Кровь на моих руках принадлежит тебе

      Ночь была темной, и одинокий свет исходил от лампы в руке Чу Ваньнина. Он стоял у кровати, наблюдая, как грудь молодого императора поднимается и опускается в такт его ровному дыханию, в то время как его собственное дыхание было тревожным и прерывистым. Недопитая бутылка вина валялась на полу, и маленькая красная лужица вокруг нее выглядела как кровавый ореол. Чу Ваньнин вздрогнул, как будто атакованный каким-то невидимым противником, и выражение его лица медленно изменилось: от ненависти к жалости, от жалости к нежности, от нежности к раскаянию.       В конце концов, это была его вина. Он должен был обратить внимание на знаки, должен был понять гораздо раньше, наблюдая как это проклятие — липкое, как смола, и ядовитое, как самая сильная отрава — захватывает его ученика. Он должен был понять, что Мо Жань в беде, но он был слишком глуп, слишком слеп, слишком самоуверен. Теперь, даже если бы ему это удалось, Чу Ваньнин не знал будет ли от этого какой-то прок. Он даже не был уверен, изменится ли что-нибудь к лучшему, если что-то вообще ещё можно изменить.       Тем не менее, не имея другого выбора, он должен был попытаться. Если в душе Мо Жаня осталась хоть крошечная частичка, чистая и незапятнанная, он должен был попытаться.       В комнате воцарилась тишина, когда он сел рядом с Тасянь-цзюнем, потянулся пальцами к груди мужчины, слегка кивнул сам себе и начал ритуал.       Это, безусловно, будет болезненно, согласно древним свиткам и книгам, которые он нашел, вот почему он должен был убедиться, что сон Мо Жаня был глубоким и крепким. Минуты превратились в часы, и было уже далеко за полночь, когда он сумел выдернуть последние нити из тела мужчины, открыв цветок во всем его ужасном и отвратительном великолепии. Черные как смоль нити, похожие на конечности жадного паразита, пытались заползти обратно внутрь, но Чу Ваньнин отрезал их, уничтожив проклятую вещь одним быстрым и решительным движением.       Тишину разорвал пронзительный крик, слабый и отдаленный, и он был так измучен, что это могло быть галлюцинацией, но не более чем через несколько мгновений молодой император открыл глаза. Чу Ваньнин отступил назад, опасаясь возможных последствий, если Тасянь-цзюнь застанет его в подобном положении, но пробуждение было кратким, а взгляд мужчины — тусклым и расплывчатым.       — Шицзунь.       Его губы едва шевелились, и шепот, такой же неуловимый как шелест листьев, был почти неслышен, однако Чу Ваньнин услышал его, наклонившись вперед, чтобы еще раз поближе взглянуть в его глаза, но они были плотно закрыты.       Теперь ему оставалось только ждать.       Рассвет был прекрасен, окрашивая комнату в оттенки розового и золотого. Мо Жань все еще лежал в постели, погруженный в тихое забвение, его кожа была бледной, почти прозрачной, а ресницы дрожали. Чу Ваньнин стоял у окна, а коробка, покрытая защитными заклинаниями, была надежно спрятана. Действие снотворного могло ослабнуть в любую секунду, и он был настороже, готовясь к худшему, но в его сердце все еще теплилась крупица надежды.       Если бы он перестал убивать людей, сколько жизней было бы спасено? Сотни? Тысячи? Он знал, что все эти жизни были драгоценны, но в глубине души, как бы сильно он не заботился о других, больше всего он хотел вернуть своего ученика. Своего Мо Жаня. Того, кто был так безжалостно уничтожен проклятием, того, кого он не видел так много лет.       Если только он сможет увидеть его еще раз, этого будет достаточно. Этого будет достаточно.       Рано утром, когда Чу Ваньнин блуждал в лабиринте своих мыслей, мужчина в постели, Тасянь-цзюнь, Мо Жань, кем бы он сейчас ни был, наконец проснулся. ***       — Шицзунь.       Он помнил Павильон Красного Лотоса. Его шицзунь, такой уязвимый, был в смертельной опасности, и он… Он не мог этого допустить. Чувствуя себя таким маленьким, таким жалким, таким беспомощным, он сделал единственное, что считал правильным, предложив занять его место. Какой бы ни была цена, он был готов заплатить ее, только чтобы спасти своего шицзуня.       — Шицзунь.       Кровь. Так много крови. Его одежда, его кожа, все его существо были пропитаны ею, и он улыбался, счастливый в своем жестоком, безжалостном безумии, питая монстра, который произрастал изнутри. Вся ненависть в его душе превратилась в насилие, убийство и смерть. И даже его шицзунь — его любимый шицзунь — был запятнан, унижен, так беспощадно уничтожен.       Не было ни прощения, ни искупления, ни покаяния. За все, что он сделал, Мо Жань мог заплатить только своей жизнью. И даже этого будет недостаточно. Ничего и никогда не будет достаточно.       Первым, что он увидел, был силуэт Чу Ваньнина, залитый солнечными лучами. Знакомый профиль, когда-то грозный и внушающий благоговейный трепет, теперь заставлял его сердце нестерпимо болеть. Оглядевшись, Мо Жань понял, что они находятся в Павильоне Алого Лотоса: месте, где все началось, и месте, где он снова и снова осквернял своего шицзуня. Как сильно Чу Ваньнин ненавидел его сейчас? Как сильно он хотел его смерти?       Однако тяжесть в груди, мерзкое и ядовитое присутствие, шепот в голове, туман, поглотивший ясность его мыслей, — все это исчезло. Последнее, что он помнил как Тасянь-цзюнь, было то, как он пил вино из бутылки, которую ему дал Чу Ваньнин, а затем… Что, черт возьми, произошло?       Человек, у которого были все ответы, повернул голову, и когда их глаза встретились, стало ясно, что они оба были напуганы, преследуемые своими собственными демонами и своими собственными кошмарами. Голос Чу Ваньнина нарушил тишину, когда он осторожно спросил, держась на безопасном расстоянии от кровати:       — Тасянь-цзюнь?       Верно, вот кем он был. Великий император, который завоевал мир, не оставив после себя ничего, кроме пепла и костей. Это был его титул, его наследие, его судьба, и это был также человек, к которому обращался Чу Ваньнин. Что он должен был сказать, в самом деле? Да? Нет? Ему хотелось исчезнуть.       Должно быть, по его лицу рябью промелькнуло такое множество спутанных эмоций — растерянность, страх, сожаление, боль, — что, заметив их, Чу Ваньнин оставил все сомнения позади и подошёл к нему.       — Мо Жань?       Он почувствовал, как тонкие пальцы нежно коснулись его лица, и закрыл глаза. Из уголков глаз текли слезы, потому что он знал, что это был всего лишь акт последнего милосердия, которого он не заслуживал. И все же, упиваясь своим стыдом и чувством вины, Мо Жань поднял взгляд, потратив последние остатки своего мужества на одно искреннее извинение.       — Шицзунь, мне жаль, что я подвел тебя. Прости, я… — Он всхлипывал, захлебываясь словами, которые не имели никакого значения, но он все равно хотел их произнести. Ему нужно было их произнести. — Я подвел тебя. Я хотел спасти тебя, но посмотри, что я сделал вместо этого. Посмотри, что я сделал… Шицзунь… Шицзунь, я…       Он хотел, чтобы его отругали, отчитали, сделали выговор, как будто он все еще был простым учеником, извиняющимся перед своим шицзунем, как будто все можно было решить, выполнив работу по дому и переписав несколько отрывков из книг. Каким бы ни было наказание, он принял бы его с радостью, без возражений, если бы только они могли вернуться на Пик Сышэн из его прошлого… Если бы все было так просто.       — Мо Жань, все в порядке. — Вытирая его слезы, Чу Ваньнин тихо заговорил, и его голос был спокоен и полон понимания. — Все в порядке, я знаю, что это не твоя вина. Это не твоя вина.       Но это была его вина! Это была его вина. Если бы в его сердце изначально не было тьмы, никаких убийственных намерений, никакого скрытого стремления заставить весь мир заплатить за несправедливость, от которой он был вынужден страдать, тогда не было бы ни Тасянь-цзюня, ни рек крови, ни Чу Фэй, ни унижения, ни насилия. Если бы он был хорошим человеком, он бы не превратился в это. В зверя. Бессердечного, кровожадного зверя.       — Шицзунь, — было много вопросов, которые он хотел задать, много вещей, которые он не до конца понимал, но только один вопрос сорвался с кончика его языка, повиснув в воздухе как тяжелое облако. — Почему ты не убил меня? ***       — Шицзунь, почему ты не убил меня?       Чу Ваньнин смотрел на Мо Жаня, но также сквозь него, сквозь последние несколько лет, сквозь ночи, которые они провели вместе, сквозь агонию и отвращение, и невысказанное, мучительное, удушающее желание, опьяняющее удовольствие от того, что они делали. Почему он не убил его? Он не знал, какого ответа ожидал Мо Жань, а правда была в том, что… Чу Ваньнин так долго не мог принять истинную природу своих чувств.       Потому что он любил этого человека. Несмотря ни на что, он любил Мо Жаня, и он любил императора Тасянь-цзюня, и его сердце было истерзано в муках, но оно также пылало в огне совершенно другого рода. Огне вожделения. Огне страсти. Огне безумной влюбленности.       — Шицзунь?       Он посмотрел на Мо Жаня, лаская его лицо, проводя большим пальцем по губам, подбородку, шее, наблюдая, как резкие линии тают под его прикосновением, постепенно смягчаясь. В конце концов, он не мог сказать ничего, кроме правды, которая была такой простой и одновременно приводящей в замешательство.       — Я бы никогда не убил тебя, Мо Жань.       Его слова были встречены с недоверием, и потрясенный молодой человек поднялся с кровати, чтобы сесть рядом с ним, поймал руку Чу Ваньнина в свою и нежно сжал ее.       — Что ты говоришь, шицзунь? Я убил так много людей. Друзья, семья. Я… — Мо Жань запнулся, изучая его лицо, словно в поисках каких-то скрытых знаков, раздражаясь от своей неспособности их найти. — Шицзунь, за то, что я сделал с тобой, со всем миром, прощения быть не может.       — Я прощаю тебя.       — Шицзунь… — Глаза Мо Жаня были красными, и казалось, что он вот-вот снова заплачет. Лишившись дара речи, он держал Чу Ваньнина за руку, поглаживая его ладонь большим пальцем, и выражение его лица было нечитаемым. Через некоторое время он заговорил снова, и его голос был очень тихим и неуверенным: — Шицзунь, за все ужасные, зверские преступления, которые я совершил, я заслуживаю смерти.       — Нет! — Ответ Чу Ваньнина был настолько резким и непримиримым, что Мо Жань вздрогнул и подняв голову, и его собственный растерянный взгляд был встречен пламенным взором. — Я не убью тебя.       — Шицзунь, пожалуйста.       — Нет.       Его тон был ледяным, губы поджаты, и он дрожал, но теперь, когда Мо Жань вспомнил, теперь, когда он мог измениться, теперь, когда они наконец смогли найти способ… Сделать что? Снова стать шицзунем и учеником? Разве они уже не прошли точку невозврата?       — Даже сейчас шицзунь слишком добр, — улыбка Мо Жаня была горькой и искривленной, он встал со вздохом, и в утреннем свете его фигура казалась светящейся. — Ты всегда был слишком милостив к этому никчемному ученику. Возможно, так будет лучше; после всего принесенного мной вреда, всех этих страданий я должен быть тем, кто положит этому конец.       Духовное ядро Чу Ваньнина было разрушено, и его сила в этом хрупком теле никогда не могла сравниться с силой Тасянь-цзюня, но его рефлексы все еще были быстрыми. Когда Мо Жань призвал свой меч с покорным, почти умиротворённым выражением на лице, реакция Чу Ваньнина была мгновенной: одним ударом он вырвал клинок из рук и бросил его на пол, порезав обе руки.       Теперь, когда угроза была устранена, он обнял Мо Жаня, крепко вцепившись в ткань одежды мужчины. В его объятиях безжалостный император и невинное дитя наконец слились воедино, безостановочно дрожа.       — Шицзунь, я снова причинил тебе боль… Почему ты остановил меня, шицзунь? Я недостоин… недостоин… недостоин…       Застряв в этой мертвой петле между ложью и правдой, прошлым и настоящим, Мо Жань повторял одни и те же слова снова и снова.       Недостоин… недостоин… недостоин…       Двое мужчин держались друг за друга, и в руинах их переплетенных жизней появился проблеск надежды, изо всех сил пытающийся пробиться на поверхность. Может быть, у них все еще был шанс, бесконечно маленький шанс спасти друг друга.       Может быть, в час рассвета кровь удастся смыть.       И, может быть, в прощении все еще было обещание завтрашнего дня.