Среди черноголовых

Пуаби, эреш Ура, откинулась на пятках, дыша так глубоко, как только могла. Кашель на сей раз длился дольше, и она чувствовала себя слабой, точно тростинка, несомая по Великой Реке. Гурун, ее служанка, мягко отняла льняную ткань от ее губ. — Выпейте воды, великая госпожа, — сказала Гурун и вложила в руку Пуаби кубок из тонкого листового золота. Использованную ткань она убрала за спину — словно Пуаби была ребенком, которого нужно оградить от такого знания. — Спасибо, — произнесла Пуаби слабо и хрипло. Вода, настоянная на горьких целебных травах, ужасно жгла горло, и она отставила чашу на пол рядом с собой. Выражение на лице Гурун заставило ее поднять чашу снова и отпить, как будто ничего не случилось. Теперь, когда она была готова к боли, не составляло труда не обращать на нее внимания. — Жрецы-целители скоро будут. Гурун сжала губы в нитку, не раскрывая мыслей в своем сердце. Пуаби про себе соглашалась с нею; молитвы и заклятия так ничего и не дали за минувшие месяцы, и ее служанка по-прежнему была вынуждена прятать окровавленные тряпицы. Ниже достоинства Пуаби было замечать как доброту, так и неуважение от той, что так долго была ее рабыней; а потому она хранила молчание, пока Гурун осторожно вытирала ей рот и помогала встать, чтобы надеть украшения из золота и ляпис-лазури, которые эреш могла снимать лишь при самых доверенных слугах. Кроме того, говорить было слишком больно. *** Дела совета не прекращались; главы знатных семей смотрели на нее с жадным интересом, как если бы уже сражались за то, кто займет место эреш. Алчность и едва скрываемое презрение были написаны на лице Залму-эсага, величайшего из именитых людей, который ненавидел ее мужа Абараджа, пока тот был жив, а сейчас ненавидел ее. Абарадж хранил мир в Уре, насколько мог; Залму-эсаг всегда желал войны. Он думал — она не знает, как он шепчет другим вельможам, что город стал трусливым, подобно женщине, в правление аккадской жены Абараджа; что они — не мужчины, если не выступают за войну. Пуаби скользнула взглядом по лицам мужчин и остановилась на Энаннар-агриге, управляющем храмовыми землями Нанны. Если она достаточно сосредоточивалась, казалось, что она действительно слушает. Жрецы-целители заставили ее выпить маковый сироп, и по обыкновению он помог больше, чем все молитвы, которыми она вместе с ними могла оглушить богов. Легкое движение в стороне привлекло ее блуждающее внимание — как оказалось, за нею наблюдала Энкиаганна. Пуаби никогда не нравилась эта женщина, и она знала, что неприязнь в полной мере взаимна, потому что эн Нанны ясно давала понять, каково ее мнение об избрании эреш из аккадского рода. «Пусть смотрит, — подумала Пу-аби. — Боги выбирают тех, кого выбирают, хотя никогда не откроют, о чем думал Нанна, когда сделал ее своей супругой». Она осторожно отвела взгляд, потому что такое богохульство нехорошо было произносить даже в глубине сердца, а Энкиаганна умела распознавать мысли, которые лучше не высказывать. Пуаби обнаружила, что ее глаза закрываются сами собой, и, прежде чем поддаться снам макового сока, она резко поднялась с кресла, инкрустированного слоновой костью. Советники замолчали и все встали с мест, где они сидели, скрестив ноги, и вновь поклонились в пол. Их лица были полны фальшивого почтения. — Совет вновь соберется завтра, — произнесла Пуаби. — Конечно, великая госпожа, — сказал Залму-эсаг, поднимаясь из поклона. — Если вы желаете, чтобы мы избавили вас от утомительного дела… Пуаби кивнула Гурун, и они ушли, прежде чем он успел закончить. Ее гнев и маковый сок помогли ей скрыться от взглядов, и только тогда она пошатнулась, и Гурун пришлось подхватить ее, когда у Пуаби подкосились колени. — Великая госпожа. Великая госпожа!.. — проговорила Гурун в отчаянии, когда Пуаби снова закашлялась; кровь капала между пальцев, которые она прижимала ко рту, — куда сильнее, чем когда болезнь одолевала ее раньше. — У меня есть тряпица… — Отведи меня в мои покои, — выдохнула Пуаби, и ее сердце наполнилось стыдом, когда все слуги прекратили работу и глядели, как приближается ее смерть. *** — Здесь куда более сильный настой, — сказал жрец, протягивая чашку. — Вам нужно выпить его и спать. Пуаби покачала головой и жестом попросила Гурун снова помочь ей встать. Не было времени лежать на циновке, словно теленок, ждущий убоя. — Девушка, помоги великой госпоже напиться, — продолжал жрец. — Или, если она сама этого не может, смочи тряпицу и капай ей в рот. Взгляд Пуаби переместился к Гурун; служанка сжала челюсти, проглотив то, что собиралась сказать о молодых жрецах и их высокомерии, и повернулась к нему. — Моя госпожа говорит: нет, она не станет спать, — произнесла она с большой решимостью. Она замолчала, когда Пуаби смочила губы и зашептала ей на ухо. — Моя госпожа говорит… — Гурун закрыла глаза. — Великая госпожа Пуаби спрашивает: «Сколько еще?» Жрец встретился с ней взглядом — как если бы привык рассказывать людям об их смерти. Пуаби подивилась этому: жрец выглядел едва вошедшим в тот возраст, когда можно брить подбородок, и уже был таким же опытным в потере болящих, как и любой другой из ее целителей. — Только боги ведают день и час, — сказал он. — Но немного. Дни, не больше. И вы не будете в здравом уме к концу. — Его взгляд смягчился, и он вновь протянул ей чашку. — Вы должны выпить, великая госпожа. Так вам будет легче. — Оставь здесь, — прохрипела она. — Я выпью позже. — Не пробуйте говорить, — шепнула Гурун, когда Пуаби указала жрецу уйти. — Ха, да что он знает? — сказала Пуаби. — Он лишь дитя. На голове у него следов от бритвы больше, чем на лице. — Она вздохнула от боли, вызванной разговором, и сделала глоток из чаши, которую оставил жрец. Настой был крепкий, ровно настолько подслащенный вином, чтобы быть приятным на вкус. Она поморщилась и отставила его в сторону, чувствуя себя немного сильнее. «Не шути, — наказала она себе. — Не смейся. Ты должна быть способна говорить». — Смешай это в равной мере с вином, — прошептала Пуаби. — Я не стану лишаться чувств раньше, чем того пожелают боги. Под ее взглядом Гурун налила половину жидкости в ее любимый золотой кубок и щедро добавила вина из кувшина, стоявшего на ее столе. Пуаби взяла разбавленный маковый сок снова и осторожно отхлебнула, позволяя ему убрать все ощущения в горле. Даже разбавленный, настой был по-прежнему сильнее той дозы, которую ей давали на рассвете, и она подала Гурун знак — добавить в смесь еще вина. — Я открою тебе свое сердце, — сказала она, когда Гурун обернулась к ней с кубком в руке. — Мой день близок, и в сердце моем — отослать тебя, пока мне еще повинуются. Гурун выронила высокий золотой кубок. Застыла в растекающейся луже финикового вина и макового сока. — Чем я не угодила, чем провинилась в ваших глазах? Разве не была я с вами с наших детских лет, с тех самых пор, как сделалась пленницей? Пуаби отвернулась — потому что не ждала от себя, что ей захочется плакать вместе с Гурун. — Ты хорошо и верно служила мне, — прошептала она. — И я бы избавила тебя от… — Кто поднесет вам вино на рассвете? — спросила Гурун. — Кто заплетет волосы? Пуаби покачала головой. — Разве не будут мои волосы распущены там, куда я отправлюсь? — Я не оставлю вас, — сказала Гурун. — Я буду нужна вам там, как нужна и здесь. — Она огляделась по сторонам, схватила одну из тряпиц, которой Пуаби пользовалась, чтобы унять кашель, и принялась вытирать вино. — Не надо говорить. Вы утомите себя, — проговорила она, глядя в пол, а следом вдруг подняла глаза, и лицо у нее было свирепым. — Если вы отошлете меня, я брошусь с городских стен, чтобы уйти в путь раньше и приветствовать вас. — Какая непочтительность, — сказала Пуаби без всякой силы. — Разве раба не должна повиноваться своей госпоже и жить? — Если я не буду вашей рабой, то буду повиноваться своему сердцу, — сказала Гурун. Она подняла и вытерла кубок, а потом наполнила тем, что осталось от смеси макового сока с вином, и долила обычным вином до края. — Выпейте, госпожа. — Ну что ж. Со мной будет больше мира, чем во все грядущие дни Ура, — Пуаби взяла кубок и отпила немного. — Залму-эсаг сотрет город в прах своей жаждой воинской славы. — Мы не увидим этого, — утешительно сказала Гурун. — Он думает: жало смерти подарит ему победу. Ступай тихо и собственным своим голосом проси, чтобы распорядитель земель владыки Нанны посетил меня. Она отослала Гурун взмахом руки и долго ждала, пока не убедилась, что наконец одна. Тогда она вылила немного вина и сока, добавив взамен к остатку чистую воду, и осушила чашу до дна. Она не поддастся видениям, которые приносит сок мака, но боль утихнет достаточно для того, что она собиралась сделать. *** — Великая госпожа, — учтиво приветствовал ее Энаннар-агриг. — Я здесь, как вы и просили. Пуаби подняла взгляд и чуть сильнее выпрямилась на циновке. Диадема плотно сжимала ей голову, и она вдруг обрадовалась, что вскоре больше не придется ее носить. — Распорядитель Нанны, — сказала она. — Сядь. Он поджал под себя ноги и сел напротив, с любопытством наблюдая за нею. — Ты был другом моему мужу. Ты хорошо берег богатства храма во все дни моего правления и, без сомнения, так оно будет и когда я встречу свою судьбу. — Пусть великая госпожа не говорит о таком злосчастье, — сказал Энаннар-агриг и откинулся назад от ее нетерпеливого жеста. — Нет времени на любезности. Нам нужно поговорить о грядущих днях. В сердце моем… Дверь распахнулась вновь, и вошла Энкиаганна, с хмурой складкой между бровей. Пуаби уставилась на нее в немом изумлении, распахнув рот, точно рыба, вытащенная из Великой реки. — Госпожа Нанны, — сказала она. — Я не просила тебя приходить. — Нет, — отвечала Энкиаганна. — Вы просили распорядителя земель владыки Нанны. Если вы желаете тратить богатства моего божественного супруга, то, разумеется, учтивым будет спросить мое мнение. Ты, — обратилась она к слуге, пришедшему с ней, — поставь табурет сюда, — а затем отослала его за дверь взмахом руки и устроилась поудобнее, тщательно подобрав юбки на коленях. Пуаби глядела на нее со смесью раздражения и веселости. «Вот оно что, — подумала она. — В совете у меня есть царское место, но боги вовек не допустят, чтобы царственная задница эн коснулась земли». — Я ничего не замышляю, госпожа Нанны, — сказала она, пряча то, как исказилось ее лицо — вместе с дрожью в голосе. Гурун сразу же оказалась с ней рядом, протягивая чашу с вином. Маковый сок в этой порции был слабее, подумалось Пуаби, пока она делала глоток. — Думаю, что замышляете, — сказала Энкиаганна, чопорно сложив руки на коленях. — Всю свою жизнь вы ненавидели одного из знатнейших вельмож города, и в ответ он платил вам такой же ненавистью, а теперь видит, что победа близка. Ни разу, сколько я знаю вас, вы не уступили победу другому, и в сердце моем это значит — боги сопутствуют вам. Ныне день, когда господин мой Нанна остается на небе, пока его сын и дочь сияют, приветствуя его. Это, несомненно, благоприятно — так замыслим же вместе, эреш Ура. «Она употребила мой титул. Бесспорно, чудо богов», — подумала Пуаби и отставила чашу, раздосадованная, что маковый сок поместил ей в сердце неуместные мысли. Мгновение, чтобы взять себя в руки — и она начала: — Я умираю, — произнесла Пуаби без вступления. — Всем в совете это известно. Как известно и то, что у меня нет ребенка, который занял бы трон. Начнется борьба за власть, и если я не остановлю его — этот сын ослицы, Залму-эсаг, победит и будет провозглашен лугалем. — Владыка Нанна не одобрит его, — сказала Энкиаганна. — Что скажет владыка Нанна, когда тебя запрут в покоях без еды и питья, а твоих женщин обесчестят? — У Залму-эсага есть враги в совете, — вмешался Энаннар-агрир, прежде чем спор вспыхнул по-настоящему. — Другие вельможи его не примут. — У него есть сын, достаточно взрослый, чтобы командовать войском, но достаточно юный, чтобы поддаваться влиянию, — сказала Пуаби. — У него есть незамужняя дочь, прекрасно подходящая на роль эн. — Нельзя предвидеть выбор богов, — сказала Энкиаганна. — И я не старше тебя, и крепче здоровьем. — Думаешь, он остановится, изнасиловав твоих женщин? А когда ты будешь осквернена, разве не вложит он в твои руки медный кинжал, чтобы укрыть твой позор? Она видела истину того, что было сказано, на лице своей собеседницы; эн сидела теперь в молчании, плотно сжав губы. — Будь у меня ребенок, — продолжала Пуаби, — совет был бы доволен. А так нас втянут в войну, которой мы не можем себе позволить. Залму-эсаг считает, что может захватить земли других городов — он ищет славу не в летней кампании, а в завоеваниях без конца. Его нужно остановить. — Она косо взглянула на чашу рядом с собой — и не стала пить. Все дети, которых она родила Абараджу, подумалось ей; и выжило только двое, обе девочки. Обеих, только у них пошла кровь, отослали в Сиппар, дабы они стали женщинами-надиту для владыки Уту, сына владыки Нанны, и вечно молились за своих родителей перед богами. Они были не ближе, чем мертвые. — Кого в совете нам выбрать? — Она увидела, как борются честолюбие и страх на лице Энаннар-агрига и покачала головой — одновременно с Энкиаганной. — Друг моего мужа, — произнесла она. — Мой друг. Люди увидят, что ты добавил трон к своей должности управляющего и объединятся против тебя. И месяца не пройдет, как твой дух и духи твоей семьи предстанут перед Владычицей бесплодных земель. Это не можешь быть ты. Мне нужно, чтобы ты служил моим голосом на совете, когда меня не станет. Ну же, кто в совете прислушается к твоему голосу? — Мескаламдуг, — сказал Энаннар-агриг. В голосе у него прозвучало некоторое облегчение, как будто он думал, что должен попытаться занять трон, хотя его сердце твердило обратное. — Он разумный человек и не так помешан на войне, как Залму-эсаг. — Предложи ему поддержку, — сказала Пуаби. — Быть может, его сердце обратится к нашим взглядам. — Эти замыслы слишком медлительны и неясны, — произнесла Энкиаганна. — Госпожа Нанны, ведь не желаете же вы, чтобы мы просто употребили кинжалы ради достижения цели, — проговорил Энаннар-агриг, склоняя перед ней голову. — Почему нет? Что говорит Пуаби? Неужели ей хочется умереть, не увидев, как осуществится заговор? Пу-аби посмотрела на нее. Взгляд Энкиаганны был прямым, но на этот раз не враждебным, как будто она решила, что великодушно проявить учтивость к умирающей. «Угоди ей, — подумала она, хотя от этого у нее сжались челюсти. — Она проживет много лет и сможет уберечь город». — Есть кинжал, которым я бы воспользовалась, госпожа Нанны, — сказала она и поманила Гурун поближе. — Подойди, Гурун. Ты примешь в этом участие — скверная награда за твою преданность. Позвольте мне открыть сердце всем вам. Она взяла чашу и покрутила в руках, вновь смешивая мак и вино. От еще одного глотка не будет вреда — зато она сможет сказать все, что нужно. Она сглотнула, отставила питье и начала. *** Заседание совета на следующее утро было утомительным, и Пуаби была рада, что сказала мало. Мужчины говорили и говорили: о богатстве города, его славе и величии. Они думали, что доставляют ей удовольствие, рассказывая о том, сколько колесниц может позволить себе Ур, сколько крови прольют его люди. Она спокойно улыбнулась Залму-эсагу, в душе проклиная его влиятельность. «Ты дурак и сын дурака, — подумала она. — Думаешь, твое имя сохранится в веках? Довольно». — Владыки Ура, — проговорила она; в ее голосе почти не слышалось хрипов. — Позвольте высказать то, что должно быть сказано. Вскоре я уйду путем всякой плоти, и царское сидение опустеет. Она ждала, пока советники выкрикивали, что этот день еще далеко, да помилуют ее боги. — Я видела знамения, — продолжила Пуаби, когда они затихли. — Я говорила с госпожой Нанны. — Все, как один, оглянулись на Энкиаганну, которая сидела молча и под вуалью, как если бы уже носила траур. — Знаки ясны. Залму-эсаг, твоей семье предстоит великая честь: твоему сыну и твоей дочери. «О да, — подумала она, когда на его лице появилось выражение глубокого довольства. — Ты был бы счастлив править через них, если тебе не суждено самому занять трон. Сын — лугаль, дочь — госпожа Нанны. Дурак». — Великая госпожа весьма мудра, — сказал Залму-эсаг. — Долг, какой боги возложили на них, они с радостью исполнят. Ручаюсь в этом. — Радостно слышать, — отвечала Пуаби и позволила себе откинуться на спинку сидения из слоновой кости. — Я тронута, услышав о благочестии этих молодых людей, и вот, я нарекаю их своими личными слугами, дабы они числились среди ближайших моих прислужниц и стражей. Они не покинут меня во все века. Улыбка медленно сползала с лица Залму-эсага. «Глядите, — подумала она. — Глядите, владыки Ура, как недооценил он угрозу, как умаляется его семья. Так ли сейчас он кажется подходящим для трона?» — Нет, — выговорил Залму-эсаг. — Нет, вы не можете этого сделать. — Залму-эсаг, ты уже уступил их с радостью в сердце, — сказала Пуаби. — Продолжим же государственные дела. Что до того, кому следует носить диадему, предзнаменования указывают на Меска… — Нет! — выкрикнул Залму-эсаг; Мескаламдуг в это время быстро оглядывался, оценивая поддержку. — Ты не сделаешь этого, Пуаби! Пуаби вскочила на ноги прежде, чем он договорил; голова у нее кружилась от гнева. — Мы разве друзья?! — закричала она, хотя это разрывало ей горло. — Ты — называешь меня по имени? Услышь теперь слова эреш Ура! Другие вельможи вскрикнули в тревоге и вскочили на ноги, переводя взгляд с трона на другую сторону зала совета, и Пуаби поняла: Энкиаганна сделала, как они договорились — встала и разорвала свою вуаль надвое, стоя перед ними всеми гневная, с открытым лицом. — Услышьте теперь слова владыки Нанны! — зазвенел ее голос. — Услышьте знамения от владыки Нанны, от владыки Уту и владычицы Инанны, госпожи амбаров; от великих богов и всех небожителей, — произнесли обе они в унисон. — Мескаламдуг да будет лугалем Ура. — Аккадская сука! — завопил Залму-эсаг и метнулся вперед. На пути у него встала Энкиаганна. — Ударь меня, — сказала она. — И умрешь. У него не хватило духу на это; только не перед остальными членами совета, удовлетворенно отметила Пуаби. Лугаль и эн должны быть в согласии, и все вельможи Ура были свидетелями, как Энкиаганна поддержала Мескаламдуга. — Теперь склонись, — сказала Пуаби. — Не поднимай лица ни на госпожу Нанны, ни на меня. — Она взглянула на Мескаламдуга, и тот быстро хлопнул в ладоши жестом призыва. — Передай солдатам, чтобы сына и дочь господина Залму-эсага привели в дом эреш, — сказал он поспешно подошедшему слуге. — И пусть их охраняют. Мескаламдуг склонил голову, и остальные вельможи, оглядевшись, последовали его примеру. — Склонись, — повторила Пуаби; ее голос начал слабеть. Залму-эсаг медленно опустился на колени; потеря детей тяжело легла на его лицо. Пуаби не было жаль никого из них. Она — мать города; и она с радостью пожертвует чьими-то детьми, чтобы уберечь город. — Совет окончен, — сказала она и шагнула вперед. Она едва не оступилась, когда Энкиаганна низко поклонилась ей; зрелище настолько невиданное, что все вельможи, у которых хватило смелости поднять глаза, тут же оцепенело уставились в пол. Пуаби кивнула госпоже Нанны, а следом в последний раз вышла из зала совета. Гурун не оставляла ее. — Взгляни, — сказала Пуаби, когда они вышли наружу. — Сегодня тоже благоприятный день. Она улыбнулась при виде белого диска, все еще высоко стоящего в раннем утреннем небе, в то время как ослепительный свет солнца начал освещать землю, а утренняя звезда виднелась на небесах яркой точкой. — Владыки Син и Шамаш и владычица Иштар улыбаются нам, — сказала Пуаби на языке своей юности и дружески похлопала Гурун по руке. — Дети Залму-эсага из хорошей семьи, — продолжала она. — Когда придет время, они должны занять почетное место на погребальном пиру. — Я присмотрю за этим, великая госпожа, — сказала Гурун. — И ты не должна подвести меня, — тихо проговорила Пуаби, наклоняясь к ней. Гурун приблизила губы к ее уху. — Я не подведу тебя, Пуаби. Когда придет время, я сама поднесу яд к их губам. Пуаби чувствовала себя легкой, точно дитя, точно никогда больше не будет кашлять. — Мы вместе предстанем перед Великой царицей, — сказала она. — Пойдем, Гурун, отведи меня в мои покои. Я чувствую, что мне пора спать.