Склеп из признаний в любви

      Юли больше нет.       У Игоря перед глазами проносится целая жизнь и даже больше. Вспоминает, как преступникам тумаки раздавал, как дела раскрытые таскал пачками начальству. Всё вспоминает. И институт МВД, и недавних трех принцесс с Исаевой во главе. Ваньку Кольцова вспоминает, Костю Филатова, Лёшу Капустина. С Лешей вместе вспоминается словно в кошмаре черно-белая гамма, клетки с нехитрой координатной разметкой. Шахматная доска. А на ней – фигуры. Вроде как дерево крашеное.       Юли больше нет.       Это крашеное в черно-белый дерево видится Игорю в кошмарах. Ход за ходом, неспеша. Ужас растягивается и разливается в бесформенную кашу, топящую беспощадно. Он играет с кем-то, но не понимает, что же за соперник у него и почему у него такие большие чёрные крылья, почему глаза так страшно горят жёлтым, почему вокруг них все в огне. Гипнотизируют эти глаза, выбора не оставляют. Такое же поганое болото. Смотрит в них Игорь и даже не сразу понимает, что на его доске – минус за минусом, смерть за смертью. Фигурки отлетают в сторону, но одной не хватало с самого начала. Белый слон утерян – его нет ни на поле, ни среди сыгранных фигурок.       Юли больше нет.       Игорь не сразу понимает, в какой момент черно-белое дерево на доске начинает кричать и плакать, смотреть на него пристально и в какой момент его соперник начинает так кровожадно улыбаться. Чёрные крылья похожи на тёмное небо, укроют – и ничего под ним не видно, как в чаще лесной. Игорь не понимает, почему вместо стука деревяшки о столешницу он слышит взрывы, хруст и шлепки чего-то мягкого о жёсткий пол. Кричат почти все белые фигурки – на чёрные он не смотрит. Белый слон, только, не кричит, потерянный где-то далеко. А потом Игорь, как окаченный кипятком, вспоминает: второй белый слон на койке больничной в Питере остался. Остался, получив кару из рук…       Юли больше нет.       …чёрного слона. Случайность ли, расчёт ли – Игоря затопило отчаянием до такой степени, что он ничего не может вспомнить. Чёрный слон как-то по-особому падает: громыхает аж пять раз, а соигрок то ли смеётся истерически, то ли воет, то ли все сразу и в несколько обезумевших голосов. Фигура, казалось, недорогая. Тут и дорогими приходится жертвовать. Игорь и думает: отдать ли самое сильное на защиту самого ценного? Променять ферзя на шах и мат – не ошибется ли он? Фигуры кричат все громче, и Игорь, не в состоянии выносить больше этот звук, идёт на жертву. Пусть так. Это последнее.       Юли больше нет.       Белый ферзь подозрительно знаком. Это больше не дерево под слоем краски, нет – теперь то знакомый силуэт с ярко-красным каре, длинными ногами и пухлыми губами. Каре мягкое, ноги быстрые и с лёгкой походкой, а губы сладкие до одури, Игорь знает. Вот только белый на его глазах обтекается чёрным. Ход сделан, фигура поставлена, и ферзь – чёрный, как так, чёрный!.. — кричит громко его имя…       Юли больше нет.       Юли больше нет, но Игорь, просыпаясь в холодном поту, вспоминает о гибели журналистки не сразу. Он все ещё шарится по постели в поиске самой любимой девушки, но находит только леденящую пустоту. Холодная подушка, холодная простынь, холодное с другого края одеяло – и никакой Пчелкиной. Юли нет за столом с ноутбуком в руках, нет на кухне около кофеварки. Юля осталась на уродливой шахматной доске в прекрасной Венеции. Не спасенная им, отважным полицейским, который не удосужился даже признаться в любви той, ради кого был готов отдать жизнь.       Юли больше нет, и Игорь прекрасно понимает, что лежит она не в земле, не в иле и не в песке, а в его невысказанных признаниях в любви, похороненная по нелепой трусости Игоря и нежелании выразить элементарные чувства.