Все эти двенадцать лет

Ноябрь подкрадывается незаметно, подходит неслышно, едва касаясь земли и лишь тянущийся за ним кровавый шлейф листьев клёна, выдаёт его присутствие. Ноябрь приходит тихо, чтобы подойти близко-близко и в ночь перед Днём всех святых вонзить нож в тело октября. Чифую Мацуно ненавидит осень. Ненавидит это медленное и яркое умирание природы. Ему хочется, чтобы скорее наступила зима, холодная, промозглая, злая. Зимы в Токио отвратительные, кстати, так что хочется сбежать куда-нибудь в горы на самый север Хокайдо и замёрзнуть там насмерть в снегах. Но даже зимы в Токио лучше, чем осень. Никакой излишней траурной красоты, только холод и серость. Это успокаивает. Чифую прикрывает глаза, голова раскалывается, а сознание стремительно проваливается во тьму. Всё-таки он ненавидит Хэллоуины. Да и разве может быть хорошим день, начавшийся с посещения кладбища? С наполовину пустой миски с лапшой рядом с надгробьем с надписью «Баджи». Это традиция. Возможно, отчасти глупая, но давно вошедшая в привычку. Ещё бы за двенадцать-то лет. Чифую с трудом верит, что прошло уже столько. С трудом верит, что прошло уже столько, а Кисаки всё ещё течение не несёт спиной кверху по Токийскому заливу в сторону Йокогамы. Хотя даже это для него слишком почётно, такие крысы должны помирать в сточных канавах. Но, как и любая крыса, Кисаки на редкость живуч. Баджи бы справился с ним быстрее. Возможно, ещё тогда в Кровавый Хэллоуин. Если бы Ханемия был на их стороне, всё пошло бы иначе. Но сейчас, находясь почти на самой верхушке Тосвы, для Чифую снести Кисаки половину головы и отправить его дрейфовать в сторону океана — не то чтобы слишком, но всё-таки — просто. Несмотря на ту, цену, которую придётся за это заплатить. Он мог бы, если бы постарался. Но это не его конечная цель. Нет, Чифую хочет, чтобы все в Тосве от верхушки до самых низов знали, какая Кисаки двуличная мразь. Чтобы он, обливаясь кровавыми слезами, сам признался Майки, что всё подстроил, срежиссировал весь этот Хэллоуин, как проклятый спектакль. Вот тогда уже можно будет пустить Кисаки в свободное плавание. Возможно, по частям. Мысли об этом дают Чифую силы жить. Все эти поганые двенадцать, мать их, лет. Но в Хэллоуин, в один этот проклятый день в году, даже фантазий на тему мучительной смерти Кисаки не хватает. Они сереют, выцветают, кажутся совсем уж недостижимыми. Внутренний голос — до тошноты похожий на голос самого Кисаки — говорит, что Чифую ему неровня. Что за двенадцать лет не получилось и уже не получится. И лучше, как Баджи, уйди достойно, а не жди, пока тебя выставят врагом Тосвы и публично линчуют, как предателя. Только вот способов уйти достойно, оказывается, немного. — Я вот иногда стою на светофоре и жду красный, — пару лет назад плакался какой-то незнакомец в баре. Чифую давно уже понял, что выглядит как человек, который может выслушать. И с этим пониманием смирился, — думаю, вот сейчас поедут, а я им под колёса брошусь. И всё. — И всё, — бесцветно повторил Чифую. — Но никак не брошусь, смелости не хватает. Чифую тогда подумал, что мог бы прямо сейчас выйти из этого бара и закончить свой путь под колёсами где-нибудь на Сибуйской диагонали. Вот только… — Водителей жалко, — сказал Чифую. — Они-то в чём виноваты? А так вроде как убийцами станут. Да и вмятины на капоте останутся, кровь. Сервис, мойка, такая морока. Незнакомец посмотрел на него почти с ужасом. Бармен лишь усмехнулся. Всё дело в том, что Чифую прагматичный и думает о других. Даже, когда дело доходит до собственной смерти. Это две предустановленные характеристики в его мозге, он с ними родился, с ними, видимо, и помрёт. Достойно. Потому что иначе никак. — Вы бы лучше к терапевту сходили, — посоветовал он тогда незнакомцу. Тот покивал и даже, кажется, всерьёз задумался над этой идеей. Сам Чифую к психотерапевту не ходил, потому что ну зачем кого-то своими проблемами грузить, пусть даже это и работа такая. Зато вот на антидепрессантах, купленных по чужому рецепту, какое-то время сидел. Потому что когда тебе восемнадцать, а ты почти каждый день вспоминаешь о том, как твоя первая любовь умерла у тебя на руках четыре года назад — с этим надо что-то делать. Чифую делал. Пока в очередной Хэллоуин не обнаружил себя, сидящего на кровати и складывающего башенку из таблеток рядом с бутылкой виски. Башенка выходила ровная, каким-то чудом Чифую удалось уложить друг на друга девятнадцать таблеток. «Столько лет было бы сейчас Баджи», — подумалось невпопад. Ему было бы девятнадцать, они бы лежали на этой кровати рядом. Чифую почти видит это. Волосы Баджи стали ещё длиннее, ещё живописнее расстилаются по подушке. Чифую приподнимается, лёжа у него на груди, смотрит, как в глазах цвета турмалина играют блики неоновых вывесок. Баджи улыбается, скалится весело и нахально. Все знают эту улыбку, заметные словно у кошки клыки. Но только Чифую знает, как эти самые клыки ощущаются на коже и на языке. И это то ли привилегия, то ли проклятье, потому что об этом же невозможно не думать. — Долго ещё будешь смотреть? — спрашивает Баджи. «Пока не насмотрюсь», — думает Чифую. — А вы чем-то недовольны, Баджи-сан? — отвечает он с убийственной официальностью так, будто руки Банджи не под его широкой футболкой, не проходятся самыми кончиками пальцев по позвоночнику, как кошку поглаживают. — Только тем, что ты мне руку отлежал. Чифую лениво пожимает плечом и отодвигается. Точнее, пытается отодвинуться, но руки Баджи плотнее обхватывают торс и притягивают только ближе. Руку он ему отлежал, конечно. Он двадцать человек в одиночку раскидать может, такому отлежишь. — Какой-то ты хмурый сегодня, Чифую, — говорит Баджи, внимательно заглядывая в глаза. И взгляд у него становится безумно серьёзным. Так что даже непривычно немного. — Не люблю Хэллоуины. Дурацкий праздник. Обон лучше, там хоть выходные. — И фейерверки, — кивает Баджи. — И фейерверки, — подтверждает Чифую, наблюдая, как отсвет от фар проезжающей машины скользит у Баджи по щеке. — Ну вот, думаю, фейерверки я тебе устроить могу, — говорит Баджи и снова радостно скалится. И рука его очень многозначительно сползает Чифую на бедро. А сам Чифую хмурится. Потому что блядь. Потому что подумай ещё раз. Грёбаный стыд. — Да ну, совсем что ли убогий подкат? — Баджи сникает. — Такой убогий, что ему впору милостыню у храмов просить, — припечатывает Чифую, — но не подадут. — Точно не подадут? — спрашивает Баджи с ещё одним убогим намёком и затаённой надеждой. — Абсолютно. Баджи Кейске в области подкатов абсолютнейший инвалид. И Чифую это нравится. Потому что ему вообще всё в Баджи нравится, даже то, что бесит. — Да ладно тебе, Чифую, если Хэллоуин не нравится, это же не повод весь вечер на всех рыча… Договорить Баджи не успевает, потому что Чифую накрывает его губы поцелуем. Проталкивает язык между зубов. И да, ему нравится, когда клыки Баджи проходятся по его губам, слегка царапают края языка. Нравится, когда они с Баджи целуются, перехватывая друг у друга инициативу. Когда отрываются друг от друга, только чтобы Баджи стащил с него футболку. — А говорил, не подадут, — усмехается Баджи. — А это не подачки, — парирует Чифую. И кусает Баджи за шею. Не до крови, но всё-таки ощутимо, а потом целует чуть ниже места укуса. Вообще-то, в Тосве Чифую относится к той малочисленной группе, которую считают адекватной. На фоне большинства из верхушки он даже неконфликтный. Спокойный. Но Баджи тоже обладает секретным знанием о Чифую. Точнее, о том, как ему срывает тормоза. На вопросы о том, от кого у Баджи вся шея в красных пятнах, едва не переходящих в синяки и почему на его коже иногда видны следы грёбаных зубов, он обычно загадочно отмалчивается. Что порождает только больше домыслов. «Девка у Баджи-сана лютая», — говорят в Тосве. Одобрительно так говорят, с благоговейным страхом. А Чифую стоит, слушает, иногда кивает и думает, как не сдохнуть от грёбаного стыда. Ещё более грёбаного и стыдного стыда, чем вызывают подкаты Баджи. Чифую не может ударить Баджи, у него просто рука не поднимется. Зато вот нога у него поднимается, чтобы перекинуть колено на другую сторону кровати, удобнее упереться по бокам от бёдер Баджи. Впиться в изгиб шеи ещё одним поцелуем. Сначала Чифую просил Баджи его тормозить. Потому это какая-то ненормальная херота. Это контролировать как-то надо. Он такой отшибленный разве что в самом начале средней школы был, когда на старшеклассников с кулаками кидался, но вроде повзрослел же, успокоился. А вот оно как вылезает. — Но ты ж не байк, чтоб тебя тормозить, — отвечал Баджи на его просьбы. — Ты, знаешь, типа как кот, они тоже, когда заиграются могут, и поцарапать, и покусать, но это ж не со зла, не бить же их за это, такая у них природа. Природа, да. И один из её законов, видимо, состоит в том, что в Тосве совсем уж нормальных нет. Есть только те, которые «на общем фоне» и «за неимением лучшего». Одна рука Баджи проходится по рёбрам, другая скользит по спине вниз и снова вверх, пальцы очерчивают контур каждого позвонка. Чифую без шуток готов замурчать. Он не очень понимает, откуда берётся вся эта нежная осторожность у человека, который насилием не решает разве что уравнения. И то только потому, что подраться с математичкой невозможно. К счастью для математики. Баджи может поднять на Чифую руку, может въехать ему по лицу, когда того требуют обстоятельства. Но вот когда они вдвоём, наедине, Чифую может сделать что угодно. Усесться сверху и искусать ему шею, может исцарапать спину, наверно, хоть наручниками к кровати присягнуть, Баджи всё равно будет спокоен и нежен как домашняя кошка. И вот от этого у Чифую и срывает тормоза. Он плотнее сжимает коленями чужие бёдра, наклоняется ниже. Баджи целует его ключицы, и маленькие колкие искры будто правда бегут вдоль позвоночника. Грёбаные фейерверки. Но с этим пора было заканчивать. Восемнадцатилетний и до боли одинокий Чифую отмахнулся от этой фантазии. Легче от неё не станет, вообще ни от чего не станет. Даже от девятнадцати таблеток антидепрессантов, запитых виски. Идея мешать бухло с таблетками начала казаться до ужаса глупой и до тошноты драматичной. Баджи бы ему за такое врезал и сказал, что Чифую идиот. И был бы прав. Поэтому пришлось проглотить одну таблетку, не запивая, и лечь ждать, когда же наконец отпустит. И вот сейчас Чифую двадцать шесть, а его так и не отпустило. Разница лишь в том, что он давно перестал ждать. Их отношения с Баджи можно было бы назвать тайным романом, если бы они правда от кого-то скрывались. Но нет. Остальные сами виноваты, что не догадывались, что видя красные отметины на коже Баджи, не могли разглядеть подобных, но более бледных на Чифую, что не понимали, из-за кого же Баджи отказывает девчонкам, решающимся, признаться ему в любви. Один такой случай Чифую видел лично. Ну как видел — подглядывал. Случайно. Абсолютно. Правда. Он шёл по коридору первого этажа, нагло прогуливая физкультуру и крайне этим гордясь, и через окно увидел Баджи, стоящего во внутреннем дворе. Чифую хотел его окликнуть, но осёкся, вовремя заметив, что Баджи не один. Девушка, стоявшая рядом, была не то чтобы первой красавицей школы, но довольно хороша собой. Чифую частенько видел её в коридорах, но ни фамилии, ни тем более имени припомнить не мог. — Вы мне нравитесь, Баджи-сан, — сказала девушка, мило краснея, — так что если у вас никого нет, то давайте встречаться. Несмотря на смущение, слова девушки были довольно решительными, а Баджи нравились решительные люди. У Чифую кольнуло в груди. Эта была не совсем ревность, не совсем страх, но в то же время и то и другое понемногу, но больше — ощущение, что если бы Чифую не было, то Баджи нашёл кого-то получше. А может, и найдёт. Вот прямо сейчас. Прислонившись к раме приоткрытого окна, Чфую замер, ожидая ответа и с трудом вспоминая, что нужно дышать. Да, он мог думать, что, возможно, Баджи было бы лучше, встречайся он с девушкой. Но это не значит, что Чифую хотел его отдавать. — Нравлюсь тебе? — переспросил Баджи, вопрос «а ты кто вообще?» слишком явно читался на его лице. — Мы ж даже не пересекались ни разу. — Ну я… — девушка осеклась, голос её дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Мы могли бы узнать друг друга получше и тогда уже… — Не, не катит, — отмахнулся Баджи, — у меня уже кое-кто есть. Девушка сникла, на мгновение Чифую даже показалось, что она расплачется. Но нет. Она явно умела держать лицо. Сам же Чифую вспомнил, как нужно дышать, и так как-то сразу легко на душе стало. — Кто это? Если не секрет, конечно. Хочу знать, кому проиграла. — Ты не знаешь, наверно, — задумчиво сказал Баджи, — блонди с сине-зелёными глазами. Снова стало тревожно. — Так, значит, вам нравятся блондинки, — выдохнула девушка, глядя на свои чёрные волосы. — Да не особо, — пожал плечом Баджи. — Просто человек хороший — дерётся хорошо и с кандзи мне помогает. Критерии хорошего человека у Баджи специфичные, по крайней мере, девушка явно так подумала. — И прогулять что-нибудь вместе можно, и в приставку зарубиться, и лапшу напополам купить, и… о, Чифую! — радостно крикнул Баджи на половину двора. Если бы он дальше сказал: «А мы тут о тебе», — Чифую бы вышел в окно. Не в то, у которого стоял, а в какое-нибудь на пару этажей повыше. Но пока он под него только нырнул, прижавшись к стене. Буквально рухнул на пол. Чифую тогда подумал, что даже если бы в него летела граната, он бы вряд ли сумел пригнуться быстрее. Потому что, блядь, Баджи. Потому что эта девушка явно не дура и сумеет два и два сложить (такие математические упражнения даже у тебя выходят). И Чифую сидел под окном, молился Аматерасу и всем богам счастья до кучи, чтобы до девушки не дошло, чтобы не поползли слухи. Ведь испортить репутацию Баджи — последнее, чего бы Чифую хотелось. Это только потом Чифую понял, что любой, кто по мнению Баджи, не умеет держать язык за зубами и херни не говорить, имеет реальную перспективу остаться и без зубов, и без возможности говорить в принципе. Со сломанной челюстью не поболтаешь. А тогда он немного выпал от того, насколько Баджи плевать на всякую скрытность. — Чифую, — позвал Баджи, перегибаясь через раму и заглядывая в коридор, — а ты хер ли прячешься? — Сам подумай, — ответил Чифую раздражённо. — Давай без этого, я только с английского, заебался думать, — улыбнулся Баджи. На самом деле он, конечно, всё понял, просто хотел побесить. Потому что Чифую забавный, когда бесится. Ну по мнению Баджи. Не дождавшись ответа, он полез в окно, чуть не огрев Чифую ботинком по голове. Пришлось встать, быстро глянув в окно. Девушка, к счастью, ушла. Можно было больше не париться так. Разве что она тоже притаилась и подслушивает где-нибудь. Но Чифую решил об этом не думать. Вообще ни о чём не думать. Потому что он тоже немного подзаебался загоняться по поводу и без. Чифую притянул Баджи за воротник. Может, если ему похеру на скрытность, то и Чифую тоже? — Ты же обычно против в школе, — руки Баджи уже привычно легли Чифую на спину, пробравшись под пиджак, — это ты так ревнуешь? — Ты же сказал, что заебался думать, — ответил Чифую, выдыхая слова Баджи в губы, — так не думай. Баджи может путать кандзи, времена английских глаголов и плюсы с минусами в уравнениях. Зато вот в своих и чужих чувствах он не путается никогда. Интуиция, логика и чутьё у Баджи развиты до какого-то нечеловеческого уровня, и Чифую кажется, что его видят насквозь. Кажется, что Баджи знает, как Чифую нравится, когда его мягко вжимают в стену, когда прикусывают ухо прямо над пирсингом, когда Чифую сам прикусывает губу Баджи, притягивает его ещё ближе. Кажется, что Баджи знал. Прошедшее время к мыслям о нём подходит плохо. Всё норовит соскользнуть в настоящее, чуть ли не в планы о будущем. Так нож вдруг соскальзывает во время готовки — привычное вроде действие, а чуть ошибёшься и боль рассекает кожу, капает вместе с кровью на пол. Баджи точно знал. Ещё тогда, умирая у Чифую на руках, он улыбался, потому что знал, что сделал всё по-своему и что Чифую это так не оставит. Что Чифую сдохнет, но заставит Кисаки заплатить за то, что он сделал с Тосвой, со всеми ними. Чифую заставит Кисаки заплатить, пусть даже придётся отдать за это жизнь. Потому что вот это будет достойная смерть, такая, что перед Баджи не стыдно. Чифую с трудом открывает глаза, перед ними всё ещё плывёт и темнеет, ну и ладно. Хотя бы лицо Кисаки не так отчётливо видно. Видимо, он потерял сознание. Так на чём они остановились? Ах, да, точно… Дуло пистолета упирается в голову. От привкуса собственной крови во рту слегка подташнивает. Дышать трудновато, как минимум одному ребру точно конец. Самому Чифую, скорее всего, тоже. Но это его не особо волнует. Ведь грёбаный Хэллоуин. Ведь найден способ уйти достойно. — Ты проблема, Чифую, — говорит Кисаки, — двенадцать грёбаных лет ты на меня скалился. Неужели привязанность к Баджи была настолько сильной? Я думал, ты кто-то вроде его шестёрки. Его ручного пса. — Личная адская гончая, — улыбается Чифую. — Что ж, такая преданность даже достойна уважения. Не пойми меня неправильно, столько лет пытаться сдвинуть гору в одиночку довольно глупо, но… — Избавь меня от себя, Кисаки. Чифую приятно видеть, как по ненавистному лицу пробегает тень раздражения. Великий Кисаки Тетта ненавидит, когда его перебивают. Чифую пробует пошевелить руками, проверяет, если шанс вывернуться из наручников, но те держат слишком крепко. Без шансов. Всё-таки правда конец. «И жили они недолго, зато в целом счастливо и умерли в один день», — думает Чифую, про год-то ведь разговора не было. «Каждый, кто сделает тебе больно - покойник», — говорил Баджи и лучше бы, блядь, молчал. Потому что как в воду глядел. Ведь Баджи делал Чифую больно, так нужно было для дела, но всё же. Ведь сам Чифую делал себе больно, потому что не мог иначе. Но, может, в итоге это что-то вроде проклятия и на Кисаки сработает тоже? Умирать сейчас даже не страшно. Баджи его за это хотя бы не выстебет. Ведь Чифую сделал всё, что мог. Может быть, даже немного больше. А теперь можно передать эстафету другим, потому что они точно доберутся до того самого лучшего будущего. Чифую в это верит. А ему самому на самом деле все эти двенадцать лет больше всего хотелось одного — поскорее увидеться с Баджи. Достойно уйти к нему. — Как пожелаешь, Чифую. Он не слышит выстрела, не чувствует боли. Чифую ощущает лишь руки Баджи, прижимающие его к себе так же, как и двенадцать лет назад. Так же, как будет теперь всегда.