Красное вино и виски

Дура! Какая же ты — дура, Катя! Ты думала, что забыла? Что плюнула и растерла? Что нет места в твоем сердце для этого черноволосого заносчивого красавца? А он потешался над тобой, словно не было этих трех лет, словно ты — снова невзрачная дурнушка из шкафа, не ровня, не формат для таких звезд, как он. Только теперь Андрей даже не старается создавать видимость приличия, и это ты его вывела. Хотела взять реванш за старую обиду? Получи еще одну пощечину: откат в прошлое, от которого аж зубы сводит. Ты бежала от него как можно дальше, но не сдвинулась и с места. До сих пор ты помнишь его ошарашенный, а потом снисходительный взгляд, когда Жданов принимал тебя на работу. Он будто делал тебе одолжение. И полуулыбки их с Малиновским тоже помнишь. Да, тоже снисходительные. Унижение — вот то чувство, которое ты испытываешь при виде их. Мама и папа всю жизнь твердили: главное, быть хорошим человеком, жить по совести, уважать окружающих, а на деле, никого не интересует твой внутренний мир. И даже если ты влюбилась так, что дух захватило с первого взгляда, так, что мир перевернулся, словно ты двадцать пять лет жила только ради одного момента, так, что сердце вмиг отбило чечетку, а голова предательски закружилась… Ты готова была пойти на все, чтобы обратить на себя ЕГО внимание, чтобы хоть на секунду…! Но он — бабник, у его ног самые красивые женщины, а ты в его глазах не больше, чем калькулятор. Он закрыл тебя в шкафу с ненужным хламом и забывал бы там через день, а ты служила бы и ждала, прощала и снова любила. Ты — ничтожество, Катя! И никогда не вытравишь из себя обиженную девочку. Не вытравишь из себя красками татуировки под ребрами, не выплачешь ночными слезами в подушку, не вытрахаешь случайными связями, поклонением чужих мужиков и завистливыми взглядами светских львиц. Self-made woman — скажут о тебе теперь, а девчонка с круглыми очками смеется над этой стильной и успешной Катериной Пушкаревой, она не хотела быть тобой, ты это все назло сделала. Назло Андрею, будь трижды прокляты его фотографии в твоих дневниках, назло моделям, этим пустышкам, что раздвигают ноги перед ним. А чем они лучше? Тем, что у них есть деньги на дорогие шмотки, а у мышки Клавы — нет? Они и капли тепла ему не давали. Никто. Даже невеста, устраивавшая истерики по поводу и без. Никто не смог бы дать ему столько любви, сколько могла бы ты! Один шанс тебе был нужен! Но он не дал бы. Не дал. И ты ушла, внезапно осознав, что нужно сохранить хоть крохи самоуважения. Ты просто собрала вещи и сбежала, чтобы не смотреть виновато в любимые глаза, унижаясь, чтобы не видеть слегка кривоватой ухмылки, а может раздраженного крика: — Вы испортили нам показ, Клава!!! И ведь совесть кричала, что подвела ЕГО, что сама все испортила. Глупая! Глупая девчонка! Ты затолкала эту мышку из шкафа далеко-далеко и не встречала уже почти три года, с тех пор, как перестала лить слезы по потерянной жизни, по несбыточному, по любви, что сама себе придумала. Встала и пошла, не оглядываясь. И вот, перед тобой герой твоих грез, последняя капля в потоке унижения. Ты и не мечтала о такой удаче! Но перед ним неожиданно стоишь не ты, а та самая забытая Клава. Черт бы ее побрал! Я размазала дорогой макияж по щекам, и посмотрела на бурлившую внизу Москву. Хорошо грустить в дорогой квартире, а не в простенькой комнатке с продавленным диваном и выцветшими занавесками. Ну и что, что старенькие? Зато чистые — любимое оправдание родителей, чтобы не признавать свое бессилие. Слава богу, у них теперь красивый дом за городом с садом и цветником на радость маме. Это моя заслуга, я — небесполезна. — Кать, хочешь, я разорю все это Зималетто? — из трубки, плотно прижатой к уху, слышится участливый голос Кольки. Неважно, что он теперь — успешный брокер, друг он тот же самый. — Они уже сами себе яму вырыли, только подтолкнуть слегка. — Нет, не надо, — уверенно ответила я и для убедительности шмыгнула носом. — Пусть барахтаются… Это просто моя обида. Глупо… В отпуск уехать, что ли? — Мой вариант надежнее… Или ты хочешь Жданову обещанную бутылку подогнать? Так просто назначь встречу, чего расшаркиваться? — Нет. Нет, Коля! Не смей их трогать. Это не мое дело, я не опущусь до мести, фирма не виновата в том, что я такая. — Какая «такая»?! — Не такая, — тихо ответила я. Зорькин выругался и, кажется, закурил. — А то, что растоптали тебя? — Я растоптала себя сама. Где эта грань нашей обоюдной вины? Меня и жестокого мира вокруг. Я обвиняла Андрея и тут же оправдывала, раз за разом, снова и снова, будто берегла его образ. После той встречи с ним я откатилась обратно в прошлое, размякла и неистово захотела тепла, побольше, чтобы заботились и опекали, чтобы любили и ухаживали, как в лучших мелодрамах. Хотела залатать дыру в душе, доказать себе, что и мне можно поклоняться, словно древнегреческой богине. И даже вышла замуж. О, да! Всем на радость! За шеф-повара одного популярного в Москве ресторана, приятного и со всех сторон положительного молодого человека. Миша носил меня на руках, готовил ужины к моему приходу и ни в чем никогда не упрекал. А главное, он пил со мной сухое красное вино вечерами у камина и никогда — виски. Я чувствовала себя живой рядом с ним, смеялась радостно, от души, и снова искренне верила, что исцелилась от своего щемящего чувства ненужности. Я даже захотела детей, представляете? Но опять, будто ножом по сердцу, этот взгляд черных глаз с прищуром. Как бы я ни старалась держаться подальше, мы встретились с Андреем еще спустя два года на каком-то пафосном приеме, на который нельзя было не явиться. Он смотрел на меня через весь зал, словно из прошлого, только на меня, и отсалютовал бокалом. Издевался… — Ты мне должна, — томным голосом с хрипотцой сказал он мне, стоило остаться одной. Казалось, годы сделали его только привлекательнее. Андрей смотрел на меня будто на добычу, пристально, настолько, что сбивалось дыхание. — Не понимаю вас, господин Жданов, — пролепетала я, а про себя кричала: беги! Беги отсюда, дура! Ты латала себя два года с последней вашей встречи, и вот… — Не прикидывайся, что не помнишь, — он сделал еще один небольшой шажок ко мне и повертел перед носом хрустальным бокалом с янтарного цвета алкоголем. — Виски! Ты обещала мне бутылку. — Вы вывели Зималетто из кризиса? — наигранно удивилась я, хотя и так знала, что он справился. Не знаю, что его подтолкнуло, что помогло, но взлет компании был стремительный и крайне изящный: закрытие розничных точек, подписание новых контрактов, пошив униформы и расширение производства. Жданов пахал, как вол, но сделал-таки почти невозможное, из-за чего его имя стало на слуху в моих профессиональных кругах. — Не делай вид, что не знаешь, Катенька. И я бы хотел получить свою награду… Андрей нежно взял меня за руку и, не отводя завораживающий взгляд, поцеловал в ладонь, медленно, чуть захватив губами тонкую кожу, будто не рука это вовсе, а губы, и слишком интимно, неприлично такое делать на людях. Дьявол! Он — мой дьявол, искуситель, который отбирает волю и здравый смысл. Последняя капля чаши терпения, вечный триггер, наказание за грехи. — Ты довольна? Я думал о тебе все время после нашей встречи. — Настолько хотели бесплатного алкоголя? — съязвила я. — Хотел тебя, настолько, что даже развелся. — Опоздали! А я теперь замужем. Победа! Вот это была победа! Не смогла сдержать улыбку. Вся моя семейная жизнь стоила того, чтобы отшить этого самодовольного мужика. Теперь у меня есть, за кого спрятаться, мой муж — моя стена и надежный тыл. — Снова у нас невзаимно, Андрей Палыч? Как жаль, — наигранно вздохнула я, сверкнув глазами. — Дурочка… — усмехнулся он. — Тебя же как исписанную страничку можно читать! И я уже знаю, о чем этот текст. — Не понимаю вас, — фыркнула я. Он обошел меня со спины, и наклонился к уху, обжигая его горячим дыханием с запахом алкоголя. — Ты думаешь, что изменилась, Катерина Валерьевна? Но что бы ты из себя сейчас ни строила, передо мной стоит все та же обиженная и всеми непонятая Клава из кладовки в моем кабинете. Натянула брендовые тряпки вместо пропахшего нафталином старья и сменила нелепые очки, а это ещё не все. Признавайся, Катенька, тебе попросту нравится страдать и упиваться собственной неформатностью. Ты весь свой мир построила на обиде, и я почему-то оказался особенно тебе дорог. Понравился? Ммм? Я вспомнил, как ты смотрела на меня. Тогда. Сейчас. Всегда. Признайся? Я стояла, глотая воздух и слезы. Он не видит моих эмоций, но перед нами весь зал с гостями, а я будто голая стою перед всей толпой. Что, если они услышат эти оскорбительные речи? Вдруг он не шепчет, а кричит? А у меня уши закладывает от паники. Вдруг они все узнают? Ведь я не такая! Нет! Я — жертва хамства и нетерпимости! Я — НЕ ТАКАЯ! — Тебе нравится чувствовать себя не такой, особенной. Непонятой и недооцененной! Всегда нравилось! — продолжал Андрей, словно не замечая мое состояние. — Это гордыня, Катенька, иначе не обижал бы тот факт, что тебя никто не принимал с распростертыми объятиями по факту твоего существования. Работать над собой? Чушь! Лучше обвинить весь мир в своих проблемах и захлебываться злостью. Разве нет? Ты и сейчас лелеешь в себе комплекс неполноценности, хоть и выглядишь шикарно. Хранишь его, как бриллиант в сто карат. — Н-нет, — пробормотала я. — Нет? Все мужики в зале смотрят на тебя как на шоколадную конфету, твой муж сейчас придет из кухни, он тут главный. Хороший парень, кстати, правильный, будто с обложки журнала «Домашний очаг». А ты стоишь, течешь от человека, который тебя только что размазал, и даже не пытаешься сдвинуться с места, слушаешь того, кого больше всех ненавидишь. Я — олицетворение твоей гордыни. Да, Катя? Дрожь пошла по моему телу. Я! Я во всем виновата! Я поддалась, позволила ТАК с собой! Отвратительная, глупая, слабая. Он снова пришел и все разрушил, опошлил и стер в труху мое самообладание. — Ты еще и благодарить меня должна, Катенька! Пока тебя, бедную, несчастную и всеми непонятую, не натыкали носом в очевидное, ты даже пальцем не пошевелила, чтобы изменить свою жизнь. Сейчас ты действительно шикарна, я глаз не мог оторвать весь вечер, дожидаясь момента, пока ты останешься одна. Нравится, что я говорю? Только эти признания тебе не помогут, ведь упиваться фактом, что тебя кто-то где-то не принял с распростертыми объятиями… — он сделал небольшую паузу, — это и есть твоя НАСТОЯЩАЯ жизнь. Андрей ушел так же резко, как и появился, оставив с моих руках бокал красного вина, моего любимого Шато Марго, даже не дав мне шанса возразить. Резанул по больному острым лезвием, будто душу мне вывернул наизнанку. Я превратилась в лед, в каменное изваяние, и простая, обыденная жизнь стала игрушечной, фальшивой, ненастоящей. Миша так и не понял, что со мной произошло. В тот день он оставил меня улыбающейся, а вернулся к каменной, мертвой. Что бы он ни делал, все было впустую. Он разговаривал со мной, пытался понять, вернуть в реальный мир, но все тщетно. Мучения не принесли ничего кроме развода. Через полгода я осталась одна. Работала, словно заведенная, и мучилась, снова мучилась вечерами, искала пятый угол в комнате. Что не так со мной? «Признавайся, Катенька, тебе попросту нравится страдать, » — звучало в голове, когда я оставалась одна. — Нет, нет, нет! — кричала я своему отражению, а оно молчало и не спешило меня переубеждать. Я сошла с ума, не пытаясь вернуться, шла камнем вниз, на глубину. Но спустя какое-то время оттолкнулась от дна и поплыла, обнаружив себя на пороге новой жизни. Так не могло больше продолжаться. 3… 2… 1… — Здравствуйте, меня зовут Екатерина Пушкарева. Мне посоветовали вас, как хорошего психотерапевта. Мне нужна помощь…