Кошмар

«Я так хотел принадлежать

Чему-то большему, чем я»

— Oxxxymiron

      Темнота зияет вокруг. Его веки сомкнуты так, будто долгие годы глазами тонул он в оглушающей бездне, что за ножки хватает детей и в свою разинутую пасть тащит невозмутимо, и за все эти дни и недели так устал его взор часового, что запотели, замылились стеклянные шарики в полых ныне глазницах.       Тишина оглушает, зовет, ее рокот в ушных перепонках до мурашек пробирает; окунает и так уже жидкие от времени волосы в вязкий раствор с сединой, делая хрупкими их и безжизненными, добавляя к и так немалым годам еще пару лишних десятков.       Он не хочет исчезнуть во тьме. Не хочет утянутым быть тишиной, ему нужно, чтоб кто-то оплакивал тело, пусть приглушенно, но горько страдал по потере. Хотя бы один человек.       Нет. Он не хочет исчезнуть вообще. Не сейчас.       Открывает глаза. Слепнет от света, что водопадом стекает с огромного белого шара, зависшего где-то над горизонтом, над небом, над космосом, так высоко, что рукой не достанешь и, даже запрыгнув в корабль, подобный Ковчегу, что несет беглецов от зловонного прошлого к ясным берегам будущего, невозможно добраться до этой звезды. Или лампы. "Пусть каждый светило себе сам выбирает," — думает и взглядом пустым окидывает равнину, что вокруг расстилается пушистым зеленым ковром.       Река журчит. Где-то вдали, вместе с тем где-то рядом, несут голубые прозрачные воды лазурного неба кусочки, обрывки сахарной облачной ваты, мимолетные отблески птиц, что как стрелы срываются с глазу неразличимых высот. Эти звуки, как шепот, лелеют слух и манят вновь захлопнуть тяжелые веки, погрузившись в холодную тьму.       Или нет?       Солнце греет и мышцы, и кости, и нет больше холода, что сковал бы все тело своими стальными цепями. Нет и тихого, отдающего воем помех ужаса глухоты — теперь где-то неподалеку, словно совсем в голове, растекается хрустальными нитями спокойная, но живая река. Закрыв глаза, он дремать будет не более часа. Закрыв глаза, он не уснет навсегда.       Это развращает, но не так, как клетчатый плед, что едва колет голые колени, и в который завернуться с головой так хочется, что никаким слогом не описать. Да и нужно ли? Поначалу казалось, что бог на него наложил немоту. Теперь знает, что самому захотелось молчать. Молчать, наблюдать да слушать. Это счастьем теперь зовется.       Еще один шум. В траве, что колышется так, словно солнцу посвящает танец хвалебный, мелькают две тени, и смех молодой и звонкий, как тысяча маленьких колокольчиков, разливается по округе, уносится в небо и где-то там, среди облачных крепостей, исчезает. Но пока этот звук здесь, у земли, между досок деревянной ограды петляет, пронизывает каждый стебель на поле цветочном, заставляя бабочек подниматься в воздух пятном разноцветным, он сливается с шумом реки и пением птиц, образуя волшебную, но такую знакомую, близкую сердцу мелодию.       Улыбается кротко; смотрит внимательно, как трава продолжает свой танец, оставляя след за тенями, словно водная гладь, по которой герой старой книги идет. Из зеленого моря пучины вдруг возникают два силуэта. Один, что побольше, принадлежит девочке в шляпе. Ее волосы русые водопадом стекают на плечи, ветер трепет их, колыхая в такт естеству и красивому, белому платью с красным, мудреным орнаментом. Одной рукой она придерживает соломенную шляпу с большими полями, другой держит за руку мальчишку, у которого глаза голубые и синевой переливаются, как зеркало океана. Он на него смотрит, улыбается белыми зубками и снова смеется, на этот раз еще звонче. Девочка тоже взгляд на него переводит с мальчишки, треплет парня по кудрявой, как лозы из кельтских легенд, шевелюре и с ним хохочет и улыбается. Хором они радостно восклицают:       — Папа!       Сердце в пятки уходит. Губы дрожат, как и руки, и ноги, и все его бренное тело. Неужели те ангелы, что возникли из лета тумана, покинув небесные замки — его кровные дети? Неужели за всю свою долгую жизнь он все же смог прекрасное что-то создать? Неужели он все еще счастлив?       Они смеются и ручками ему машут, он продолжает улыбаться.       Чья-то длань плеча касается. Он вздрагивает, смотрит испуганно, глаза навыкат. Потом рот открывает, и недоумение змеей обвивает разум.       Перед глазами женщина, что на вид достигла того возраста, когда говорят: «Она в самом расцвете». Мягкие черты лица ее сохранили свежесть и румянец, что совсем уж молодым девушкам свойственен, но в глазах читается ясность, и кажется, что, заглянув в них поглубже, можно увидеть и шторм, и молний сверкание, и спокойную, мирную водную гладь, и дождь пепла, что медленно, почти незаметно хлопьями опадает на землю. Смольные волосы собраны в хвост, а губы складываются в грустную улыбку.       — Они так похожи на нас, да, любимый?       И тут он вспоминает. Речушка, туман, трава, детский смех, тени, рука на плече, все это — его счастливая старость, его конец, все, о чем он когда-то мечтал. Он не помнит, что было до этого, не помнит, кем был, кем хотел стать, кем стал. Все это значения уже не имеет. Он здесь, с теми, кто его любит. С теми, кто в нем нуждается. С теми, в ком нуждается он.       Но что-то меняется. Как гром среди ясного неба, рокот разносится по лазури небесной, след кровавый на ней оставляя, и рука, что лежит на плече его, обращается сталью. Костлявые, серые пальцы впиваются в кожу, другая рука лицо обхватывает, сжимая череп, так, словно тот вот-вот лопнет. Ощущения, будто расплавленный, раскаленный жидкий металл затекает в уши, глазницы, рот. Ему больно. Он хочет кричать, но не может, ведь бог наложил немоту.       Все померкло. Солнце в тумане исчезло, кристальные воды реки зловонной слизью сменились, отравляя черную, выжженную землю. Нет больше травы, нет птиц. Только вороны кричат, пикируя по дуге из Преисподней, что разверзлась на небе свинцовом.       Он глядит на детей: смех сменился на крик, что клинком разрезает перепонки в ушах, заставляя все тело дрожать и желать своей собственной смерти. На платье девчонки, на футболке мальчишки красными пятнами расцветают бутоны кровавые. Их все больше, и дети кричат, продолжая рвать глотки и русые волосы на своих головах. Им так больно, что чувствует это и он.       — Спаси нас, папа! Пожалуйста!       Стальные когтистые пальцы впиваются в плоть на лице, и багровое солнце восходит на небо, укрытое пеплом, заливает весь горизонт. После этого его забирает в свои липкие, душные объятия слепота.       Вокруг шум от помех. Что он хочет теперь? Неужели погибнуть? Неужели во тьме? Неужели один, в тишине? Он не верит.       И тут перед ним предстает его дама, из которой, словно из кокона, выросло чудище, из стали, лохмотьев и страха, обращенного в плоть. У него взгляд, как у смерти, стеклянный и жуткий, прожигающий кости, кожу и мясо, оставляющий копоть да прах.       — Верни их, верни меня к ним! — он вопит, голос срывая, и лицо его искажается злобной, тоскливой гримасой. — Мои дети! Моя жена! Что ты с ними сделал?!              Но в ответ существо металлически, жутко смеется.       — Они никогда не были твоими. Их никогда не существовало. — Монстр тянет к нему свою руку, подбородка касается. — Твоя участь печальна, страшна, справедлива: ты с позором погиб, и теперь пришло время расплаты за то, что ты сделал при жизни. При жизни, где не нашлось никого, кто тебя бы любил. Потому что ты монстр. Такой же, как я. Ты теперь Ревенант.       Снова этот чудовищный смех. От него становится дурно. Ему хочется плакать, но нет больше глаз. Хочется кричать, но не чувствует он свой язык. Хочется вырезать сердце, но ни ножа не найти, ни аорты. Все вокруг исчезает, поглощенное тенью, и стальное исчадие ада сливается с тьмой — его взгляд еще долго маячит во тумане.       — Что тебе снится, друг? — чудаковатый робот по-птичьему голову клонит, мигая единственным глазом.       — То, что покажется тебе сущим кошмаром, — он смотрит через плечо, прожигая в чужом металлическом корпусе невидную глазу дыру, а затем заливается тихим, исполненным злобою смехом.