретелька сползает по крепкому плечику, и вся ночнушка сползает вниз, оголяя полноватую грудку. Некто припадает к ней голодно, посасывает, как ребенок сосет материнское молоко. Вдруг все замирает. Дверь скрипит и слышаться шаги воспитки. Они заставляют любовников замолчать, задержать дыхание и чувствовать, как подрагивает их нутро от мысли быть сейчас застуканными. Только голос обращается не к ним. Охотник прошел мимо, к шумной вписке у соседей. Некто смотрит, запахивается в халат и хватает Лару на руки. Та морщится, закрывает глаза, обхватив крепкие плечи руками. Шведкину врасплох настигает мысль, что она не хочет знать, кто несет ее на руках. Кто сделал ее грязной. Кто причинил ей давно желанное удовольствие. Открывается комната, и Некто еще при свете укладывает ее на постель. Лара проводит пальцами по его груди - длинный шрам от правого плеча до ребер, не старый, врезается в ее незрячую память. В ней нет лица, нет формы, только шрам на крепком теле и член… Шведкина не опытна, и когда она берет его в рот, он кажется ей большим. В густой непроглядной темноте она медленно облизывает его головку и обхватывает губами, медленно опускаясь. Здесь ощущалась вся польза, вся прелесть больших щек. Задыхаясь, Лара прячет за ними все больше и больше, иногда отрываясь, словно выныривая, чтобы вздохнуть. Мужские вздохи удовольствия, смущающие ее по началу, становятся индикатором ее успеха. Страх уходит, утекает с каждой минутой, замещаясь радостным смехом - она здесь, она жива, она делает что-то хорошо. Некто хватает ее за плечи, отрывая от себя, и бросает на подушки. Опускается к ней и шепчет, пылко, жарко: — Ты такая горячая… Я хочу тебя. Лара выгибается навстречу, и отвечает поцелуем. Некто легко входит и срывается с места в карьер. Без всякого стеснения они дышат в унисон, стонут от удовольствия. Звуки эти, смешиваясь с частыми хлопками и пошлым хлюпаньем, занимают всю комнату, и, кажется, уходят куда-то за ее пределы, но им плевать. Гортанный стон и рык, как у диких кошек, становиться главным воплощением их голосов. Лара хватается за покрывало - ей кажется, что ее унесет куда-то словно на пляже, в сильных волнах Васильковской бухты. Некто нависает над ней грудой берегов, отвесными скалами, и вглядывается мутным взглядом в ее расслабленное, полное блаженства личико. Подход. Вздох. Стон. Крик. Оргазм накрывает Ларочку, а следом и Некто, и они отваливаются друг от друга, как насосавшиеся клещи. Удивлённые. Счастливые. Лара лежит, сонно протирая глаза, и Некто целует ее на последок. Запахивается в свой теплый халат и укрывают хозяйку комнатка. Уходит - хлопают шлепки, звенят бубенчики на двери, но Шведкиной уже казалось, что все это одна сладкая грёза, фантазия в засыпающих юных мозгах… Лебедев, давний объект ее влажных мечтаний, недовольно поднялся со своего места и торопливо направился к сцене, попутно расстегивая рубашку. Лара замерла, прижав к груди полы розовой накидки. Трусики под костюмом стали предательски намокать. Приходилось нервно топтаться на месте. Она видела знакомый шрам на плече, и оттого дрожала вся, не только как кролик перед лисом. — Лара, - обратился к ней режиссер, - Лара? Это обращение звенело в её тающих мозгах, скрипело, как заевшая пластинка, перехватывали воздух, не давая вздохнуть. Она смотрела на него снизу вверх, поджав губы и пытаясь незаметно пятиться, но холодный оклик остановил ее: — Лара, реплику. — Шувалов, ты свинья! - неожиданно игриво выступила вперед Лариса. Лебедев заинтересованно поднял брови и хмыкнул. — Продолжай. Тут двери в зал распахнулись, и к сцене бросилась Дашка. Она вскочила легко, не ходу раздеваясь и здороваясь с партнёрами, и удивленно взглянула на Лебедева, хищно разглядывавшего красивую ларину грудь под тонкой тканью и кружевом. Он с трудом отвернулся от ночной подруги, сдернул с нее нежную розовенькую накидку и отмахнулся, как от мошки. Лара обиженно поджала губы и засобиралась прочь. Преисполненная возмущением выскользнула со сцены и бросилась опрометью к отведенной им гримёрке. Быстро, быстро собраться и бежать, бежать отсюда! Но вещи вываливались из рюкзака, лифчик отказывался застегиваться, а стрелки предательски потекли. Лара свернулась под гримерным столом, похлипывая и пытаясь написать Халяве. Бросив это дело, судорожно зажала стрелочку. Голосовуха не вышла. Оставив затею, Лара просто закрыла лицо руками и разрешила себе пореветь. Слезы тут же покатились по щекам - все, жизнь ее превратиться в ад. Скрипнула дверь. Лебедев, отпустивший своих актеров на перерыв, тихо смотрел на нее. Почесал затылок, потупил взгляд. И бесшумно шагнул вперёд. — Знаешь, роль я у Дашки не отберу, - начал он виновато и негромко - Нетина не разрешит тебе играть. Но я могу предложить тебе другую, гораздо лучше. — И какую же? - белое лицо, перепачканное косметикой, обернулусь к опустившимуся рядом Лебедеву. — Станешь моей девушкой? Ты… ну просто огонь. Во всем, Лар. С высоты своего опыта говорю. Давно к тебе приглядывался, но ты же монашка, чё пытаться то? А теперь… — Молчи, - прошептала она, притягивая его к себе. Посмотрела немного опасливо. И накрыла его губы своими, сливаясь в требовательном поцелуе.