кри зис ис

Антон обычный человек — скорее сангвиник, чем холерик, но доверять классификации за перевесом телесных жидкостей в организме не спешит. Эмоцио часто склоняет чашу весов в свою сторону, а встретив Арсения и вовсе вытесняет хрупкое рацио. И всё же, Антон уверен, что если бы с ним что-то было не так, Арсений бы не выбрал его — Арсений умный и красивый, вниманием не обделён. Наследственность у Антона хорошая — порядочная семья без психических отклонений, генетических мутаций и прочих скелетов в шкафу, разве о блудливом отце в семье не вспоминают. Внешностью удался, попадая в категорию “милые”, но мнение девушек Антона не заботит с двадцати лет. Высокий, худощавый, с копной вьющихся русых волос — Антон не любит себя подолгу рассматривать, ведь ничего нового в отражении он не увидит. Ходил в университет, участвовал в самодеятельности, даже выигрывал с командой студенческие кубки по КВНу. Хобби имеются — подаренная Арсением на день рождения приставка, выгуливание породистого терьера Арчи, классический русский рэп и много по мелочи, вроде походы в бар или просмотры фильмов. Всё совершенно обычно — среднестатистический житель-проживатель, но в год, когда в календаре пришла пора лицезреть уже две двойки, внезапно, Антон чувствует дискомфорт. Это не 2002 — ему не одиннадцать, карман не тяготит кнопочный телефон, а единственная забота уже не обидчивая Машка. Это 2020 — ему двадцать восемь, и крыша медленно едет. Антон внезапно для себя обращается к психиатру — новая работа требует справки о “нормальности”, и психиатр никаких отклонений не находит, припечатывая слово “здоров” на кусочке бумаги. Антон качается в вагоне метро, рассматривая бубнящую под нос женщину, и думает, что психика слишком тонкая материя, чтобы скупые тесты в кабинете психиатра могли что-то показать. Сон у Антона нормальный, так он сказал психиатру, так и есть — редкий соседский шум его сон не беспокоит; засыпает быстро, особенно, когда Арсений ластится под боком. Руки не дёргаются (почему-то это первое, что проверяет психиатр), зрачки расширяются согласно норме фотореакции и прочее — только внутри Антон чувствует беспокойство, фантомные боли души. Первое такое случается обычным утром — типичный вторник — но Антон просыпается с острой мыслью, что хочет на Мальдивы. Просто прогуливается с Арчи вдоль и поперёк их тихого района и натыкается на крохотную контору турагентства, витрина которого пестрит морем и песком. Антон трусливо оглядывается вокруг — никого — и прикладывает ладошку к стеклу. Кажется, что песок на фотографии теплый, согретый ярким солнцем, и Антону через ладонь мечты — он, Арсений и Арчи в кромешной пустоте пляжа. Арчи тянет поводок на себя, и ладонь отрывается — магия исчезает, и Антон снова посреди улицы душного города. Антон понимает, что всё это только усталость — предыдущая работа в успешной фирме вмиг рухнула, отобрав у него хороший заработок, почти новый служебный автомобиль пусть и с рекламным логотипом фирмы. Новая работа — пока шаткая лестница вверх, испытательный срок нависает дамокловым мечом, ведь в его сфере компьютерных дел таких же мелких рыб как он хватает, стоит только говорить на языке техники. Антон ходит — выгулять собаку, в магазин, с Арсением в парк или похожее место, подальше от бетонных садов, но уйти от себя не получается. Он прикипел сам к себе, и Арсений смотрит понимающе, понимающе улыбается, вздыхает и целует в лоб — совершенно по-отечески. И что бы Антон без него делал? Но ночью Арсений лежит рядом, тихо спрашивает: — Секс или любовь между нами? — и Антон молчит, боясь ответить неверно, но Арсений смотрит пытливо, даже в темноте выхватывает контур его профиля, и ждёт ответа. Антон упрямо молчит — любит счастливые глаза Арсения, но с недавних пор он слишком раздражен. Антон не знает, что происходит — они в глупой антитезе — рядом и далеко одновременно. Арсений ведь умный — работает искусствоведом в академическом институте, интеллигент до мозга костей, только вот его коронную отрыжку от пива Антон повторить никак не может. Институт работает на хромой ноге: — Кому сейчас нужна культура? — иронизирует Арсений, в ответ на очередное сокращение. Арсений не любит сокращения — должностей и собственного имени, но из института не уходит, бережно выхаживая те крупицы, что взращивал замолоду. Арсению скоро четвертый десяток, но не возраст определяет его зрелость. Антону временами жгут давит сердце — он не такой-и-любое-крутое-прилагательное. Антон любит Арсения, наивно желая лучшего для лучшего человека — это Арсений помог ему пережить внезапный кризис ориентации, не испугался сопливого юношу, а был рядом в моменты успеха и, очевидно, плохие моменты. Они вместе восемь лет — Антону кажется это невозможным. Ночью лежат рядом, в теплой кровати совместной квартиры (немного родители, немного сами — с миру по нитке им одна рубашка на двоих). Временами Антона накрывает, и он не стремится к близости, чувствуя груз метафорического комплекса — я никто, вернее безликое “кто-то”. И как кто-то может целовать плечи Арсения? Как может смотреть в глаза? Бывает утро другое — чаще воскресное — когда в сладкой полудреме нежишься, едва осознавая реальность, но прыгаешь с головой в обнаженные чувства. Только мягкие ожоги прикосновений, переливы смеха и его глаза — живые, с бликами не-миражного счастья, прямо как в юности. И тогда Антон любит — плавно, с перекатами волн нежности-страсти — и тогда Арсений целый день светится, сглаживает острые скулы, нежнеет в улыбке, баюкая хрупкое спокойствие в изгибе длинных ресниц. Арсения любить не сложно. За столько лет Антон уже знает каждую впадинку на его теле, одними пальцами нажимает на пуск — Арсения отпускает. Но иногда нет настроения, и Арсений горит красными знаками, а Антон резко теряет ориентиры на чужом теле. Антон знает — можно быть другим, достойным, и он безумно ревнует Арсения к метафорическому образу, что рисует собственное сознание. Он может быть другим, но зашуган, боясь потерять ещё больше — работа уже канула в лету, а потерять Арсения — как потерять ориентир в открытом море. Антон должен зарабатывать, вкладываясь в общий бюджет на равных, а условия жесткой конкуренции приравнивают человека к бездушной машине, сродни тем, с которыми приходится находить общий язык, щекоча коды новыми строками. Антон боится проиграть, и страх постоянно побеждает. Антон пытается понять — как давно он вступил в ил, что тянет вниз? И можно ли измерить это “давно” привычными цифрами, ведь время огромное в контексте мира, и что миру его восемь лет? Но для Антона восемь лет — это путь, на котором он свернул не туда. И мир вокруг сводит их с ума: новостные ленты полны угрожающих взрывов и прогнозов, доверия нет, как и понимания происходящего. Антону кажется, что память собственного мозга переполнена, но упрямо глотает информацию терабайтами — она лезет из него чернильными слезами безысходности — он только винтик, даже меньше винтика, в огромной системе, и проблемы маленького человека теряются в масштабе проблем целого мира. Арсений рядом — делит его мир и проблемы надвое, просит тихо: — Отпусти это. Отпустить не просто, что-то держит за ниточку, узелком закрепившись на третьем ребре, и дёргает на себя. Антон дёрганый, со всех сторон, но ни к чему не тянет — кроме как к Арсению, но и он, временами, равнодушен. — Тебе стоит доделать кейсы, а не лезть с глупостями. Антон не знает, когда поцелуй стал глупостью, но знает, зачем Арсений так говорит — дразнит, пытается рассердить, разжечь желание что-то изменить, но Антон удивительно пассивный, послушно отстраняется и молчит. — Что с тобой? Ты какой-то заторможенный! — Арсений вспыхивает быстро, качественным порохом, сажей оседает на пальцах. Антон запоздало думает — зачем они искали друг друга, если сейчас так просто потерялись? Умудрились же — в нескольких квадратах квартиры, на одном потёртом диване, на тесной кровати потерять друг друга. Иногда они находят — идут вместе выгуливать Арчи, и Арсений делается мягче, шутит легче, даже дышит тише. Тогда Антон понимает, что не всё ещё потерял. Наверное, все пары проходят через невидимую границу, перерождаются в быт — обыденность делает людей обыденными? Арсению не идёт прилагательное — обыденный. У Арсения нос смешной, срезанный на кончике под линейку. Глаза голубые, цветом похожи на мальдивское море, а бликами — на картинку в калейдоскопе. Антону залипательно чертить глазами линии между родинками, и вечно хочется губами пуститься по нарисованному маршруту. Арсений смеётся тихо, гортанно-низко, и кадык едва дёргается с каждым переливом смеха. Арсений на вкус сладкий — любит сосательные конфеты и шутки об этом. Антон всё видит так, но временами, когда уставший, измождённый неблагодарной работой Арсений прогибается под весом быта, падает и нервничает в мире глупых мелочей, Антон боится своих мыслей. Тогда у Арсения ублюдский нос, что погрыз Арчи, которого он любовно тащит на руки, позволяя облизывать лицо. Глаза серые — холодные, насмешливые, один больше другого, и эта непропорциональность бесит до ужаса. Арсению родинки поперек щеки как пятна неизлечимой болячки, которой, почему-то, болеет Антон. У Арсения тупые шутки, что стоят на трёх столбах — каламбур, игра слов и мерзопакостный характер. Антона раздражает его смех, что похож на скрежет кассового аппарата, что срыгивает квитанцию на почте. И на вкус Арсений приторной оскоминой во рту. С другой стороны, Антон не лучше — падает вместе с ним, разрушает и рушится, хотя двое должны строить друг друга. Антон бы любил, но не вовремя, Арсений бы любил — но тоже опоздал. Мыслями Антон возвращается к Мальдивам — было бы хорошо, но шаткое финансовое положение не позволит и своих морей. Второй месяц Арсений вытряхивает кошелёк подчистую, Антон сыплет мелочью, что получил на подработке. Арсений не говорит ничего, лишь мягко кивает, сжимая плечо, и шепчет, что всё получится — шепот Антону кинжалами в сердце. Уверен — Арсения достало безденежье, достало болото, в котором они топят друг друга. У него перед глазами юношеские мечты, но он жмурится крепко-крепко, открывает глаза — квартира, работа и Антон. На Антона можно опереться — спина широкая, но и сам нуждается в поддержке. И когда есть силы, Арсений себя отдаёт — прикоснется осторожно, опустит голову на плечо и обнимет собой, как когда-то, почти в беспамятстве, но чем дальше тем сложнее. Жить сложно — Антон сидит до глубокой ночи за ноутбуком, пытается разгребать задания, что насыпали мелкой крошкой, а Арсений спит на одеяле, так и не дожидаясь. Антон бы поцеловал, но сон беспокоить не хочет, просто ложится рядом поверх одеяла. Дима пишет в мессенджерах, шлёт фотографии — дети счастливые, жена улыбчивая — у него всё хорошо, даром, что живут в одном городе, но на разных концах. Во взрослой жизни дружеские встречи уже по записи, но Антон не сердится. Дима друг хороший, даже в текстах сообщений. У Арсения друзей мало, он близко не подпускает, да и Серёжа иногда не вывозит напряжения. В такие моменты Арсений рушит дамбу и прорывается волной — густой и липкой смесью раздражения и злобы: — Ты на себя не похож! Посмотри же — где ты, Антон? Антон не знает, гугл-карты не тянут, других знаков на дороге нет. И Арсений внезапно делается острым, раздражительным, что не коснуться. Антон сбегает на балкон, сигарета немного спасает, хотя никотин только повод остыть на свежем воздухе. Арсений тоже остывает — также быстро как и горит, приходит на балкон и тянется под руку. Антон не может — Арсений слишком родной, чтобы оттолкнуть, закидывает руку на плечо и прислоняет к себе. Стоят, рассматривая, как медленно загораются окна соседних этажек. Антон легко трёт предплечье, чтобы согреть Арсения, а тот несмело обхватывает талию рукой. И можно ведь так — тихо, в кромешном молчании, но любить. Или нельзя — нужно громко, но разговор не клеится. Антону чужие слова упрёком, Арсению чужое молчание обидой. — Сколько ещё, Антон? — А что ты хотел? Я не всесилен! Нет амбиций — работу Антон теряет, закрыв только треть заданий, и на почту приходит скупое “спасибо” и ещё более скупая плата. Внезапно нет амбиций — смотрит на жидкокристаллический экран ноутбука, где тонкой вязью горит “спасибо”, и в голове бьётся мысль, что экран такой благодаря аморфному полупроводнику. Антон и сам аморфный полупроводник. Остатки роскоши остаются в баре — Макар близкий друг, но не такой как Дима. Дима как отец, Макар — непутёвый брат. И именно к брату Антон тянется в моменты трудностей, это ведь легче. Дешёвое пиво тусклое в свете захудалого бара, а сигарета горчит ужасно, но Антон не выбирает — друг угощает в честь новой жизни, которой уже по счету, благо понедельников в жизни много. На улице сыро — весна едва топит снег в лужи. У Арсения скоро день рождения, а у Антона нет идей для подарка. Денег тоже. Макар курит и уже кого-то цепляет, Антону и не интересно, но взгляд за девушку цепляется. И слух, и тянет говорить — удивительно за столько лет. Антон на фоне Макара выигрывает, и Наденька вся к нему. В Наденьке всё так хорошо, что Антону кажется нереальным называть её Надя или Надежда. В этом суффиксе вся её мягкость и лёгкость, в имени всё кокетство, а в улыбке какой-то другой мир — по-детски наивный, уже не знакомый Антону. Она куколка, за ней фру-фру подола шелкового платья и голосок сирены, а смотрит глазами как у ягненка и не понимает, какой фурор производит. Макар бесится — друг-гей и тот девушку уводит. Антон возвращается домой осторожно, будто Арсений уже прошерстил телефонную книгу и увидел нежное "Наденька" в контактах. Внезапная мысль пойти налево (или направо с его ориентацией), да ещё и к женщине, кажется безумством. Их с Арсением страсть ушла — сменилась на необъятную нежность, и Антон искренне не знает ответа, что лучше — знойный ветер или мерный бриз? Всё таки, бриз есть, Арсений бывает до ужаса мягким, плавленым в руках, и тогда все невзгоды кажутся временными, но ночь проходит — утром молчит, увиливает из рук. Странный он человек — кажется, что вечно думает. Пишет работы и думает, моет посуду и думает, стонет от ладони на члене — и то думает. О чём, Антон не знает, но в складках между бровями что-то тяжёлое, Арсений что-то чувствует. Его эмоцио сильнее в стократ, но рацио не утихает — в нём две бомбы одновременно, мерно тикают, но ускоряют такт. Антон боится коснуться, чтобы не сдетонировал ненароком — так и теряет Арсения в холодном море нежно-голубых простыней. Наденька мягкая, даже в строчках сообщений, ещё мягче в изгибах фотографий, что присылает. Антон должен сказать правду — себе в первую очередь, что женское тело его не привлекает, но он невольно хочет сравнить каждый кадр с Арсением, а тот, как назло, кутается в большие свитера и штаны от холода неотапливаемой квартиры. И в одеяло теснее, проводя границу между ними, и острое возбуждение Антон чувствует от пикселей фотографии, а не от клеточек живого тела. Антона укрывает липкой коркой стыда, он блокирует телефон, бросает на ковер возле кровати и тяжело дышит, пытаясь согнать щекотку в солнечном сплетении. Привставший член мешает, трётся о грубую ткань белья, а Наденька с глаз не исчезает. Рядом Арсений тихо-мерно сопит, уже уснул, что не коснуться, но Антона распаляет так сильно, что стыд не пробивается сквозь тернии желания. Кровать не скрипит, матрац относительно новый, и половицы молчат, позволяя ему сбежать в ванную. Стояк крепкий, Антон с облегчением выдыхает, стянув домашние штаны и белье до колен, и усаживается щуплыми ягодицами на бортик ванной. Антон нервно шарит по полочке рукой, наугад выдавливая на ладонь немного душистого геля, и накрывает член рукой, торопливо надрачивая. Вторая рука сжимает бедро, Антон старается не смотреть на собственный член, сосредотачивает внимание на складках живота, что сокращается от фрикций; на красных полосах от собственных ногтей, что царапают бедра. Складки на животе кажутся уродскими — это заставляет хмурится, вызывает желание поскорее закончить, умыться и лечь обратно к Арсению. Антон кончает, и сперма густыми потёками укрывает член и ладонь. Он приводит себя в порядок, смывая усталость с лица, успокаивает себя мыслями, что это просто глупая реакция тела. На следующий день приходит Серёжа — единственный, кто ещё понимает ветвистое нутро Арсения. Антон едва кивает, но на кухню не выходит — пускай Арсений выговорится. Серёжа на первом срезе грубый, подчёркнуто равнодушный, бесит Антона сверх-взглядом, и даром, что едва достает до плеча. На втором срезе Серёжа преданный, отзывчивый и, наверное, лучший друг для Арсения — Антон не сразу это понимает. Как не сразу понял Арсения — он на каждом срезе другой, чем глубже — тем сложнее. Антон себе кажется простым, без лишних вопросов, почти однозадачный, а в мире Арсения на каждой мелочи жёлтый стикер с комментариями. Серёжа уходит, будто врач душевных ран бегло пожимает ладонь и тихо просит в коридоре, когда Антон уже собирается закрыть дверь за ним: — Вам бы поговорить, — будто Антон сам не знает. Вечером Арсений более спокойный, укладывает руки на плечи, слегка массирует и предлагает вина. Просто так, без повода, импровизирует две кружки пряного глинтвейна — отопления уже нет, а в кружке тепло, немного зёрен гвоздики и шкурки от мандарина, что вяло напоминают о новогодних праздниках. Под одним одеялом, с кружками наперевес и что-то незатейливое на фоне — Антону тепло только от вина. Ночью Арсений тянется к нему, и Антон принимает. Сразу отсосать — скучно, Арсений играет, когда ещё член скрыт бельем. Антон, в последнее время, заводится быстро, мошонка, подтянувшаяся к паху, граничит с затвердевшим членом, что настойчиво прижимается к щеке Арсения. Тот трётся, целует внутреннюю сторону бедра, широкими мазками лижет ткань и смотрит — на миг Антону страшно. Арсений тянет ткань белья вниз, аккуратно берёт член в рот, смачивая головку слюной, обхватывая губами и посасывая. Арсений любит сосать — уверяет, что этому есть научное название. Оральная фиксация звучит жутко, но Антон подгибает пальцы на ногах, ведь Арсений сосёт так, что мысли уходят быстро, и тогда фиксация у Антона — именно на этом рту. Второй рукой Арсений гладит худые бёдра, пальцами растирает кожу в изгибе, а стонет так, будто ему самому сейчас отсасывают — и вибрации мягко обволакивают. У Антона болит шея, но голову не отпускает, и Арсений, наконец, поднимает глаза в ответ — взгляд мутный и вязкий, в беспамятстве. — Сам, — едва просит Арсений, отстранившись. Антон знает, что такое сам — обхватывает голову Арсения двумя руками, зарывается пальцами в жёсткие волосы, чуть сжимает и на пробу толкается в рот. Арсений мычит удовлетворенно, и Антон смелеет, стискивает пальцы в волосах сильнее и трахает через рот короткими рывками. Арсений упирается руками в бедра, мнёт пальцами и невольно прогибается в спине — Антон не может оторвать взгляд от ягодиц, что сокрыты бельем. Чужой стон вибрацией на собственном члене, и терпеть невозможно, Антон и не замечает, что переходит грань и грубо насаживает, но Арсений скулит сильнее, его колени расходятся в разные стороны, пытаясь вжать пах в кровать. Арсений кончает не коснувшись члена, а Антон в два рывка доводит себя и спускает в рот. Антон каждый раз боится, что всё это неприятно — но Арсений послушно сглатывает, стирает остатки ладонью, вылизывая пальцы, и вроде хорошо. — Ты как? — робко шепотом в тишину. Вместо слов, Арсений просится под руку, немного полежать и прийти в себя, а уже потом обмыться, пока сперма не засохла в белье. Антон обнимает, пытаясь касаниями обнаженной кожи выразить слова. Чужая кожа говорит “спасибо”, а лучше бы словами. Если есть язык жестов, то у них — язык касаний. А Наденька словами — мелкими буковками, яркими эмодзи, что давно заменили окаменевшие лица. И Антон отвечает ей утром, пока Арсений лицом к плите и спиной к нему; днём, когда сворачивает вкладки редких подработок. — Отправил резюме в несколько фирм. Арсений на это только кивает, метнув короткую молнию-взгляд, а Наденька расплывается сладким текстом, но никто вслух не говорит. Арсений снова колется, целует в щеку невпопад, занят работой с ног до головы — выгрызает зубами грант, а вместе с ним сердце Антона. Антон засыпает под мерное журчание работающего ноутбука и песнопение клавиш, в одном одеяле и плотных толстовках, чтобы теплее. Время не щадит, Антон уже сомнамбула — Наденька как маяк. Душит ароматом тобако-ваниль, что стоит на прикроватной тумбочке, шелк её платья уже не на ней, сомнамбулически Антон целует, шерстит руками по телу. Руки отторгают чужой язык касаний — кожа не та, плечи не те, талия слишком узкая, она слишком кукольная, ломается и трещит под широкими ладонями. В ней нет стержня, нет силы — она не то, не плохое и не хорошее. — Ты чего? — Наденька кусает губу — впервые мужчина на неё не реагирует. — Ничего, — говорит Антон и вскакивает, едва не перевернув флакон духов. Дома Арсений тихо бросает: — Ты бы хоть помаду стёр, — невероятно равнодушно — Антону это сильнее по сердцу, но оправданий не находит — Арсений не ищет, растворяется в квартире. Наденька отвечает скупым “разберись в себе”, и Антон разбирается радикально — удаляет переписку, обрывая флёр её тобако-ваниль. Сжигает мосты и оборачивается — мост к Арсению уже обуглен в основе. — Ты всё, что у меня есть, — Антон пытается удержать пальцы, но они выскальзывают из вмиг вспотевшей ладони. — Не правда, — возражает Арсений. — Я не твой, а ты не мой — каждый сам себе свой собственный. — А мы? — Нет “мы”, Антон, — качает головой, и Антон надеется видеть сожаление, слышать его нотки в голосе. — Есть два “я”. — Я люблю твоё я. Антон бросает это резко, почти с упрёком, но Арсений с сожалением качает головой, ещё смеет улыбаться так, будто сам все ответы из чужой головы давно вытащил. Антон бесится — ему никто шпаргалки не давал, и выходит на балкон. Возле смятой пачки сигарет стоит новая, Антон разрывает упаковку, чтобы торопливо поджечь кончик, втянуть поглубже. Антон хочет с дымом выдохнуть всё, но не получается, всё только глубже садится в лёгких. На балконе холодно, даже мурашкам на теле зябко от ветра, что щекочет многоэтажку. Антон курит торопливо, и от этого щекотка дыма разрывает грудь, царапает ветки бронх — Антон кашляет тяжело, что слёзы невольными брызгами прорываются. Он всхлипывает несколько раз, чтобы согнать тянущее чувство в груди. Щекотка проходит, но Антон плачет дальше. Они всё ещё в одной квартире, но без разговоров делят квартиру невидимыми границами, оставляя кухню условной демилитаризованной зоной, хотя Антон и так безоружен. Арсению тридцать семь. Он встречает эту цифру ранним утром, Антон пододвигает тарелку с покупным куском торта ближе, где тонкая свеча еле горит. Арсений задувает, загадывая желание. Загадывает и Антон — найти выход, но выход находит Арсений, просит близости, надеясь стереть всё моральное в оральном. Антон ведётся, надеется следом, и Арсений затягивает за собой в спальню. — Нет, не снимай — холодно, — Арсений хмурится на попытку Антона стянуть кофту. Антон мешкается немного, но продолжает, хочет поцеловать, но под губы попадает только шея и щёки. Арсений нетерпеливо тянет за шнурок домашних штанов, касается пальцами члена сквозь ткань белья, надавливает, улавливая мычание кожей. Арсений шипит от холодных рук на собственных боках, ёжится от мягких щипков вдоль позвоночника, и в отместку сжимает ладонь на привставшем члене. Антон знает, где кнопка пуск — нажимает большим пальцем на ямку позвоночника, и Арсений мычит, без терпения в запасе поддевает резинку боксеров и сжимает член. У Антона кипит внутри, позорные кадры дрочки всё ещё перед глазами, но обоняние ловит лёгкий аромат одеколона, что совсем не похож на душный флёр тобако-ваниль, и какая-то надежда ещё есть. Антон отдаётся сдавленным рычанием на каждое движение ладони на члене, кусает за ухом — ещё одна точка, но внутри распирает от желания тут и сейчас доказать — Арсений всё ещё его. И пальцы сами по себе грубее, щипки сильнее, а мимолётная растерянность Арсения позволяет перевернуть его лицом вниз. — Антон, — голос теряется в океане простыней, сдавленный стон вместо него — Антон наваливается, упираясь пахом о ягодицы, и сжимает член Арсения. И этот сдавленный стон дороже любых. Антон целует загривок, кусает за шею, что едва мелькает из-за ворота кофты, а свободной рукой сжимает таз, чтобы не опускался. Арсений тяжело дышит, в жаре кофты и теплых штанов потеет, вытирая взмокший лоб о мягкую ткань постельного. Поза неудобная — Антон всем весом напирает, но держит бедра, не позволяя опуститься, дрочит сильно и вжимает пах в ягодицы, создавая мнимые фрикции. Арсения раздирает контраст удовольствия и тянущего чувства под ребром, он подмахивает бедрами, толкаясь то в ладонь, то в пах, а кожа за ухом зудит от следов чужих зубов. Накопленное неделями молчание выливается в оргазме, растекаясь единичной волной спокойствия, но после неё накатывает ещё сильнее. Оба мокрые и потные, в слоях теплой одежды, морщатся от неприятного ощущения спермы в штанах. После оргазма хочется плакать — выход в никуда, просто лежат рядом, получив разрядку тела, но не души. — Мне предложили испытательный срок в испанской фирме, — Антон пытается нащупать реакцию кончиками пальцев, но Арсений словами: — Постарайся, — и никакого языка касаний — Арсений говорит, и этого Антон хотел, но слова мимо, ему бы коснуться. Теплеет на балконе, но не в квартире, простыни всё так же северно-ледовиты. Арчи скулит у ног, чувствует острые границы — между хозяевами только непрямые поцелуи через горлышко общей бутылки пива. В один день Арсений просит паузу. Антон замирает с чашкой в руке, пока Арсений стоит в прихожей, пряча цветные носки в ботинки, стряхивая пыль с пальто. Антон не понимает — это не фильм, он не способен замереть на несколько часов, пока Арсений походит, подумает. Антону бы закричать, остановить или просто сказать “нет”, но возразить не может — пора решить, что делать дальше, вместе или порознь, и он кивает. Арсений находит выход сам, оставляет Арчи и конверт. Антона душит гордость, но деньги берёт — Арчи не виноват, что хозяин такой непутёвый. Арсений уходит, косвенно оставаясь — вещей взял по минимуму, будто с обещанием вернуться. Антон в это верит. Арсений откликается вечерами короткими вопросами, интересуется жизнью Арчи, работой Антона, делится, что едет в Италию в командировку. С Арчи всё хорошо, но он скулит за вторым хозяином, подолгу лежит в коридоре, прямо на старых кроссовках. Антон бы лег рядом, но коридор слишком узкий. С работой тоже — безденежье и безарсенье хорошая мотивация, Антон работает сверхурочно, переписываясь и переговариваясь с работодателем через интернет-связи. Единственные связи, что его держат. Макар хвастается, что обхаживает Наденьку, а та и не помнит Антона. Забыла и сменила, как запах тобако-ваниль на шоколадную крошку. Дима тоже только в интернет-нитях, хотя и зовет к себе, но Антону чужое счастье в глазах огромным бревном. Его счастье в солнце Италии, на белом фоне домов, как картинка из другой жизни. Арсений улыбается, пусть с экрана телефона, но подписи под фотографиями не радуют — кричат. Арсению хорошо без него — Антон так думает. Антону кажется правильным отпускать — насильно мил не будешь, не даром говорят, но от решений не легче. Арсений набатом звучит в голове, смехом и шутками, касается его эфемерно холодом простыней и мелочами, что по себе оставил. Димка уверяет: — Борись! — Антон разве с собой может бороться. Набрал храбрости на вырост — теперь в плечах широко, и чиркнуть Арсению белый флаг в сообщении "возвращайся" не может. — К чему возвращаться? — спрашивает в пустоту Антон. Раздражение постепенно вытесняет чувство тоски. В груди неприятно — то ли болит, то ли тянет, но первым в голове звенит жуткое чувство надежды, что Арсению также больно. Уже которая неделя, а Арсений исчез из ленты соцсети солнцем Италии, изредка всплывая хмурыми постами их города. Антон ходит проверенными маршрутами, чтобы не встретить ненароком, раздражается от одной мысли об Арсении. Выходит по минимуму, только ради Арчи, что чахнет вместе с ним. Антон не решается на знакомства — после Арсения внутри нет целого куска, и пускать в душу кого-то ещё страшно. Либидо падает стремительно — желания тела так бледны, что совсем не заботят, хотя вокруг соблазны. Найти утеху для тела легко, для души — почти невозможно. Антон гуляет с Арчи утром, минует всё тот же крохотный офис турфирмы. Теплый песок Мальдив исчез из рекламных проспектов, да и Антону уже не хочется туда. Вместо этого квартира, в которой слишком много чужих вещей. Антон набирается смелости и пишет: — Забери. Арсений соглашается и вечером вторника скидывает кроссовки у порога, светит ярко-красными носками и позволяет Арчи зацеловывать лицо. Антон пытается утихомирить острые приливы злости, гасит себя же, но лишняя улыбка на лице Арсения разжигает злость с новой силой. — Я пройду? — спрашивает он, отрываясь от собаки. — Проходи, — Антону бы спокойствия за шиворот, а так приглашение больше похоже на указ — Арсений мрачнеет мигом, но семенит на кухню. — Заберёшь вещи? — бросает Антон за плечо, пока руки заняты чаем. — А ты не хочешь, чтобы я вернулся? Антон выдыхает громче, хватая чашки, и резко разворачивается, расплескивая кипяток на руки. Арсений сидит за столом, с виду спокойный, но Антон хорошо знает, что идеальная осанка появляется в моменты злости, тогда Арсений включает всю свою сучливость, не контролирует себя и способен оскорбить глубоко. Антону бы подождать — успокоиться и успокоить, но показное равнодушие ещё пуще раззадоривает. — Ты себя слышишь? — чашки громко опускаются на стол, а Антон коршуном нависает над Арсением. — Ты сам ушел, теперь возвращаешься, ничего от моего желания не зависит — так зачем спрашивать? — Если бы я не ушел, то мы бы вечно молчали, избегали всего… — Так ты ещё и молодец, что ушел, охуеть! — срывается Антон, раскидывая руки в стороны. — Как всегда — самый лучший! — А ты что? Хочешь себе выбрать позицию жертвы? Прекрасно! — Арсений не щадит связок, разрываясь словами. — Но мы оба знаем, что ты поступил как последний мудак — и я тебе ничего не сказал. — А ты никогда ничего не говорил! В том и проблема — ты, сука, вечно молчишь, никогда не в настроении, тебя то не коснуться, то не отодрать! — Ты не хотел слышать, так кому мне говорить? — Арсений рывком поднимается на ноги — злится, что не дотягивает, а Антону десять сантиметров к уверенности. — Я не мог уже говорить! С тобой-то? С таким идеальным! — Антон сжимает кулаки, так как сжимает внутри. — Ты кичился своими крошками гордости, деньгами… — И поэтому ты решил трахнуть тёлку, да? — перебивает Арсений. — Самоутвердиться тем, что у тебя в штанах, но не в голове? — Я не трахнул её! Я не смог, потому что люблю тебя — и вообще, — Антон едва говорит, сжимая зубы от хлесткой плети стыда, что прошлась по спине. — Тебе стоит понимать, что дело не в том, что я хотел её трахнуть, а в том, что я хотел смеяться и смеялся с ней! Она была добра ко мне, она верила в меня... — воздух из лёгких весь наружу, что Антону остаётся только дышать. Арсений перед ним замирает, во все глаза уставившись на Антона, что и сам медленно осознаёт сказанное. Антон не верит, что глаза зеркало души — и что в них там видно? Никаких эмоций, только собственное отражение. Арсений лишает и этого — прикрывает глаза, хмурит брови, а желваки на скулах и висках ходят ходуном, перебирая слова. — Я верил в тебя так долго, — тихо и надломлено, что Антон мигом ныряет в прорубь. — Так долго. Мне собственная жизнь стала поперек горла, я сам не вывозил себя — но я верил, а ты сдался так быстро. — Я не сдался, я устал, — оправдания блекнут, Антону храбрости уже мало даже для того, чтобы обнять. — Мы оба устали. — Ты сдался, Антон, — Арсений машет головой — отрицает упрямо, — ты ебаный эгоист, что думал о себе. Хотел, чтобы тебя успокаивали, говорили, что ты умничка, — с каждым словом всё громче, на надрыве, и Антон пятится назад, пока бёдра не упираются в столешницу. — Нашел себе девочку, и где она теперь? Где её поддержка? Ты думал о себе, и ты даже не хотел видеть, что мне также плохо! Арсений всхлипывает. Так тяжело, что Антон чувствует, как руки неосознанно дёргаются в попытке обнять, но объятий нет — Антон боится коснуться, просто стоит и смотрит, как голубые глаза наполняются слезами. — Арс, — Антон сокращает имя, но не дистанцию — Арсений оседает на пол, пряча лицо в раскрытых ладонях. — Что с нами, Арс? — садится перед ним на пол, мягко хватая запястья. — Я не хочу так, прошу. Я потерялся, честно, я не знаю, что нам делать. Арсений поднимает голову — Антон тоже беззвучно плачет, кусая щёки изнутри. — Пожалуйста, скажи, что нам сделать, — железные тиски внутри отпускает, и просьба легко слетает с красно-искусанных губ. — Я знаю, что не заслужил, но прошу — я не могу так... — слова теряются в выдохе, Антон горбит плечи — на них раскаяние ложится мёртвым грузом. Антон всё ещё держит его запястья, падает лицом в раскрытые ладони, склоняя их к земле. У Арсения в ладонях чужое прощение. Слезы дразнят кожу, а на подушечках пальцев губы, что шепотом отдаются судорожным “прости”. Арсений выдыхает, с выдохом отпуская, наклоняется, чтобы поцеловать мягкую шерстку на загривке. Антон в ладонях успокаивается, мерно сопит, пока Арсений шепчет своё “прости”. — Прости. Вскидывают головы одновременно, говорят одновременно, кивают одновременно, сменяя слёзы на нервный смех. Антон целует костяшки пальцев, Арсений прислоняется — как можно было потерять? Антон сжимает крепко, в объятиях тихо, и Арсений нежен. Куда только делась вся резкость? Он жмется ближе, уступает шелковым приливам спокойствия, Антону только бы обнимать, и говорить-говорить долго, сидя прямо на кухонном полу, пока Арчи тихо скулит в коридоре. вместо эпилога Теплеет в квартире, совсем лето на балконе. Арсений переходит в университет — оправдывает поступок желанием видеть свежие лица, сеет семена культуры в молодежь. Пока прорастает скупо, но Арсений уже не чувствует груз ответственности перед чем-то великим, находит в своей жизни место себе и Антону. Ночью спят вместе, выныривая из глубин холодных простыней, любят, и Антон видит лицо Арсения. Страсть теперь таится не в массиве эрогенных зон, а в неразгаданных тайнах психики. Иначе — это были бы вариации секса, скупая сумма оргазмов, а Антону нужен именно Арсений, с лицом единственно любимого. Антон теперь не боится не понравиться, приходит в любом настроении и состоянии — уставший, разбитый, любой. Антон может чувствовать жажду и нежность, желать тепла и пристанища. Антон страстью вдохновляет тело, но душу успокаивает именно любовью и космосом его глаз. Антон говорит — много и по мелочи, спрашивает и слышит каждый вдох, только бы не пропустить что-то важное. И Мальдивы уже кажутся глупой мечтой, хватит квартиры — только бы вместе.