Пока они помнят

Пьетро казалось, что он плавает в липком сером ничто целую вечность, хотя на самом деле едва ли минуло несколько лет. Большую часть времени он спал, или до хрипоты спорил с местными полусумасшедшими старожилами, или смотрел на всплывающие в подсознании мутные кадры — когда кто-нибудь его вспоминал. В такие моменты он слышал пробирающий до костей шёпот или мучительное чужое чувство вины. Шёпот принадлежал Ванде. Его храбрая сестрёнка изменилась по воле Штрукера, ожесточилась, переплавилась во что-то иное, что-то… лучшее. А он, увлечённый скоростью, этого не заметил. Какой же идиот… Чувство вины терзало лучника. Он просчитывал — Пьетро видел это — схему той битвы, раз за разом, и раз за разом опрометчиво брал на себя слишком много. Это Пьетро видел тоже — нереализуемые планы, работу за пределом сил, страх. Липкий, до изжоги едкий страх не успеть. Пьетро всегда успевал. Прикрыть, спасти, забрать или вернуть. Но — не спастись самому, ведь жизнь не была его самоцелью. Нет, никогда не была. Жизнь — это средство, это ресурс, это гонка со временем, это ограниченное количество часов-минут-секунд. Иногда даже слишком ограниченное. Пьетро старался каждую секунду прожить на полную катушку, выпить до дна, вычерпать, поглотить. Наверное, именно поэтому из всех возможных сил в нём проснулась Скорость. В сером ничто свои правила, и одно из главных — не спрашивать о том, что видят другие. Правило негласное, прописанное методом проб, ошибок и многочисленных скандалов. Местные старожилы — все как на подбор знаменитые при/после жизни, которых помнят-любят-ненавидят до сих пор — реагировали на любое упоминание об этом слишком остро, болезненно. Отчасти Пьетро их понимал — ему после нескольких лет не-жизни в ничто уже начинало казаться, что разум течёт и плавится, а каково тем, кто застрял тут на долгие века? Говорить нормально старожилы не умели и стремились растянуться по как можно большей «площади», избегая соседей с достойной иного применения охотой. Пьетро не сразу, далеко не сразу удалось разговорить милую старушку в тёмном и тяжёлом, похожем на воинскую броню, платье. Она и сказала ему: — Мы здесь, пока о нас помнят. Пока не отпускают. — Она отвела взгляд, сжала в тощих пальцах веер и повела плечами, осторожно, будто береглась от нестерпимой боли. — И чем больше проходит времени, тем больше я об этом жалею. Прогресс, великие открытия, помощь человечеству — такая чушь. Лучше бы меня вовсе никто не знал. Пьетро чувствовал ледяные мурашки от её слов. Понимал. Его знали немногие — он не успел как следует блеснуть при жизни, выделившись разве что сменой сторон и спасением лучника, имя которого даже не удосужился запомнить. Но Ванда… его смелая хрупкая Ванда… Она умела проникать в чужие сердца и мысли с изяществом дикой кошки, её невозможно быстро забыть. Пьетро не хотелось думать о том, что однажды она попадёт в гнусную ловушку серого ничто, а он даже не сможет её поддержать. Люди приходили в ничто каждую секунду, растянутую в вечности, — потерянные, напуганные, смиренные. Они задавали вопросы, метались, плакали, угрожали, не сразу понимая, что всё кончено. Пьетро видел в них себя, и первое время поддерживал и утешал, а после ему надоело это. Новые лица вызывали не радость, а раздражение; их громкие вопросы хотелось затолкать в глотки и вырвать языки. Но никто из них, застрявших в этом ничто, не мог коснуться друг друга иначе, чем словами. Для многих это стало спасением. Для Пьетро же — гнусной насмешкой судьбы. Но однажды всё изменилось. Серое ничто переполнилось разом, резко — люди приходили и приходили, вступали в новый мир, недоумевающие, испуганные, помнящие лишь смутную боль и пепел, кругом — серый лёгкий пепел, быстро уносимый ветром. Старожилам — к которым Пьетро начал себя причислять — стало невозможно отгородиться, им стало тесно в невидимых рамках, и тогда… тогда они наконец-то начали исчезать, постепенно истираться, становиться полупрозрачными и чистыми, как вода в горных быстрых ключах. Они уходили со слезами счастья, и Пьетро их понимал. Не понимали новички. Их терзали ужас и тоска, они бились о невидимые и неощутимые стены, агонизировали, словно их панические вопли могли что-то изменить. Скоро и некоторых новичков постигла та же судьба. Они уходили тихо, спокойно, едва замечая изменения в собственном состоянии. Пьетро ждал. Он боялся и одновременно страстно желал того же — уйти. Но тогда это значило бы, что Ванда про него забыла. Что лучник про него забыл. Но Пьетро тогда не знал, что хуже всего иное — видеть Ванду, снова видеть Ванду рядом с собой. Плакать вместе с ней от горечи и радости встречи, тянуться за привычным родным объятием, присутствием, неодиночеством… И касаться лишь пустоты. Великое ничто не делало исключений даже для близнецов. Теперь Пьетро снова, как и многие годы до смерти, до ничто, до бесконечных экспериментов, боялся за Ванду. За её чистую светлую душу, её хрупкое нежное сердце, её рассудок. Они много говорили. Обо всём. Скрадывали одиночество друг друга, сидели рядом — плечом к плечу, — жмурились, представляя, что действительно могут чувствовать касания друг друга. Хмурились, понимая, что воображение не заменит реальность. Пьетро был счастлив. Да, светло и опасливо счастлив всё это время. Мысли живых долетали до него отстранённо, фоном, неправильно-искажённые, тёмные, злые. Лучник погружался в пучину депрессии, в его мыслях было много сожалений и крови — так много, что Пьетро ужом извернулся, но нашёл его семью и убедился, что они в порядке. Ну, насколько может быть в порядке кто-либо в этом мире. Со временем вокруг их компании сами собой начали собираться старые знакомые. Чернокожий важный мужик и толпящиеся вокруг него женщины из какой-то «Ваканды», живое говорящее «я есть грут» дерево, стайка безумных учёных, болтливый паутинометающий мальчишка… У Пьетро голова шла кругом от обилия странных людей и нелюдей в прямой видимости. Они не замолкали ни на секунду, обсуждая то, что вспышками видели в своих разумах, и неписанные правила им были не указ. А однажды они все замолчали. Разом. В сером ничто, где время наконец-то стало похоже на ровную линию, а не комок перепутанных ниток, повисла гнетущая липкая тишина. Пьетро замолчал вместе с ними, как в замедленной съёмке видя — глазами Клинта — падающую рыже-белую комету. И БУХ Ничто взорвалось какофонией голосов, приветствующих, жалеющих тонкую, затянутую в странный костюм новоприбывшую. Одну из Мстителей, в очередной раз спасающих родную Землю. Наташу. Да, кажется, эту взъерошенную женщину со взглядом профессионального убийцы и пластикой танцовщицы зовут Наташей. Её растерянность быстро сменилась спокойствием. Пьетро видел, покадрово, как менялись эмоции на осунувшемся, но всё ещё невероятно красивом лице. Как ожесточённое выражение пропало из зелёных глаз, как полных губ коснулась мимолётная улыбка, как расслабились острые плечи. — Скоро вы все вернётесь домой, — сказала она мягко, и Пьетро услышал её правильно. «Вы». Она знала что-то, некую тайну, обстоятельство, которое не позволит вернуться ей самой. В Наташе говорила непререкаемая уверенность, знание, что у её оставшихся в живых товарищей получится задуманное. Что все те, кого несправедливо забрал Щелчок, вернутся к реальной жизни. Её уверенность заразила всех. Проросла в душах, как чертополох, обвила нервы колючими лозами. Каждый, кто был знаком Мстителям, кто был им дорог, вслушивался в подкидываемые вселенной мыслеобразы и вместе с остальными складывал их в целую картину. Три камня… Пять… Шесть. Вторжение Таноса. Победа. Щелчок. Они исчезли разом, все те, кто тогда — пять лет назад, как сказала Наташа, — здесь появились. Наливались цветом, обретали объём и плоть, уносились вверх стремительными кометами. Ванда до последнего смотрела в глаза Пьетро, клятвенно обещала ему никогда-никогда не забывать, вспоминать о нём только с теплом, чтобы её мыслеобразы отражались в его разуме светом. Пьетро закачал головой и тихо попросил её — он не говорил этого раньше, думал, что она его понимала, — почти умолял: — Забудь. Ванда исчезла. Ванда не помнила эти долгие пять лет, как и все, кто тогда вернулся. Ванду пожирало горе потери, ещё совсем свежей, незарубцевавшейся — потери любимого. Ванда топила Пьетро в чёрном отчаянии, которое здесь, в сером ничто, им удалось победить вместе, и подступающем багровом безумии. Именно тогда его якорем, его единственным ориентиром стала Наташа. Несгибаемая, хлёсткая, как прут, такая живая здесь, среди вечного небытия и холода. Они почти не говорили друг с другом. Им и не нужно было говорить, хватало ощущения тёплого неодиночества. Сродства. Наташу тоже топило чужое отчаяние. Они хватались друг за друга, как за спасательный круг, стыковались крюками-взглядами, видели отражение собственных мыслеобразов в глазах напротив. Шло время. Перекатывалось, неровно и неуклюже, цеплялось грязными лапами, оставляя на душах пыльный след. Люди приходили и уходили из стылого мёртвого ничто, люди забывались теми, кто ещё жив. Когда в Ванде, прожившей долгую, полную метаний жизнь, не осталось ничего, даже памяти, Пьетро осознал, что скоро настанет его время уйти. Наташа поняла его без слов. Коснулась кончиками пальцев щеки… Попыталась коснуться, как и много раз до этого, но они оба не ощутили ничего. Улыбнулась ломко, со светлой грустью: — Я буду по тебе скучать. — Я буду ждать тебя на той стороне. Она задержалась с ответом. Отвела взгляд, малахитовый, подёрнувшийся серой плёнкой вечного ничто. Прошептала: — Иногда ожидание — пустая трата времени. Пьетро был уверен, что не в этом случае. Не в их случае. Лишь за секунду до того, как исчезнуть, в самую долгую секунду обеих его жизней, Пьетро понял: Наташа не похожа на остальных людей здесь. Она прикована к серому ничто прочными цепями памяти. Вечной памяти неуничтожимых камней бесконечности.