На завтрак, обед и ужин

Он хочет сидеть за столом в кругу семьи, хочет задувать свечи на праздничном торте, хочет с радостью и любопытством открывать подаренные подарки, но… Но… Аки сидит почти полностью обнаженный с разведенными в стороны ногами на столе в кругу жирных, богатых ублюдков. Они пожирают его глазами, заглатывают с аппетитом эту омерзительную сцену унижения. Они хотят большего, гораздо большего. Каждый из них нуждается в упоении своей властью, возможностью играться с другими, как с игрушками. Это желание сломить, растоптать, использовать распирает, оно поглощает полностью, растворяет в себе. Нет шанса на борьбу или протест. Однако он им и не нужен. Не принадлежать самому себе так страшно, Аки чувствует, как по его щекам текут слезы. Холодные и соленые. Руки, много рук трогают, щупают, лапают его. Они ощущаются везде: на бедрах, животе, груди, икрах. Мерзкие и грубые прикосновения окутывают Аки, от них нет спасения. Слышится смех—кто-то шутит похабные шутки, запах сигарет и алкоголя заполняют комнату перемешиваясь с безысходностью. Совсем недавно Аки был ребенком, а сейчас свой шестнадцатый день рождения он проводит в публичном доме. С кем-то другим, не с ним, могло такое произойти. Он ведь хороший. Он ведь другой. Совсем другой. Хороший мальчик, который возвращается домой не позже восьми. Хороший мальчик, по которому сохнут одноклассницы, но он ни одной ни разу не воспользовался. Хороший мальчик, который всегда готов всем помочь. Хороший мальчик… Но ведь с хорошими мальчиками такого не случается. Только с гадкими, маленькими лицемерами со смазливыми мордашками, считающими себя лучше всех. Яркая, сверкающая звезда в окружении грязи—вот, кем был Аки. И он почти жалеет об этом. Теперь Аки с испугом в глазах наблюдает, как присутствующие встают со своих мест. Чьи-то руки сзади опускаются ему на плечи и силой заставляют лечь на стол. Аки всхлипывает и рыдания задерживаются в горле, взгляд перебегает от лица к лицу. Лица взрослых мужчин то предстают размытыми из-за слез, то вновь приобретают четкие очертания. Старые, покрытые морщинами и более молодые, они, как звери, готовые напасть и загрызть добычу, окружают Аки. — Сними с него это, давай, — возбужденный голос слышится сбоку от Аки. — А ты сегодня особенно нетерпеливый, Оскар. Раздается смешок и Аки видит, что с него начинают стягивать нижнее белье. Он дергается, хватается руками за ткань, на давая снять ее с себя. Тут же раздается звон пощечины и кто-то тянет его за волосы. — Будь паинькой, тупая сука, иначе я из тебя сделаю уродливый маленький труп и отправлю его твоим родителям по почте. Ты этого хочешь? Аки скулит от боли и мотает головой. Если бы он мог только исчезнуть или умереть, быстро, так будто его душу ничего не держит в этом теле. С него стягивают трусы и Аки остается в одних белых, вульгарных чулках с бантами. Паника накрывает его волной, стук сердца отдает в виски. Вокруг Аки столько людей, но ему кажется словно никого нет рядом, и он один падает прямиком в ад. Приглушенный свет, руки и губы, что бесцеремонно касаются тела. С каждым касанием Аки кажется, что его тело все меньше принадлежит ему. Это чувство вводит в панику, сознание, попавшее в ловушку тела, худшее, что могло произойти. Ноги до боли разведены в разные стороны. Аки давится собственными рыданиями, шепчет «пожалуйста, не надо» и «пожалуйста, я не хочу». Какой-то старик, названный Оскаром, стягивает с себя штаны. Его вожделеющий взгляд, ставший до омерзения тупым, проходится по всему телу Аки. Аки с ужасом наблюдает, как старик, обнаженный ниже пояса надрачивает свой полувставший член, а затем подходит к Аки и хватает его за голову. Аки вскрикивает, когда его сдвигают так, чтобы голова не лежала на столе, а свисала. Холодные и влажные руки Оскара, от которых пахнет каким-то присущим старикам резким, душным запахом, берут Аки за голову и заставляют запрокинуть ее. Пальцы пролезают в рот Аки, вынуждая его открыть. — Маленькая шлюшка, я столько за тебя заплатил, не расстраивай меня. Сделай мне приятно. Давай, маленький, хорошенький котенок, я знаю, твой рот сможет меня удивить. Аки пытается оттолкнуть мерзкого старика, несущего отвратные речи елейным голоском, но руки крепко держат двое других мужчин. Аки брыкается, пока не получает удар в живот, он задыхается от боли и унижения, когда ему в рот просовывают член. Оскар с усилием начинает толкаться в молодой, горячий рот, отчего Аки стонет от боли, но ничего не может сделать. Его начинает тошнить, горло горит, а шея будто сейчас сломается. Весь мир Аки сужается до дряхлого, жирного старика, который трахает его в рот. Кажется еще чуть-чуть и он потеряет сознание от этого кошмара: повсюду его трогают, насилуют, унижают, ублюдки смеются и называют его «шлюхой» и «течной сучкой». Аки слышит, как старик стонет и пыхтит над ним, чувствует, как тот трогает его лицо и волосы, двигает бедрами. И все это становится единственным, о чем может думать Аки, пока голос одного из мужчин не заявляет: — Пока ты занимаешься его ртом, я займусь его задницей. Аки протестующе мычит и в следующий момент давится спермой. Старик кончает и достает свой пенис изо рта Аки, смотря на него с довольной улыбкой, он треплет его за щеку и произносит мягким голосом: — Ты очень хороший мальчик, ты очень меня порадовал. Оскар отходит от Аки и садится обратно в кресло, взяв бокал и бутылку вина. — Да, Джордж, займись его задницей. Думаю, она ничем не хуже, чем его рот. Аки, с отвращением выплевывая сперму, успевает заметить, как Оскар подмигивает ему. — Порадуй теперь меня, шлюха. Аки бьется головой об стол, когда его резко за ноги тянет к себе Джордж, а потом грубо переворачивает на живот. — Вот так, шлюха. Пытаться отползти или выбраться бесполезно. Аки снова бьют по ребрам и бедру. Один особенно сильный удар прилетает по голове, Аки кричит и рыдает, чем все сильнее заводит огромного, почти облысевшего Джорджа. Тот упивается насилием, ему нравится бить со всего размаха по бледным, тощим ногам и узкой, худой спине, ему нравится наблюдать за тем, как Аки сжимается, пытается защититься от ударов. Джорджа всегда заводило насилие, тем более, что он мог себе позволить его совершать. Доступное насилие—насилие для богатых и сильных. — Когда я буду тебя трахать, ты, дешевая шалава, доожна говорить «я хочу еще, господин». Ты меня понял? Будешь стонать и говорить «еще, господин»! Аки не мог унять дрожь, отсутствие сил и возможности что-то сделать пугает его настолько, что он застывает на месте. Он не мог перестать плакать, он не мог перестать бояться, а боль во всем теле мешает ему хоть что-нибудь придумать. Ощущение чего-то склизкого на ягодицах, выводит Аки из оцепенения. Осознание того, что за этим последует, вынуждает Аки зацепиться руками за край стола и тихо, жалобно начать умолять: — П-пожалуйста… пожалуйста, нет… не н-нужно… — Заткнись! Тупая сука! Аки на мгновение теряет сознание, нос начинает болеть и кровь заливает стол, пульсирующая боль, окутывает его лицо. Рыдания вырываются из груди. В этот момент Аки ощущает боль в заднем проходе. Он начинает кричать. Невыносимое чувство распирания и разрыва, от которого нет спасения, разрастается, подобно плесени, по всему сознанию Аки. — Давай, блядь, проси меня трахнуть себя сильнее! Бедра Аки вплотную прилегают к столу, Джордж со всей силы насилует его, заламывает его руку, когда Аки пытается оттолкнуть Джорджа. Пытка, которой нет начала и конца—это то, чем стала жизнь Аки. Тошнотворные стоны Джорджа стали раздаваться прямо над ухом Аки, он наваливается всем телом на него и продолжает свои быстрые фрикции. Джорджу больно от узости чужого тела, но от одной мысли, что Аки сейчас в тысячу раз больнее и от осознания, какое унижение сейчас испытывает этот мальчишка, даже собственная боль начинает приносить удовольствие. Джорджу хочется разорвать Аки, он усмехается при виде того, как тот со всей силы сжимает край стола и буквально орет при каждом толчке. — Ну же, шлюха, скажи «трахни меня, господин»! — грубо говорит Джордж, ударяет Аки по спине, и задирает его голову, дергая за волосы. — Говори, тварь! Говори «трахни меня, господин»! Джордж выходит из Аки, стаскивает его со стола и, как мешок, волочит по полу к стене. У Аки темнеет в глазах, он ощущает все, будто на периферии сознания, события становятся далекими и отстраненными от него. — Что-то ты совсем разошелся, Джордж, — Оскар чуть обеспокоенным взглядом следит за другом, — Смотри, Джонс тебе такое не спустит, заставит кругленькую сумму заплатить. Джордж не слушает чужие слова. Ему хочется достичь экстаза, сломать до основания. А деньги, деньги не играют роли. Джордж хватает Аки за волосы и ударяет головой об стену, снова и снова, на жалкие попытки Аки вырваться он не обращает внимание. Сейчас, сейчас это чувство захлестнет его. Сейчас он полностью ощутит эту власть, контроль над чужой жизнью. Этот момент должен настать прямо… Прямо… Сейчас! Джордж не успевает опомниться, как его голова дергается в сторону и он падает на пол. Он ничего не может сделать, поток ударов не прекращается, а лишь переходит с головы на все тело. Адская боль в области ребер и челюсти, становится все сильнее. Джордж старается прикрыть голову руками, но это совсем не помогает. Где-то в стороне он слышит, как Оскар оправдывается перед кем-то, говорит своим жалким тоном: — Боже, это вы! Господи, если бы я знал, мистер… я бы никогда! …сейчас… расскажу, конечно… Аки приоткрывает глаза. Тело изнывает от боли. Он видит чью-то высокую и худую фигуру рядом с тем стариком, который насиловал его, но не может ее рассмотреть. Все плывет и выглядит смазано. Кто-то подходит к Аки и садится рядом на корточки. Аки слышит тихий голос, очень знакомый голос. Он говорит: — Все закончилось, поверь. Теперь все хорошо. И Аки почему-то ему верит.