OUr paCe

      Икс минус один в скобках. Умножить на квадратный корень из разности: икс в квадрате минус три икс минус три. И всё это равно разности: пять икс минус пять.       Рыжий растерянно моргает, вглядываясь в равенство в тетради. Проще оно от этого не становится, а рука сама тянется закрыть тетрадь, но сидящий рядом Феликс перехватывает её на половине движения и заставляет снова раскрыть.       — Ну я не понимаю, — печально тянет Чан, заглядывая в глаза младшему, но тот непреклонен. Он откидывает темные волосы назад, на страдания хёна только улыбается, подталкивая к нему ближе учебник.       — До отбоя ещё много времени, — и тычет его носом в экран телефона, доказывая, что у Чана целых пять часов на страдания.       — Я вообще не понимаю, почему мы учимся, если в лагерь ездили. Мы же вместо учёбы в лагере были, так почему нам это не зачтут?       — А как ты собрался сдавать экзамен? — Феликс впечатлённым не выглядит, скептическим взглядом окидывает Бана, а тот хмуро пожимает плечами, хотя возобновляет нытьё через пару минут. Ли уже думает, что пора перейти на поддержку, чтобы старшему стало хоть каплю совестно.       Желанная тишина наступает в момент, когда дверь купе открывается и внутрь заходит мальчик. Не то чтобы мальчик, но Чан навскидку может дать ему не больше 15, обращая внимания только на разбитые колени и неправильно большую голову с лохмами чёрных волос. Пришедший оглядывает их без каких-либо эмоций, но Феликс улыбается ему в качестве приветствия, и Бан не спешит сделать то же — утыкается в учебник снова, пока брюнет медлительно и немного смущённо занимает место напротив.       — Я не знаю, — сдаётся Чан спустя долгую минуту, снова хлопая учебником по столу и откидывается на прибитую к стене мягкую спинку. Не очень-то она и мягкая, но всяко лучше холодного лакированного полотна. Он измученно стонет, снова пытаясь закрыть учебник, а Ли настойчиво открывает его снова. Возгласы рыжего разряжают атмосферу, как и до смешного братское поведение шатена, и Чанбин вскоре расслабляется, складывая руки на ребристом столике и в открытую рассматривая новых соседей.       — Хён, это только начало года, — Феликс смотрит жалостливо, но на этом жалость его и кончается. Поэтому Чан понимающе кивает, наконец обращая внимание на заинтересованного в разговоре мальчика. — Что?       От усталости Бан наверняка звучит раздражённо, к тому же заглядывает прямо в чёрные глаза незнакомца, но тот не пугается совсем — рыжие кудри не дают даже возможности. Чанбин смотрит заворожённо, потому что первый раз такое видит, а неудачный математик вдруг понимает, на что он запал, и сконфуженно ворошит крупные завитки на чёлке руками, отводя взгляд.       — Можно глянуть? — брюнет указывает на учебник с тетрадью, кивая, а Чан следит за его взглядом и за тонкими пальцами, прежде чем недоверчиво поинтересоваться:       — Ты это уже проходил?       — Нет, я на класс младше, — беззаботно пожимает плечами брюнет, но Феликс одобрительно ему поддакивает, хотя затея Чану кажется сомнительной.       — Откуда тогда тебе знать? — полувопросительно, но больше расстроенно. Чан бы хотел прозвучать как-нибудь надменно, но не получается — они в равных положениях.       Брюнет в ответ на это фыркает, демонстрируя незадетую гордость, и без предупреждения тянет книгу на себя, разворачивая лёгким движением красивой кисти, на которую Чан совершенно точно обращает внимание. Это фырканье отдаётся у Бана в ушах, и он почти удивлённо следит за наглецом, каким этот парень только что себя выставил.       Ещё секунд пять мальчик прожигает сосредоточенно потускневшим взглядом текст, а Бан — его угольную макушку. Ему выпадает немного времени, чтобы рассмотреть внимательнее неширокие плечи и белую футболку на младшем, острые черты лица и блестящие пряди, которыми тот трясёт, пытаясь убрать с лица. В процессе он всё же использует пару пальцев, чтобы попытаться заправить их за ухо, но те не слушаются, а Чан, как назло, глохнет в момент, когда замечает выбритый висок под густыми прядями. Это первый раз в его недолгой жизни, когда он может с уверенностью отстаивать красоту незнакомого парня, который только что чуть не нагрубил ему. Рыжий уже хочет съязвить, что «говорил же», когда младший весь вздрагивает, вскидывает свою глуповато большую голову, встречаясь с ним глазами:       — Понял, — и улыбается так, что Чан даже злится на него за это. Насмешливо и до перехваченного дыхания красиво.       — Что ты понял? — Бан выжидающе смотрит, с претензией придвигая младшему тетрадь.       — Понял, как решать. Здесь же всё написано, хён, — Феликс с интересом наблюдает, как друг бледнеет от ступора, а потом зеленеет от злости, не зная чем взбешённый.       — Во-первых, кто тебе разрешил звать меня хёном? Во-вторых, раз ты такой умный, то возьми и реши, — и пихает ему ручку с листком, кладя его сверху на тетрадь. Чан не думает, что решит лучше хихикающего соседа, и всё равно злится.       Мальчик смотрит на него длинным, анализирующим и до мурашек спокойным взглядом, прежде чем принять из чужой ладони ручку и уткнуться в лист. Феликс успокаивающе гладит хёна по спине, посмеиваясь про себя, а тот не отрывается от ловких пальцев, скользящих по бумаге и останавливающихся только в моменты, когда брюнет поглядывает в учебник. Через пару минут молчаливого собеседования на роль однозначного гения в жизни Бан Чана брюнет с самодовольной улыбкой протягивает старшему решение. Чан смотрит с подозрением, бегает по строчкам глазами и… ничего не понимает.       — Допустим, — задумчиво заключает он под светящийся азартом темный взгляд. — А как ты нашёл вот это?       — Что «вот это»?       — Вот это, — и рыжий ведёт пальцем по длинной строчке, показывая абсолютно на всё. Чанбин молчит с секунду, смотрит на старшего непроницаемо, пытаясь не процедить что-нибудь обидное, и молча хлопает по свободному месту рядом.       — Чанбин! — доносится обиженное издалека, где-то в самом начале вагона. — Или ты помогаешь мне с вещами, или я выкину их на платформу.       — Я занят, хён! — в ответ кричит Со, подскакивая и выглядывая из-за двери. Минхо кривит губы, чтобы сказать ещё что-то, но слышит примирительное:       — Я помогу, всё нормально, — и Феликс выскакивает из купе, захлопывая дверь прямо перед носом брюнета. Тот озадаченно оглядывается на старшего и всё-таки садится к самой стенке, снова хлопая по кожаному сидению.       Чан послушно пересаживается, снова натыкаясь на худые колени взглядом. И на этот раз ещё и на крепкие, обтянутые шортами бёдра.       — В общем, — Чанбин что-то говорит, тыча карандашом в лист, и Бан искренне пытается слушать, но в голове образуется такая душащая пустота, что ему даже стыдно. Он бесцветным взглядом следит за руками младшего, когда тот что-то обводит в учебнике, когда спрашивает, понял ли, и кивает болванчиком.       Приходит в себя он в момент, когда мелодичный голос затихает, а требовательный взгляд разбирает его лицо на куски, но он не может ответить таким же. Хоть каким-нибудь.       — Ты меня вообще слушал?       — Нет, — честно сознаётся, — прости.       — Давай заново, только в этот раз хотя бы послушай, — и Чан кивает, молча благодаря за терпение. Чанбин проводит карандашом по первому следствию из примера, но старший опять пропускает мимо ушей вопрос, поэтому пытается расслабиться и упирается ладонью в сиденье, наклоняясь над столом. — Ты что, издеваешься?       — Прости, у тебя такой убаюкивающий тон. Можешь повторить, пожалуйста?       Младший в ответ молчит, и это напрягает. Чану правда стыдно, он несколько секунд ждёт от брюнета хоть чего-то, но тот упрямо прожигает его взглядом, ожидая в ответ. Бан наконец оборачивается, заранее готовится извиняться, но застывает так же, как собеседник.       Между ног. Его рука. У мальчика между ног.       — Я… я… — рыжий испуганно пялится на собственную ладонь на сидении ровно между для удобства раздвинутых бёдер, но не может ничего сказать — язык ватный. Убрать не получается — мозг отказывает вслед за языком. Так проходит, кажется, ещё пару секунд, и Чан весь вздрагивает, когда юношеская ладошка ложится на его плечо.       — Возьми карандаш в правую руку, — командует Чанбин и кивает на черновик. — Повторяй за мной и останавливай, где не понимаешь.       Чан кивает, бездумно стискивает в руках ручку — не обратил внимания, что схватил. Теперь не вслушиваться в негромкий бас невозможно, и он пишет то, что диктует брюнет, стараясь вникнуть. И если первую половину решения он правда начинает понимать, то вторая выпадает из его головы, когда его пальцы накрывает рука младшего. Чёрт.       Чан не гей, в этом он уверен. Только сейчас в голове не остаётся ни одного хотя бы призрачного убеждения, зато согревающая его пальцы ладонь более чем реальная. Со поглаживает костяшки, с интересом исследует узлы бледных вен, водя по ним пальцами, и будто бы говорит, что никогда таких не видел. Всё бывает в первый раз. У Чанбина первый раз солнечный парень с горящими ушами, а у Чана — дрожащие от возбуждения руки и желание залезть другому мальчику в шорты.       — Попробуй решить другой пример без меня, — Чанбин ведёт по крепким плечам, и Бан только сейчас находит в себе силы посмотреть ему в глаза. Взаимность будоражит.       — Без тебя? — Чан заглядывает в мутные радужки младшего, опуская вторую руку под стол. Ровно на горячее бедро и, не встретив сопротивления, двумя пальцами под край темных шорт, потому что очень хочется. Чанбин не улыбается больше, заставляет сердце испуганно колотится. Старший всё ещё не уверен.       Стук в дверь отдаётся грохотом в ушах Чана, и он ошпаренным котёнком отдёргивает руку, тут же выпрямляясь, потому что через секунду в проходе появляется ещё один незнакомец.       — О, Джинни. Не будешь против, что мы немного займём твою кровать?       — Как будто тебе когда-либо нужно было разрешение, — и некий Джинни присаживается напротив, протягивая ладонь для знакомства. — Хван Хёнджин.       — Бан Чан, — кивает в ответ рыжий, пожимая чужую руку с изящной кистью. Откуда они все такие берутся?       — Со Чанбин, — без рукопожатия, и Чан только сейчас замечает, что ладони на его плече больше нет, а младший закинул ногу на ногу, придвинувшись ближе к стене.

***

      Чанбин не замечал за собой особой любви к природе. Может, в силу возраста, а может, нет, но он не ожидал от себя, что залипнет на закат в окне, совершенно отключившись от разговора. Диск золотистого солнца режет глаза своим сиянием, и клубы облаков покрываются этим светом. Они растянулись по всему розовому горизонту, взмыли выше, обгоняя солнце, всё равно прибитые к самому дну. Поезд медленно сворачивает, они спускаются ниже, к оврагу, и небо закрывает батарея деревьев. В канве веток изредка пробиваются огненные лучи, и Чанбин не отводит заворожённого взгляда: когда лесная полоса редеет, сквозь пустые дыры выглядывает уже совершенно другой мир. Там нежный розовый дым окутывает тёплую землю, а мягкое свечение пронизывает воздух ароматным букетом свежести и прохлады. Чанбин вспоминает: это Олимп. Такой Олимп он видел на иллюстрациях книг и сказок, которые изредка пролистывал в детстве, в таких облаках льются песни узорчатых арф, и Муза спускается именно отсюда, чтобы превратить горькие слёзы в жемчужины, а на опущенных плечах нарисовать широкие жёсткие крылья, в миг возносящие людей выше достигаемого.       — Программка сбилась? — Чанбин отзывается на добрый смешок, переводя взгляд на загорелое лицо старшего. У того воздушные волосы непокорно вьются сильнее у самых кончиков, а в чёрных омутах полощется искренний интерес. На пухлых, ещё детских щеках выступил розовый румянец, а изгибы мягких губ поалели из-за нервных покусываний.       — Я не робот, раз горазд не только волосы красить, — Чан не обижается, показывает ему язык, прежде чем отправить в рот что-то, что шустро успевает стащить с его тарелки. Чанбин не может злиться, продолжая разглядывать солнечную вату на голове старшего. Позолоченные облака даже в сравнение не идут, а Чан точно впитал яркие лучи в себя, в стенки большого сердца и ямочку на щеке, которую демонстрирует прямо сейчас.       Феликс хихикает, не отрывая взгляда от Чанбина, и шепчет что-то Хёнджину на ухо, а тот дожёвывает ролл, вдруг удивлённо заглядывая сначала Ли в глаза, потом Чанбину, но второй не реагирует, запивая колой холодный омлет.       — Ещё на коленки к нему сядь, — советует Со, замечая на себе излишне много внимания и даже не оборачиваясь.       — Вот и сяду, — кивает шатен, хлопая по матрасу рядом, приглашая Хёнджина. Тот моргает непонимающе, но соглашается сесть поближе к роллам. Мест за столом не хватает, поэтому Феликс смотрит на хёна с просьбой, и Чан поднимается с таким видом, будто у него кто-то умер. Он подсаживается к Чанбину, заключая: гетеросексуальность. Гетеросексуальность умерла. Времени на траур не хватает — брюнет откидывает одной рукой чёлку, поправляя несимметричный пробор, и улыбается Чану, запихивая рыжему в рот кусок остывшего омлета.       В дверь стучат. Джисон заглядывает внутрь, окидывает знакомых взглядом, но тут же машет Чану, прося выйти. Бан поднимается, закрывает рот рукой, пытаясь дожевать всё, что Чанбин в него запихнул. Младший просит помочь со сломанным креплением, а возвращаясь к себе, он немного жалеет, что не остался у Хана. Там Сынмин учит Чонина играть в шахматы, Минхо расправляет постели, а здесь…       Молчаливые переглядывания Феликса и Хёнджина можно игнорировать, хотя вскоре Хван совсем-совсем незаметно накрывает ладонь младшего своей, а указательным пальцем считает созвездия веснушек на щеках и носу; Чанбин не даёт и шанса. Он так увлечённо копошится ножом в столе, что Чан даже не сразу понимает, что что-то не так. Поэтому он падает рядом, заинтересованно кладёт подбородок на острое плечо и только сейчас замечает, как младший старательно выкручивает шурупы из металлической обивки столика.       — Ты что делаешь? — вдруг возмущённо фыркает Бан, поднимаясь обратно, и тянется отобрать у младшего инструмент, потому что полоска под давлением его побелевших от натуги пальцев начинает отходить.       — Хочу посмотреть, что внутри, — невозмутимо бросает Со, отпихивая старшего локтём. Тот присаживается сзади, обвивая его плечи и с силой оттягивая на себя. Какое-никакое преимущество у него есть.       — Ты слышал что-нибудь про ДСП? Вот это внутри, — настойчиво гундит Чан, надеясь на помощь милующихся в стороне друзей. Те сегодня настолько чудесно абстрагируются, что даже страшно. Страшно за жизнь Чанбина, если он сейчас же не отпустит стол.       Проходит ещё пара десятков секунд молчаливой борьбы, когда брюнет резко отпускает бортик, падая на грудь хёна и довольной ухмылкой, а тот ещё минуту вкручивает шурупы обратно, игнорируя синяк у основания шеи и младшего между ног и загнанно вздыхая. Он очень хочет назвать Чанбина дебилом.

***

      Когда ужин (наконец-то!) кончается, свет в купе гаснет, и мальчики расползаются по своим кроватям. Феликс и Хёнджин остаются внизу, ещё долго смотрят в мглу ночи, хотя там давно больше отражаются они сами, чем сияют огни города, к которому они подъезжают. Тем для разговора больше нет, и искать их сил тоже нет, поэтому они молчат, слушая только гул колёс и шуршание простыней.       Холодно. Мерные стенания рельсов наполняют ночную тишину; где-то дальше болтают негромко такие же жертвы бессонницы или мечтатели. Чан не слышит их разговор, не может различить поток слившихся голосов, но и не сильно старается. Полутьму озаряет экран его смартфона, когда он проверяет время и бодрость мальчика. Второй проверку не проходит: бледным личиком тычется в белизну подушки, шумно выдыхая через приоткрытые розовые губы. Совсем маленькие и пухлые, как и его щёки, от которых отражается свечение экрана (Чан придерживается теории, что это его собственное, внутреннее).       Рыжий откладывает телефон и заинтересованно свешивает голову с постели. Друзья на нижних полках тоже спят, и он надеется, что у них это выходит крепче, чем у Со. Откидывает пустой белый пододеяльник, чтобы зверьком шмыгнуть вниз, с громким стуком приземляясь на пол. Опустился на носки, значительно смягчив шум, но всё равно испуганным взглядом впивается в лица парней. Спят.       Он вообще не уверен, что ему стоит это делать. То есть, секундный порыв не всегда оказывается хорошей затеей, но этот шанс Бан не может игнорировать, поэтому поджимает губы, опирается на койку Хёнджина ногой, приподнимаясь в воздухе, и, оказываясь на одном уровне с Чанбином уже по плечи, злобно толкает его в бедро, вынуждая повернуться на бок.       Чанбин просыпается от всего сразу: и от сильного толчка, и от узости кровати, когда его больно пинают к стенке, и от смешного стука, с которым Чан бьётся головой об полку выше. Со открывает сонные глаза, с удивлением оглядывая нависающего сверху хёна, который неловко улыбается и падает рядом, запыханно вздыхая.       — Ты какого здесь делаешь? — хрипло от сна мурлычет брюнет, а Чан улыбается в ответ, разворачиваясь на неудобной постели к младшему. Холодные ладони ныряют под белую простынь, одной Бан диагонально пересекает спину, прижимаясь ближе — подальше от края и жёсткой перекладины. Его обдаёт морозом так, что челюсти сводит, и он сконфуженно жмётся ещё ближе — Чанбин горячий.       — Я замёрз, — Чанбин недовольства не выказывает, когда их тела соприкаются, для удобства вытаскивает зажатую между ними руку, обвивая худую талию. Без ожидаемого ворчания и вообще какой-либо агрессии, только костлявыми пальцами по пояснице. Мурашкам Чан не придаёт значения.       — Спи, — басом, и он снова прикрывает глаза. Чан ворочается, пытаясь найти положение удобнее, и сдаётся — признаёт, что в его глазах комфорт представляет собой запутаться в чужих костлявых ногах и непослушных волосах. Проходит пара минут томных вздыханий, пока Чан не устраивается удобнее на подушке, пытаясь сползти чуть ниже, чтобы большей площадью прижаться к живому обогревателю. Чанбин не реагирует, позволяя старшему неоднозначно вклиниться ему между ног своим коленом, но розовеющие кончики ушей говорят всё за него.       — Мне всё ещё холодно, — рыжий выдыхает Со в шею, вызывая волну щекотных мурашек. — Хочу ещё.       Это уже слишком.       Чанбин снова открывает глаза — спать больше не представляется возможным. Он опускает взгляд на огненные пряди перед лицом и проводит по широкому лбу ладонью, чтобы откинуть челку и привлечь внимание. Не то чтобы Чан вообще обращал его на что-либо другое.       Его волосы в желтизне света пылают ярче чанбиновых щёк, и брюнет мечтательно зарывается в них пальцами, царапая вдоль висков. Старший вскидывает голову, задевая кончиком носа острый подбородок, и улыбается от этого, перебирая в руках белую простынь. Теплеет.       — Можно? — и сверкает серебристым взглядом, стянув с лица улыбку хотя бы наполовину. Чанбин не успевает уточнить, кивая.       По телу расходится секундный заряд, прошибающий до самых зубов, которые Чанбин стискивает, резко вспоминая все формулы, которые когда-либо учил, и ни одной, которая помогла бы сбросить Бана с постели через поручень. Ледяная ладонь ведёт вдоль позвоночника по горящей коже, гладя с нажимом и легонько царапая, а Чан тихо хихикает, глядя, как Со выгибается навстречу, пытаясь уйти от прикосновений, и раскрывает полные губы в обжигающем вздохе, который он ловит носом и щекой, прижимаясь к чужому лицу. Младший стонет что-то нецензурное, когда Чан усерднее вжимается в него, проезжаясь бедром по паху.       Несколько секунд они так и лежат: Чанбин рисует круги пальцами на плечах и шее старшего, сдавленно вздыхая от нескончаемого ёрзания Бана, а рыжий ощутимо прикусывает чужое ухо с серьгой, прижимаясь алой щекой к щеке Со. По мере того, как теплеют его руки, как расправляются плечи от ласки, как тускнеет взгляд, теряя игривые искры и значительно густея, желание согреться плавно перетекает в что-то более глубокое и интимное, что зрело в миксере вместе с набором сладких гормонов и, наконец, смешавшись, в кружащейся голове приобрело форму одного-единственного слова. Ещё.       К этому «ещё» Чанбин готов не был, но Бан не особо об этом думает. Он, по ощущениям, потерял голову, и та сейчас безделушкой висит на шее, пока тело само тянется к желаемому, и мальчик сам виноват, раз позволяет брать.       — Педик, — беззлобно кидает брюнет, когда Чан возвращается на подушку и игривым взглядом обводит спокойное, но покрывшееся очаровательным румянцем личико.       — Сам такой, — улыбается в ответ, заглядывая в смольные глаза. Жёлтый свет в них теряет грязные следы и золотыми лучами отражается на самом дне, в которое Чан усердно всматривается, желая залезть в младшего целиком. Он остро осознаёт, что таких, как Чанбин, целое море, что такие же нахальные, скромные и юношески неправильные мальчики мимолётными огнями сияют в жизни каждого. Они прячутся в толпе, в тёмных коморках и на вторых полках; возможно, похожее даже происходит в соседнем купе — откуда им знать.       Но Чану совсем всё равно, потому что кажется, что это первый и единственный раз, когда он встречает такого. Возможно, Чанбин самый лучший из всех этих мальчиков — рыжему определённо так думается, когда он подаётся вперёд, заставляя кончики их носов соприкоснуться. Из них двоих не он гений математики, но сейчас ему яснее, чем дважды два, что Со тянется к нему в ответ, по-своему, но так же сильно.       Чан не умеет целоваться. Чанбин тоже.       Это сейчас почему-то совсем неважно, когда последние рамки стираются. Нервные поглаживания становятся интенсивнее, потом совсем прекращаются — когда Чанбин едва касается его губ. Чан жмурится, не зная, как правильно себя повести, сжимает руки Со в своих, цепляясь за него худыми пальцами, и звучно чмокает его. Оторопелый смешок. Чану стыдно. Он отказывается открывать глаза, видеть презрительную насмешку на чужом лице, смущённо отворачиваться и далее по списку беспокойно мечущихся в голове идей. Через пару секунд Чанбин дёргается, обхватывает его лицо ладонями и делает то же. Чуть тише, потому что внизу всё ещё спят, но не менее сладко.       Рыжий тормозит, не понимает, в какой момент оказывается на спине, а Со забирается сверху, не переставая с энтузиазмом пробовать алые губы. Несильно кусает, смачивая собственной слюной, и сминает пальцами уголки рта, заставляя улыбнуться и предоставить под изучение каждый миллиметр. У Чана они почти моментально начинают гореть от настойчивых терзаний и потревоженных трещин, но он продолжает давить на чужую спину, прижимая ближе, ещё ближе. Слишком колет в груди и вяжет в животе от сладости, чтобы отказаться.       — Весь вечер хотел это сделать, — вздыхает младший, пытаясь восполнить запас воздуха в груди и потираясь носом о чужую щёку.       — Ты украл мой первый поцелуй, — рыжий надувает красные губы, не отпуская худых плеч. — Первые двадцать.       — Если ты пожалеешь об этом, то я обижусь, — и кивает для убедительности, через секунду отрываясь и водя бездумным взглядом по раскиданным на подушке оранжевым кудрям.       — Ни за что, — парень перетягивает внимание обратно на своё лицо, чтобы последний раз поцеловать. Уже трепетно, без волнения, но с колотящимся в груди сердцем.

Колёса стучат негромко, простуженный Феликс сопит громче; Чанбин выходит на две станции раньше.