На медовый спас

Нина Степановна остановилась отдышаться и невольно залюбовалась: косые лучи послеобеденного солнца пробивали банки, бутылки, пластиковые ребристые коробочки со свежим мёдом на раскладных ярмарочных столах насквозь, и янтарные, золотые, рубиновые блики словно бы еще немного тянулись вслед за лучом, вытекая за контуры сосудов. Да и сам день был душистый и прозрачный, как медовая капля, и до того звонкий, что в голове то и дело рождался тоненький вибрирующий шум. Нет, шум в голове – это, наверное, давление. Нина Степановна переступила с ноги на ногу. Молчит, негодное. Всю ночь не давало ей спать правое колено, а теперь вот молчит, как ни в чем ни бывало, хоть и прошла она уже немало, и по лестнице поднималась. Бывала боль ноющая, глухая, смутная, приноровишься – и можно терпеть, а то как прострелит со всей силы, точно здоровенный ржавый гвоздь воткнули куда-то под чашечку, да покрутит еще эдак, попляши, мол. Из витрины молочного отдела глянуло на Нину Степановну отражение: пучок сбился куда-то на сторону, волосы (в отражении не видно, но она-то знает) давно уж не крашены – распустёха! Пока Володя был жив, еще держал ее как-то в форме, не давал расслабляться, а теперь одно слово – старуха... Нина Степановна побрела мимо ярких ярмарочных палаток. Хоть шла по другой стороне тротуара, а и сюда долетал медовый дух. Через проезд шмыгнула наперерез легковушке грузная тётка с двумя пластиковыми бидонами – тёмным и светлым, чуть было не задела Нину Степановну плечом и бодро потрусила впереди, переваливаясь с одной толстой, как колонна, ноги на другую пингвиньим шагом. И без того толстая, - с неудовольствием подумала Нина Степановна, глядя ей вслед, - еще и мёда сколько накупила, обжираться будет. Сама она сладкого давно не ела, Володя не позволял. Нечего, говорил, и так посмотри, на кого похожа. И то верно, никогда она не отличалась стройностью фигуры, а к старости и совсем раздалась вширь. Отражение в молочной витрине всё беспристрастно демонстрировало, и бока под платьем – тоже. Не надо бы его уже носить, не по возрасту, да и некрасиво. И Нина Степановна шагала дальше, вроде бы и вперед, но почему-то вдруг обнаружила себя на другой стороне, в начале палаточного ряда. Ну, и что ж теперь, - подумала она, - посмотрю. Хотя, конечно, нечего там смотреть, - это голосом Володи. Сам-то он всю жизнь худым и жилистым прожил, и от сладкого, сколько ни ел, не полнел, а потом уж худел только... - Попробуйте мёд, бабушка! Мелодичный такой голосок, звонкий, молодой. А самой-то ей, продавщице этой, уже и за сорок, наверное. Но все равно лицо красивое, круглое, гладкое, и сама она вся крепкая, не толстая, крепкая именно. Нину Степановну даже обращение «бабушка» не задело. А продавщица ей уже и палочку белую пластиковую протягивает. - Вот, это, - говорит, - гречишный мёд, укрепляет иммунитет, защищает от простудных заболеваний, вот, - и еще одну плошечку перед Ниной Степановной ставит, - лесной мёд, если у вас высокое давление, то возьмите обязательно, очень хорошо от высокого давления помогает, вот этот... И давай плошечками мелькать. Как ожерелье янтарное лопнуло – крупные бусины, подскакивая, рассыпаются. Нина Степановна замерла в растерянности. Продавщица, егоза, три дыры на месте крутит, уже нескольким покупательницам мёда отвесила, проворно перебирала контейнеры, бидоны, баночки, плошечки, и Нина Степановна, загипнотизированная, наблюдала за спорыми движениями крепких гладких рук, совсем простых, без обручального даже колечка. - Совсем что-то вы у меня растерялись, бабушка! – вдруг ласково сказала ей продавщица и посмотрела внимательно, так что даже нараставший уже тоненький звон в ушах рассеялся. - Да я и мёда-то не ем, - очнулась Нина Степановна. – Какой мне мёд, и так, вон, как колода. - Да что вы, глупости! Женщина должна быть в теле, а в жизни должна быть радость – и сладость! И с победным видом продавщица выложила перед очарованной Ниной Степановной открытый контейнер с кусочком чего-то, в чем она не сразу распознала соты. Сотовый мёд она помнила из глубокого детства. Дедушка, стихийный художник по бересте, делал для пасечника кузовки, а пасечник приносил, специально для младшенькой внучки Ниночки, кусочки сотов на блюдце. Нина Степановна, ей показалось, ощутила всем ртом тот глухой хруст, с которым ломались под языком перегородки сотов, вспомнила, как жевала она потом воск, пока не истаивал в нём последний слабенький привкус мёда. И вот уже рука сама тянется к ребристому пластиковому боку. Хотел было что-то ей заявить Володя, по старой памяти, обидное и жгучее, как заноза, и Нина Степановна уже внутренне сжалась, приготовившись. А потом вспомнила: Володи больше нет, и впервые с кристальной отчетливостью прибавилось к этой мысли «и слава Богу...» Вечером Нина Степановна заварила хорошего чая, достала маленькие хрустальные плошечки, налила в каждую по ложке разного мёда, а на фарфоровое блюдце от подаренного на свадьбу сервиза положила в центр своего пиршества соты. В луговом мёде слышался ей июньский прозрачный полдень, качающие венчиками цветы диких трав, в лесном – прохладная тень влажных наощупь березовых листьев, сиреневые метелки иван-чая, разлапистые кустики черники, в гречишном – бархатное тепло сочного, налитого августа, поры медового, яблочного, орехового спаса, праздника урожая. И до самой ночи комочек воска, стоило чуть прижать его зубами, отдавал легкий, призрачный привкус лета, и колени совсем не болели в ту ночь.