Vita continuat

      Забавная в своём облачении чёрной иронии получается ситуация.       Забавная и вместе с этим очень грустная.       Чертовка судьба наверняка смеялась до слёз, когда дёргала старшего братика за ниточки в огонь… Хах, а ниточки-то крепкие, не сгорели в пламени. Не порвались, когда их попытались отодрать — когда Хиро схватил брата за руку и глазами молил остаться.       Насколько весело судьбе было скручивать эти нитки, испачканные в золе и углях? Или грустно?       Кого бы это волновало…       Тадаши из прошлого всегда твердил: «взгляни под другим углом!»       «Другого угла нет…» — сипло ответит ему Хиро из настоящего. Прошепчет, словно ветер в избитом ущелье, и посмотрит тоскливо. Пусто.       Наверное, старший не узнал бы его, если бы увидел. Кто этот мальчик, забившийся в угол чердака…? Одинокий и присмиревший, спрятавшийся в собственную скорлупу… Хиро и сам не знает, кто это. Кто-то незнакомый.       Он не хочет об этом думать, но где-то внутри проклёвывается мысль, что Тадаши бы не понравилось…       Но какая, чёрт возьми, разница.? Какая?!       Хиро всегда верил в науку. В её всесильность. Верил в то, что всегда сможет применить её там, где надо. Что с её помощью можно найти лёгкие пути к победе. Как в боях ботов — чирк, и всё. Немного обхитрить и готово.       Да вот только это так не работает.       То, чего он действительно хочет больше всего на свете, наука ему не даст.       Более того, она злобно рассмеётся и обрежет всю надежду. Ведь именно по её законам выходит, что смерть — это конец. Финальная точка, невозврат. Что того, во что верит религия, не существует, и никакого упокоения и загробного мира попросту нет. И Тадаши как был, так и останется в прошлом, исключительно в памяти добрым всепрощающим образом и в могиле — сырым и серым прахом.       Всё это глупости…       Ему говорят: «Он навсегда останется в сердце!»       А ему хочется прокричать: «Мне не нужно в сердце! Мне нужно здесь…»       Хочется, чтобы это всё оказалось глупым страшным кошмаром. Ужасающим, пробирающим до костей сном — но не более. Сны же должны рассеиваться после восхода солнца, да…?       Так почему же…?       «Потому что таков реальный мир.»       И это понимание выбивает из груди воздух, сжимает сердце и разрывает лёгкие на британский флаг.       Хочется орать во всё горло, метаться из угла в угол и рвать волосы — это несправедливо! Почему, почему именно он?! Почему именно он — самый лучший, самый добрый и ответственный человек, с самой светлой и отзывчивой душой, самый понимающий и самый нужный на всём белом свете.? Почему именно он…?       Тот, кто был ему всем?       Заменил всех на свете — родителей, друзей, учителей.?       Его благородство его же и погубило. Рано или поздно он заплатил бы за свою непомерную доброту слишком много, но не так!       Не так…       Хиро не может оставить эти мысли — они как коршуны сами подлетают и клюют свежее мясо, свежую рану. Кровоточащую и аппетитную, они собираются всей кучей и жрут, рвут на куски, раздирают и из раза в раз выбивают из глаз слёзы, пока подросток сжимается калачиком на чужой постели за бумажной ширмой.       Запах давно выветрился, пусть он и просил не стирать бельё. Пыль осела на столе, на полу, одежде. Словно комната сама стирала из себя признаки существования Тадаши. Его жизни. Словно это и не дерево этих стен впитывало в себя всю их историю — от самого детства до настоящего времени. Неудачи, победы, горести и радости. Комната выталкивала из себя ощущение того, что здесь живёт два человека.       Потому что отныне это не так.       Почему мир словно забывает о том, что в нём существовал такой замечательный человек…?       Никто не отругает за очередные бои. Никто не поддержит, когда настанет очередной кризис. Никто не поторопит, никто не в очередной раз не предложит поступить в СФИТ, никто не потреплет по голове и не скажет слова, ставшие заветом: «взгляни под другим углом».       Любимый старший брат…       Наверное, Хиро никогда так его не называл. Даже просто старшим братом. Не сильно уважал его, а признавал свою любовь не так уж и часто. А теперь жалеет.       Он звал его. По ночам.       Задыхался от слёз и скулил. Он был готов хоть всю жизнь называть его так, он был готов разъяснить по полочкам всё, что о нём думает, как он его любит и ценит, что не представляет, что делать без него.       Увы.       Зов оставался без ответа, и на утро подушка была вся мокрая от слёз.       Хиро не мог смириться и медленно губил себя.       К нему приходили. Его приободряли. Поддерживали. Ненавязчиво тянули из темноты, но тот упорно не желал этого и уходил только глубже внутрь себя.       Ему не нужно было ничего.       В конце концов, даже если он добьётся в этой жизни всего, он не получит за это того, чего хотел бы — чужого признания. Уважения. Одобрения.       Он не увидит радости в понимающих карих глазах, и это отбивало любое желание существовать, любое желание вылезать из этого отрезка времени. Он не хотел идти вперёд.       Внутри ненавязчиво скрёбся страх, что если он попытается сделать это, то та призрачная надежда на «страшный сон» окончательно исчезнет. Что глупая вера в сюрреальность расколется и придётся принять действительность такой, какая она есть — без брата.       Наверное, именно поэтому он усердно не хотел ничего делать. Не хотел принимать приглашение в институт. Не хотел спускаться из комнаты.       И появление Беймакса стало полной неожиданностью.       И всё — абсолютно всё — что произошло дальше, словно толчок в спину от инструктора-парашютиста. Если гора не хочет идти к Магомеду, Магомед сам пойдёт к горе. Реальность не даст игнорировать себя. И она не дала, с головой опустив Хиро в гущу красок. Пережить всё — воодушевление, радость, злость, ненависть, отчаяние, усталость, удовлетворение…       Только так.       Принимая потери, мы не оскорбляем ушедших.       В конце концов, мы — живые. А жизнь на месте никогда не стоит.       И идя нога в ногу с ней, мы можем только отдавать дань уважения и любви. Помнить. Смотреть на другую часть комнаты и поправлять на лампе кепку. Создавать нечто новое и смотреть на старых записях, как был воодушевлён он. И пусть мы скучаем, и пусть плачем по тем мгновениям — мы живём дальше.       И когда мы сами уйдём, мы будем лишь надеяться, что другие продолжат жить вместо нас.       Ведь жизнь продолжается.