Династия

«Папа, если можешь, то прости плохую дочь...» © LASCALA — Прочь

      — Валиде, — рыжая персиянка, взметнув рукавами подаренного Лале платьем, прошла в покои султанши, усаживаясь к ней на кровать.       Женщина выглядела осунувшейся, видимо, переживания о сыне и дочери не давали ей покоя ни на мгновение. Она ничего не ела в последнее время, все больше оставаясь внутри себя. При том лекари упорно не хотели замечать внутри Хюмы сбои: списывали на усталость… И только Пелин знала, что не в усталости дело; валиде-султан уже умирала, сама не зная, от чего.       — Хотите, я прикажу принести Вам ужин? Шекер-ага сегодня приготовил восхитительный суп с сыром, — Пелин улыбнулась, не ощущая искренности своих намерений, а вот Хюме ее улыбка показалась чистой монетой, даже несмотря на то что персиянке она не слишком доверяла. Султанша согласилась: за ней некому было ухаживать; Зара жила во дворце Сафие вместе с хозяйкой и детьми династии, а Дайе-хатун подхватила жуткую простуду. Пелин, как единственный человек в гареме, который был знаком с валиде ближе остальных, вызвалась позаботиться о Хюме Султан, и Нигяр пришлось скрепя сердце согласиться.       Пелин поднялась, позвала Сюмбюля и понизила голос, дабы Хюма не услышала:       — Принесешь суп и добавишь это, — в руки евнуха упал пузырек с желтоватой жидкостью. — И смотри внимательней, никто не должен понять…       — Слушаюсь, госпожа, — ага поклонился и отправился на кухню, пока Пелин вернула внимание заметно погрустневшей Хюме.       — Что такое, госпожа? Вы так печальны, — рыжая персиянка уложила ладонь на руку. — Когда я была маленькой, моя мать заболела, а отец все время работал, чтобы мы могли позволить лечение и накормить моих маленьких сестер… К сожалению, он не сумел выручить достаточное количество денег, и… сказал, что мне нужно будет отправиться в Адрианополь, чтобы отыскать врача. Несмотря на то что мне было всего двенадцать, мне пришлось согласиться с ним, а уже через год я узнала, что мама умерла, а деньги, которые внезапным образом появились у моего отца, оказались благополучно спущены на бордель…       В дверь успели постучать, и Пелин, заметив на лице женщины слабую улыбку, наклонилась к ее лицу:       — Я обещаю вам, госпожа, очень скоро вы сможете покинуть вашу постель… Я вас не оставлю.       — Госпожи, суп от Шекера-аги с пожеланиями выздоровления, — Сюмбюль просеменил с подносом вглубь комнаты, наблюдая краем глаза, как персиянка помогает женщине сесть. В руках оказывается тарелка с супом, а в него медленно погружается ложка. Сырное блюдо наполняет крохотный сосудик. Дно ложки с противным скрежетом скользит по бортику тарелки, оставляя капельки вместе со своими родичами.       — Давайте, госпожа. Вам нужно поесть, — Пелин поднесла ложку к губам Хюмы, и та, следуя своим рефлексам, обхватила ее проглатывая приятное тепло. Вкус этого супа был наполнен чем-то травянистым и чуть горчил. А Пелин тем временем уже зачерпнула новую мини-порцию ужина, вновь поднося его ко рту Хюмы…       — Пелин-хатун, — хрипло произнесла валиде, ощущая, как внутри нее с бешеной скоростью стучит сердце, гоня к щекам краску, пока руки и ноги утопали в холодном поту. — Мне что-то нехорошо…       — Вам нужно поспать, госпожа, — персиянка поставила на поднос уже пустую тарелку, поправляя подушку Хюмы, куда та уложила голову уже после того, как глотку разорвал сильный кашель, сопровождающийся влажными хрипами. Легкие женщины сокращались, заставляя ту выгибаться в спине и надеяться откашлять скопившуюся мокроту… черно-алого цвета в пенной консистенции, сопровождающейся сладковато-кислым запахом с отдушкой лютика. Пелин почувствовала, как к горлу подкатывает пирожок с курагой, и не смогла сдержать его на месте, согнувшись пополам прям возле кровати валиде. Она бы позвала служанок, евнухов, если бы нашла в себе силы встать, если бы в ее глазах не стояла картина с задыхающейся в собственной крови валиде. Если бы Пелин понимала, что ее смерть была необходима. Однако этого не случилось: Хюма не была виновата в бедах персиянки, что отчаянно отказывалась признавать Пелин-хатун.       Она еле как поднялась с постели, минуя лужу с дурно пахнущими остатками пирожка, крикнула в дверной проем:       — Эй! Все сюда! Сюмбюль-ага, Гюль-ага! Айше-хатун!       Евнухи вместе с Айше ворвались в покои, застав персиянку в слезах; в порыве шока она не сразу поняла, что по щекам текут эмоции.       — Пелин-хатун, что произошло? — Айше заключила лицо рыжей в ладони, с успокаивающей нежностью глядя на неё и не пытаясь просить успокоиться; Айше знала, что Пелин уже пережила две смерти самых родных и близких людей. И рабыня понимала: смерть это серьезное испытание, особенно, когда кто-то умирает на твоих руках. Ей пришлось увести Пелин, пока евнухи отчаянно пытались добудиться Хюмы Султан, но подлетевший лекарь сообщил, что её уже не спасти…       Гроб нёс Гюль-ага. Сафие, за руку с Баязедом следила за ним невидящими глазами: в них дрожала пелена. Единственная, кто поддерживал её все это время, оставила любимую дочь в этом грешном мире. Внутри Сафие оборвалась последняя нить, державшая одно-единственное крыло, благодаря которому султанша ещё могла двигаться дальше. Среди беззвучных всхлипов Сафие заметила Пелин, чья голова была накрыта вуалью, а в красных, таких же, как у самой султанши, глазах, она увидела слезы. Это заставило её задуматься: а может, Пелин не так уж и плоха? Или Хюма была ей действительно дорога? Сглотнув подступивший в который раз комок, Сафие выпустила руку Баязеда, рассчитывая в последний раз прикоснуться к названной матери, пусть и сквозь гробовую доску.       Лоб ткнулся в холодную стенку, ладони обняли её, в последний раз прося прощения за все обиды и обещая любить её до конца жизни.       Уже во дворе, на пути к мечети Пелин бросилась к Сюмбюлю, занимая его место.       — Госпожа, что вы… — евнух попытался её остановить, но персиянка лишь шикнула на него.       — Я делаю то, что должна. Отойди, Сюмбюль, — и он послушался…       — Тетя… — султанша подняла племянника на руки, пряча глаза в его плече. Тот без слов обнял её. Сейчас они нуждались друг в друге больше, чем когда-либо. — Я люблю тебя…       — И я тебя люблю, свет мой… — Она подавила рваный всхлип: Сафие должна быть сильной. Она обещала Лале и Рустему. — Отправьте известие повелителю… Пусть возвращается. Он нужен нам всем… Идемте, шехзаде… Гюльбахар Султан ждёт нас…       На пути в Бурсу Сафие не раз подумала о том, что будет, когда умрёт Филиз? А Рустем? Мехмед? Что ей тогда делать? Как быть? Пыль забралась в нос. Султанша чихнула в тыльную сторону ладони, подмечая кровь: не заметила, как искусала все губы и щеки. Глубокий вздох последовал прежде, чем султанша обняла Баязеда.       — Повелитель вернётся?       — Вернётся, шехзаде… Не сомневайтесь…       Империя осталась без защиты. Султан и его законная супруга канули в темные и холодные воды Босфора. Они заливались в глаза, рот, нос, грозясь остаться снаружи и внутри тех, кто пришел непрошенным гостем в византийские края. Опавшие ветви с готовностью распахнули цепкие пальцы, удачно хватая султаншу за вуаль и юбки. Крик, сопровождающийся бульканьем и выходившими пузырьками, вырвался из глотки… Никто не услышал. Лишь его ладони до сих пор касались пальцев Лале. Она звала Мехмеда по имени, но кровяные разводы заставили султаншу рвануть тряпки сильнее, хватая султана за грудную клетку и кое-как выволакивая того на поверхность.       Кое-как откашлявшись, отдышавшись, Лале подползла к лежащему на спине Мехмеду.       — Мехмед? — пропищала она ведя сморщенными подушечками пальцев по его щеке. — Очнись… Прошу тебя… Мехмед… Свет души моей, прошу тебя. Пожалуйста… Мехмед…       Она попыталась трижды надавить на его грудную клетку. Потом еще раз. И еще раз, упорно игнорируя текущую прозрачную струйку из уголка его губ. Звучный кашель заставил Лале встрепенуться, перевалив его набок. Вскоре он кое-как, не без помощи султанши, сел, оперевшись на ее плечо.       — Ты в порядке? — Лале заботливо смахнула с его щек капли босфорской воды. — Прости…       — В порядке, — устало пробормотал он, оставляя на лбу супруги смазанный поцелуй. — Ты меня спасла… Спасибо… Надо возвращаться.       — Отдохни. Тебя ранило, — Мехмед тыльной стороной размазал кровь из-под носа.       — Пустяки. Всего лишь нос разбил…       — Это не пустяки! — возмутилась Лале, но быстро сдулась, видя, что Мехмед не реагирует на ее восклицания. Он смотрел перед собой, чуть растягивая уголки губ. Его взору открывался вид на Босфор, на берегу которого могла бы возвышаться Анатолийская крепость: белые блоки сияли в лучах заходящего солнца. Могла бы, не унеси их течение чуть дальше, чем следовало. Откуда-то сверху доносились призрачные крики и звон мечей, но у Мехмеда и Лале ни на секунду не возникло сомнений, что Османская Империя одержит победу. — По отвесной скале мы подняться не сможем… Придется идти вдоль берега, пока не выйдем к пологому склону.       — Да, идем… — Мехмед поднялся, помогая подняться султанше.       — Я думала, что по… теряла тебя… — всхлипнула Лале, утыкаясь носом в грудь султана. Тот накрыл ее плечи широкими ладонями, зарываясь носом в мокрые пшеничные волосы, которые Лале не так давно срезала вдвое. Она повзрослела. Мехмед это понял еще в тот день, когда она твердо вознамерилась отправиться с ним на войну. И сейчас он видел в ее темных глазах лишь годы борьбы с самой собой и теми, кто диктовал ей правила ее собственной жизни.       — Я с тобой, мой сладкий лукум. Я рядом. Ты — моя жизнь. Ты — мой дом. Ты — мой Эдирне, — он был рядом, когда был нужен. В его сердце уже давно поселилась безрассудная и образованная англичанка, чьего настоящего имени он никогда не знал. — Как тебя звали твои родители?       — Лайя… — ни на секунду не задумавшись, ответила Лале, не ощущая тех болезненных щелчков между ребер, какие были несколько лет назад при упоминании ее нового имени. Она вспомнила родную речь. — Ты — моя жизнь. Ты — мой дом. Ты — свет моего сердца.       И только сейчас Мехмед понял, что слышал эти слова во снах. В те ночи, когда Лале была рядом с ним. Когда она чертила узоры на его плечах. Когда танцевала при свечах в глухой тишине.       — Если ты погибнешь, я не прощу себе… Я заставлю весь мир пожалеть, что он посмел отнять тебя у меня… — тихо на неидеальном английском проговорил Мехмед, продолжая сжимать ее в объятиях. Лале почувствовала то невероятное тепло и ту силу, каких никогда не ощущала в Бенедикте.       — Benim kaderim, — сорвалось с ее языка у самого его уха.       — Benim kaderim, — эхом отозвался Мехмед.       Шум войны заблокировал сознание Рустема, когда он вознамерился установить османский флаг над Константинополем, тем самым объявив падение Второго Рима. С алолезвенной саблей великий визирь шел по наполненным пороховым духом улицам, не глядя на жмущихся к стенам собственных домов неверных. В глазах Рустема сияли искры. Османы взяли город. Константинополь пал. Дворец, чья судьба уже была предрешена, принял османских воевод, как давних друзей. Их ладони были запятнаны чужой кровью. Их доспехи насквозь пропахли потом и палящим зноем. Они пахли победой, праведной жестокостью и искренностью своих намерений в жажде увеличить могущество собственной страны и повелителя половины мира.       Рустем по-хозяйски уселся за переговорный стол, обмакивая перо в чернила и нанося вести в Эдирне для валиде султан и любимой жены.       — Рустем-паша Хазрет Лери, — янычар-посланник прижимал к груди позолоченный тубус.       — Говори, Эрдем-ага, — кивнул визирь, внимательно глядя на Эрдема.       — Вести из Эдирне требуют срочного прочтения повелителем, — обеспокоенно выдал посланник, в ответ на что Рустем тяжело вздохнул. — Что-то с повелителем? И где Лале Султан? Весь Эдирне молится за их здоровье.       — Госпожа и повелитель канули в воды Босфора, и выживут ли они — неизвестно, но даруй, Аллах, им спасение, — визирю было тяжело говорить это. Он сглотнул, поставив печать на письмо для Сафие. Передал в руки Эрдема и твердым голосом велел отдать его в руки султанши лично, и никак иначе.       — Как прикажете, Рустем-паша, — Эрдем поклонился, выходя из зала. Рустем приказал янычарам известить жителей города, что Константинополь переходит в вехи правления Османской Империи, а временно исполняющим обязанности султана будет бейлербей Диярбекыра великий визирь Рустем-паша.       И только сейчас, оставшись в одиночестве, он бережно раскрыл тубус, доставая из него письмо с аккуратным, но несколько мелким почерком Сафие. Его он ни с чем не перепутал бы. Он облегченно выдохнул: если письмо от нее, значит она в порядке. На губах проявилась еле заметная улыбка. Кровь, запекшаяся на них и в уголках неприятно саднила, но это были мелочи… Ровно до момента, пока его глаза не дошли до строк о валиде.       «Доброго здоровья, Рустем-паша, Весь Эдирне молится за Вас и Вашу победу во взятии Константинополя. Наши с Гюльбахар Султан сердца с Вами. Ждем новостей и искренне любим Вас. Дела в Эдирне плохи. Любимая всеми валиде султан почила. Империя осталась без правящего человека, и мы не знаем, как быть дальше. Шехзаде и султанши находятся под моей защитой в Бурсе, однако же я не могу быть уверена в том, что жители не поднимут бунт… Молю Вас, защитите нас и Империю… Искреннее ваша, Сафие Султан»       Рустем был к таким вестям не готов, но принял их как должное. Однако его не покидали мысли о том, что Эдирне совсем осиротел и некому обнять его, приголубить и спасти. Оставалось лишь уповать на силы могущественного Аллаха и ждать, что Мехмед и Лале смогут вернуться живыми и невредимыми.       Всего несколько дней минуло, как валиде лишилась собственной души. Сафие в заботе о детях забывала думать об этом, но всякий раз ночами находила утешение в подушке, моля Аллаха вернуть ей мать. И в одну из таких ночей Салиха передала ей письма Рустема. Первое предназначалось покойной валиде.       «Валиде Хюма Султан, доброго здоровья, Константинополь взят, но повелитель и госпожа рухнули в воды Босфора, откуда выхода нет. Янычары ищут их, но пока что ни слова о том, что они оставили хоть какие-то следы. Сожалею, что Вам пришлось узнать это подобным образом, однако я не мог не сообщить Вам об этом. Вам придется стать регентом при султане Баязеде. Если откажетесь, Ваше место займет Сафие Султан. Молю Аллаха о вашем здоровье, валиде. Вы — наш свет. Станьте матерью Эдирне. С искренним соболезнованием, Рустем-паша Хазрет Лери»       Сафие зажала рот ладонью. Лёгкие сдавило немыслимой тоской и желанием, чтобы то, о чем говорил в письме Рустем не было правдой. Она задмурила глаза в надежде остановить льющиеся слезы, но тщетно. Сафие перестала чувствовать ноги, вновь и вновь пробегаясь по срокам глазами в надежде, что она где-то пропустила слово «шутка». И шутка отчаянно не желала попадаться на глаза. Её не было и в помине. Невидящими руками Сафие раскрыла послание, предназначавшееся ей.       «Госпожа людских сердец, Ваши молитвы Аллаху в уши, мы сумели захватить Константинополь и искренне жаждем вернуться домой, однако дела не ждут, работы в городе много. Часть армии вместе со мной вынуждена остаться здесь, и боюсь, что мне придётся огорчить Вас… Повелитель половины мира и Лале Султан, к нашему большому сожалению, не смогли удержаться на скале, и Босфор принял их в свои объятия… Янычары уже прочесывают берега, но новостей пока нет… И, если валиде откажется от регентства, я прошу Вас взять это бремя на себя… Искренне Ваш, Рустем-паша»       Сафие накрыла лицо ладонями, упирая локти в колени. Она не знала, как быть, что делать и что думать. Ей было страшно взваливать на себя такую ответственность, но и доверить регентство Сафие никому не могла…       В окнах забрезжил рассвет. Белая спальная рубашка накрывала заметно похудевшие вновь руки, на коже которых бегали мурашки. И виной тому был не холод, а безотчетное беспокойство. Взгляд Сафие упал на зеркало. Она снова тощая, под карими глазами снова синяки и впалые щеки. Босая. И такая потерянная. Осиротевшая. Все, что у неё было: Рустем, Гюльбахар и племянники. Сафие уже не плакала. Слезы кончились. Осталось лишь не дать Империи сойти с ума в ожидании взросления Баязеда.       — Салиха, — громко позвала она, ловя взглядом только подоспевшую хатун. — Собери вещи шехзаде и султанш. Мои вещи вели собрать Заре. Мы возвращаемся в Эдирне.       — Как прикажете, госпожа, но позвольте спросить… К чему такая спешка? — Салиха удивлённо взметнула брови.       — К тому, Салиха-хатун, что Эдирне ожидает регента Османской Империи. Я, Сафие Султан Хазрет Лери, принимаю эту должность в свои руки по приказу бейлербея Диярбекыра великого визиря Рустема-паши, оставшегося в Константинополе на месте главы города. Понятно тебе, Салиха? Иди прочь, — султанша кивнула в сторону двери, вынимая их сундука алое платье. В нем она вышла замуж. И в нем взойдёт на престол. Пусть и в качестве регента.