Тишина нас с тобой уничтожит

я к тебе пришла по нелепой воле рассказать, как дик ты, упрям и болен, и позволить щедро насыпать перца прямо в глубь дыры у меня под сердцем, сталь в спине дрожит, но совсем не гнётся, я забыла яркость и ласку солнца.

— Ёсими

День 459 от падения Каньона Постель совершенно холодная. Касаясь накрахмаленной наволочки, можно сказать, что она скорее промозглая, как если бы на ней совсем никто не спал. Простыни отвратительно чистые, почти хрустящие своей свежестью. Внутренности скручивает порывом содрать всё постельное бельё, как кожу, измять, скинуть на пол. Возможно, хаос смог бы породить жизнь. Подобие её. Что-нибудь. Но неужто она в самом деле надеялась, что после произошедшего можно спокойно спать?

***

На самом деле, никто не мог достоверно объяснить случившееся. Был то рок разгневанного мироздания или его же злая шутка, но Каньон пал. А вместе с ним исчезла и сила: одной секундой, одним щелчком, одной забранной жизнью. Свет погас и утащил за собой в неведомую бездну тьму. Камыш осыпается, как, впрочем, и другие сухоцветы, собираемые и высушиваемые с особой, скрупулёзной тщательностью. Алина устанавливает их в вазу, а после собирает рассыпавшиеся по столу бутоны и кусочки листьев, веток — сплошь мусор в ладонях, олицетворяющий такую же внутреннюю раздробленность. Спустя прошедшие месяцы она не может без содрогания не вспоминать то отвратительное мгновение: собственную иссушенность, выкорчеванную яму в груди и во всём своём существе, она увидела в глазах напротив, найдя в них отражение нахлынувшей агонии. «Что ты с нами сделала? — спросил Дарклинг тогда, прошептал сипло, пока они стояли на коленях, удерживая друг друга, словно в следующий миг могли распасться на куски; именно это и случилось, когда он добавил растерянно, ужасающе, больно: — Я ничего не чувствую». Вазу она ставит в центре стола. Сдвигает туда-сюда, пока не осознаёт, что просто ищет, к чему придраться; чем занять руки. Ведь свободного времени у неё теперь так отвратительно много. Когда её самой — так отвратительно мало. Алина слышит шаги за стеной: то медленные, степенные, полные задумчивости — они попеременно ускоряются, являя собой нервозность, внутреннюю взвинченность от смеси непонимания, от череды неудач, ведь не все ответы таятся меж строк на старых страницах; не все ответы возможно найти в принципе. Одним вечером, ласково-тёплым за стенами дома и промозгло-холодным внутри, Алина высказала эту мысль. Возможно, со злости. Возможно, ей хотелось вновь узреть то бессилие в кварцевых глазах.  Она хотела причинить боль, хотела содрать корки с ран и сделала это. Но Дарклинг — Александр, Алек-сандр — только дёрнул бровью, отмахнулся. — Я найду способ, — сказал он. И продолжает искать до сих пор. Алина вновь злится, что он безвылазно торчит в самовозведённом кабинете; злится, что остывает приготовленный ею обед; злится, что она вообще ему этот обед готовит и отчего-то ждёт, когда откроется дверь и она оцарапается глазами за острые углы чужих плечей. Или же скул, решись она взглянуть Дарклингу в лицо. Титул даже в мыслях теперь звучит неуместно. Но Алина совершенно не умеет называть его по имени и при этом внутренне не содрогаться. День 87 от падения Каньона Люди болтают разное. Слова перебирают, как пойманных рачков на рынке, перекладывая из одного ведра в другое, но только в случае слухов — они едва промываются чистой водой, скорее, наоборот обрастая тиной. Алина достаточно слышит на рынках и в церквях, в столовых и в телегах, на коих передвигается от села к городу и от города к селу, о том, что война закончена, Равка, наконец, стала единым целым. На этом всё единство рассусоливаемых разговоров заканчивалось. О судьбе Солнечной святой и называемого в народе Беззвёздным гуляет столько небылиц, что не мудрено совсем, если простой народ вконец уверует, что могущественные гриши ныне следят за ними с ночного неба. От старика в выношенной фетровой шляпе и застиранном камзоле Алина узнала, что они, «Санкта-Алина и проклятый Дарклинг», вовсе не погибли, а затаились, дабы после начать новую борьбу. И вот тогда-то уж, сказал старик, попыхивая папиросой едва ли не Алине в лицо, народу поляжет — ого-го!  Кто-то же искренне верит, что они погибли — и такова была цена уничтожения Каньона, уберегите их святые. (Святые никого не могли уберечь. Прежде всего, самих себя. Эту истину Алина, увы, узнаёт слишком поздно.) В одной из деревень, таких, что и на карту-то не нанесены, Алина, гоняя по деревянной чашке остывшую похлёбку, слышала сказку, слишком грустную для детей и слишком счастливую для взрослых. Под конец она едва могла сдержать злые слёзы, потому что не было никакого края света, где погибшие нашли бы свой покой. Где его нашла бы Санкта-Алина, похоронив свою силу, свою любовь и, наверное, саму себя в ледяных песках. Возможно, им с Дарклингом стоило прирезать друг друга, дабы не дать образоваться новому, куда более пугающему порочному кругу, но в царящей суматохе — в чистейшем хаосе, что уж — они оба затерялись, совершенно не сговариваясь и осознав, наверное, в едином порыве, что оставаться им там нельзя. Хоть в чём-то они оказались солидарны. День 3 от падения Каньона Алина прощается лишь с Николаем, отыскав его гораздо позднее, когда ночь накрывает бесплодные земли, и впервые темнота над ними кажется вовсе не ужасающей. — Я умерла там, — говорит она ему, игнорируя всеми силами ком в горле. Сжимает кулаки, не вытаскивая из карманов длинного тёмного плаща и не думая о том, что чуть глубже в одном из них лежат две переломленные косточки. Подобранные остатки ошейника из рогов уникального и оттого — мёртвого существа.  — Мал умер. И я тоже. Умерла. Николай задумчиво трёт подбородок, присаживаясь на край стола. Тот подозрительно скрипит, но выдерживает: в наскоро возведённом шатре не стоило надеяться на годные условия. Алине повезло, что внутри никого не оказалось, потому как все заняты поисками раненых, пересчётом погибших — всем тем, в чём сама Алина должна участвовать. Но с неё довольно.  Наверное, со многих из них довольно. Только чья-то чаша терпения ещё не переполнена. Алина успевает заметить чёрные линии шрамов, испещряющие запястья Николая, прежде чем он натягивает перчатки. В остальном он выглядит уставшим, но… живым. Здоровым. Будь Алина менее эгоистична в своих порывах, то задержалась бы, чтобы поговорить обо всём. Но Алина Старкова достаточно отдала этой стране, чтобы позволить себе толику эгоизма. У неё попросту нет сил на иное. — Я бы хотел, чтобы ты осталась. Мы могли бы сделать эту страну великой, — наконец, говорит Николай. Задумчиво прочёсывает волосы. И смотрит на Алину так, что не сложись всё самым отвратительным образом, она бы, возможно, согласилась. — Говорю, как Дарклинг, — добавляет он и косится на собственные руки. И хмурится. Вспоминая те ужасающие мгновения бытия чудовищем? — Об его местоположении вообще ничего неизвестно. Меня это настораживает. — И вы вряд ли его найдёте, — отмахивается Алина. — Ему сейчас не до игр во власть. Николай выглядит действительно удивлённым. — Тебя это не волнует? Он мог бы прийти за тобой. Как-никак, ты повинна в случившемся. В его глазах, по крайней мере. В моих — он заслужил это, и вопрос времени… — Ты его не найдёшь, даже если захочешь. — Ты будто гордишься, Старкова. Неужто правда не опасаешься? Алина усмехается. Нет, она не опасается, поскольку увидела всю агонию чужого сердца, чтобы убедиться — Дарклингу станет не до неё. И той частью себя, которая так и не смогла его возненавидеть, Алина ощущает горькое сожаление по отношению к тому мальчику, которому всю свою жизнь приходилось убегать. Снова и снова. Сначала из-за своей уникальной силы, а ныне — из-за сотворённого с её же помощью.  О том, что Дарклинг, как и она сама, лишился своего могущества, Алина рассказала только Николаю, зная, что тот не станет распыляться данной информацией попусту. — Я хочу похоронить Мала, — говорит она. О Дарклинге ей думать не хочется. Это почти так же больно, как вспоминать клинок в своих руках; клинок, вонзившийся Малу в грудь. Сталь гришей забрала у неё слишком много. — И уйти, — заканчивает Алина. И, к чести Николая Ланцова, когда-то царевича, удалого корсара и ныне — короля Равки, он не пытается её переубедить. День 229 от падения Каньона Она пытается найти пристанище. Хоть какое-нибудь, чтобы, наконец, остановиться, выдохнуть, позволить себе то немногое, что осталось, — скорбь. Алина путешествует по стране, как подхваченная ветром песчинка. Вопрос времени, когда её утянет дальше, за пределы родных просторов. Может быть, поэтому Равка принесла ей столько боли? Ноги гудят от усталости, но Алина упрямо шагает вперёд, изучая каждый сосуд-дорогу, будь то тропинка, широкая мостовая или же улочка в подворотне между двухэтажными, а то и покосившимися ухабистыми домами, иногда похожими на насаженные кучей грибы. Но Аркеск отличается от городов и сёл, видимых ею по ту сторону Равки: как и вся западная сторона, он шумный, наполненный жизнью, не спящий муравейник. Торговый город, портовой. В воздухе витает запах морской соли, а волосы от влажности закручиваются, а то и вовсе пушатся, сколь их ни приглаживай. Алина никак не решается выйти к порту, пускай даже издали можно разглядеть пики мачт прибывающих кораблей. Наверное, её сомнение продиктовано простым знанием: Алина Старкова легко сможет взойти на борт первого же суденышка и уплыть настолько далеко, что дорога домой будет потеряна для неё навсегда. (Только где этот дом?) Пожалуй, она себе не слишком доверяет. Как и своим решениям, и внутренней тяге. Потому Аркеск развлекает её торговыми рядами, музеями, в которые Алина так и не заглядывает, оставаясь по ту сторону. У неё хватает денег, но почему-то пересечь порог и окунуться в историю кажется неправильным.  Потому что Алина Старкова — сама история и место ей среди пыльных книг. У здания театра, великолепного в своих резных колоннах, уходящих, кажется, в саму небесную высь, к вечеру собирается целая толпа жаждущих хоть одним глазком узреть, что же такое это искусство. Алина бродит среди них призраком, но смотрит только на высеченный камень — таких зданий она не видела даже в столице. И всё же в какой-то миг она снова слышит упоминания о себе. Вслушиваться не особо хочется, куда приятнее — смотреть на лепнину, на величие чего-то незыблемого, в чьих недрах наверняка рождается волшебство. Как мало она видела на самом деле, раз стоит, чуть не разинув рот. — Я видел её, говорю вам, — вещал мужчина в очереди в кассу, сжимая в руках фуражку, пока горячо доказывал то ли увиденное, то ли приснившееся своим спутникам. — И глаза у неё горели солнечным светом. Санкта жива, я вас уверяю. Живы — солнечные солдаты. Вот чьи глаза могут гореть тем самым светом и потрясать людское воображение. Алина сглотнула едкую горечь, сжала губы и бросилась от театра прочь, пускай её всё ещё юная душа хотела заполнить внутренние прорехи новыми впечатлениями. Перед ней — весь мир, а она в нём бессильная и совсем не бессмертная песчинка. Сколько пройдёт времени, пока Алина соберёт себя по кускам? Хватит ли на это её короткой жизни? Пальцы тянут полы пальто, и Алина пуще укутывается, прячет нос в шарфе, подавляя желание шмыгнуть. День давно склонил свою златую голову к вечеру, и лучше бы ей вернуться в снимаемую недалеко от порта комнатушку, чтобы в бессильном плаче пережить ещё одну ночь. Ведь во мраке её окружают призраки.  В беспокойных снах к ней приходит Мал, и наутро Алина просыпается напрочь разбитой. Тем же призраком, слоняющимся по Равке. Поседевшим, почти растаявшим. Она старается лишний раз не смотреть в зеркала, чтобы не замечать следов усталости на лице — той, что не пройдёт; той единственной, что останется с ней до самого конца. Алина сглатывает горькую слюну, подумывая, не раздобыть бы где-нибудь бутылку вина или, на худой конец, кваса.  Или, что уж, яда. День 304 от падения Каньона Уж чего она не ждёт, так это стука в дверь посреди дня. Экономка приходит сама, у неё есть ключ — к чему стучать? Потому Алина задумывается, не прихватить ли кочергу на всякий случай. В распоряжении больше нет смертоносных разрезов, возможности ослепления или чего-либо ещё. Кинжал покоится в недрах комнаты, да и лишний раз Алина не желает его видеть, пускай на стали больше нет крови. (Как и Мала — больше нет.) Стук повторяется, вызывая колкое раздражение. Алина осторожно приоткрывает дверь, чтобы сквозь небольшую щель столкнуться взглядами с белокурой девушкой. Солнечный, пригожий день вторит ей яркостью красок, заставив первые мгновения подслеповато щуриться: в доме свет не золотистый, а скорее серый, пустой, ведь Алина не раздвигает до конца шторы, а владельцу, кажется, и вовсе всё равно. Девушка мнётся на пороге. Она облачена в простое, но опрятное и, чего душой кривить, симпатичное платье сиреневого цвета и более тёмного оттенка плащ. И тут же стремится заглянуть внутрь дома, и это — первое, что порождает желание захлопнуть дверь. (Дело не в платье, не в румяных щеках и этом странном блеске в глазах. Нет.) — Вам кого? — Алина прислоняется плечом к дверному косяку. — Я могу увидеть… — девушка запинается, наконец, обратив внимание на Алину перед собой. — О… Потрясающая реакция. — Мы с вами ещё не встречались, — поспешно добавляет незнакомка, по всей видимости, устыдившись. Улыбается чуть застенчиво и, наверное, заискивающе. — Вы живёте с Дмитрием? Не видела, как вы приехали. Незнакомое имя царапает, разливается внутри шипением вздыбившей спину кошки. Стоит радоваться, что Дарклинг предпочитает и дальше скрывать правду, будучи верным тайне, ныне поделённой, возможно, на них двоих. Алина не знает, почему это важно. И какой была бы её реакция, назови его эта девчонка Александром. — Да, живу, — Алина кивает и только после замечает, что нагрянувшая, очевидно, соседка держит в руках укрытое полотенцем блюдо. Стоит вдохнуть глубже, чтобы почувствовать запах сдобы и сыра. «Не видела, как вы приехали». С языка рвутся не самые вежливые вопросы, вроде того, не денно и нощно ли следит из своего окна эта девица за происходящим в доме таинственного Дмитрия? — Его сейчас нет, — вместо того добавляет Алина, внутренне устыдившись своей злости. Что ей до соседки, таскающейся к Дарклингу с пирогами? Или что там она принесла в надежде урвать кусок его внимания? А ещё Алина врёт как дышит, потому что Лжедмитрий с самого утра не покидает кабинет, как и днями ранее, погрузившись полностью в невесть откуда берущиеся фолианты.  — Что-нибудь передать? Она надеется, что звучит достаточно спокойно; достаточно вежливо. Но уж точно не достаточно гостеприимно, потому что не открывает шире дверь; потому что не приглашает войти и выпить чаю, познакомиться, в конце концов. Но Алина Старкова — не хозяйка в этом доме. По крайней мере, она старается так думать с самого первого дня, оказавшись под этой крышей — в клетке, разделённой с таким же раненым зверем, как она сама. И всяким милым соседкам с румяными щёчками да огнём в глазах стоит держаться подальше. — Я хотела передать… Хотела угостить, — она правда выглядит расстроенной, пока Алина задумывается о гуляющих сплетнях в этом небольшом поселении. Наверняка приезд молодого красавца взбаламутил спокойные воды. Ещё и неженатого, да при собственном доме. В глубине своего сердца Алина внезапно испытывает жалость: и к этой девушке, и ко всем тем, кто точно прикипает глазами к чужому статному силуэту, поскольку можно целовать землю, по которой он ходит, но даже это не заставит Александра Морозова взглянуть на них с подлинным интересом. — Я передам, — предлагает Алина, всё же шире открывая дверь и надеясь, что именно сейчас её везение не подведёт явлением хозяина дома. Не хватало большей неловкости, пускай её, неловкость, можно резать в воздухе той самой сталью гришей, когда девушка, чьё имя Алина не сподобилась узнать, говорит: — Я буду очень благодарна, — хотя на самом деле, она скорее огорчена, чего уж. — Сами понимаете, такое горе, хочется поддержать. Улыбка приклеивается к губам Алины. Или прибивается гвоздями. Такое горе, значит? С каким-то запоздалым интересом в голове вспыхивают вопросы, вроде тех, как своё присутствие объяснило это древнее чудовище. Равкианский народ любит сплетни, но не чужаков. — Я передам, — повторяет она, забирает пирог и захлопывает дверь. В отличие от свежеиспечённого теста и расплавленного в нём сыра, гостеприимством тут и близко не пахнет. День 285 от падения Каньона Полумрак в гостиной не имеет ничего общего с когда-то царящей тьмой Неморя, но отчего-то Алина ловит вдох сжатыми губами, как сделала впервые, оказавшись на борту скифа. Дичайше в своей странности и неправильности видеть, как Дарклинг разжигает камин; как его темный дорожный плащ не окутывают тени. Алина так и стоит на пороге, буквально балансируя между прихожей и гостиной, между признанием и возможностью уйти да забыть о случившемся. Принять бы за сон неожиданную, но, вероятно, неизбежную встречу. Она не хочет думать о том, что он, в общем-то, её выручил. Что уж, спас. Пусть дни наматываются нитью на веретено времени, затупляя человеческую память, как тупится старый клинок, но остаются те, кто верует в солнечную святую; кто, возможно, встречал её раньше, чтобы не сдержать громких возгласов, случайно столкнувшись с ней на площади и узнав. В то мгновение Алина вспомнила о Жене, которая могла бы перекроить ей лицо до неузнаваемости, создать её новую, с чистого листа, хотя бы на время, но лицо — то немногое, что у Алины осталось. Пускай смотреть на себя в зеркало по-прежнему тошно. И лучше бы остальным тоже было тошно на неё смотреть, чтобы не нашлось никого, кто узнал бы в худющей девчонке с волосами цвета снега, цвета серебра и цвета ничего — великую Алину Старкову, которая испуганным зверем поспешила скрыться, надеясь стать невидимой, слиться с каменной кладкой стен. Но разве день мог оказаться достаточно простым, чтобы в какой-то момент изнуряющей погони её, тяжело дышащую, с горящими в груди лёгкими, на очередном повороте не схватили за локоть и не втащили за угол? — Не вздумай кричать, — услышала она сквозь барабанный бой крови в ушах, в попытках вырваться из тисков чужих рук, прежде чем в каждой кости не щёлкнуло — узнаванием. «Не вздумай кричать». Вот, что сказал ей Дарклинг спустя двести восемьдесят пять дней после падения Каньона. (Двести восемьдесят пять дней без Мала. Двести восемьдесят пять дней в этой странной разлуке, где больше не было преследования солнца мраком.) — Значит, — наконец говорит Алина, выталкивая слова скрипом плохо смазанных дверных петель, поправляет перекрученный на шее шарф, под которым более нет нужды прятать куски оленьих рогов, — у тебя было предусмотрено всё. Победа, проигрыш, побег или даже ранее немыслимое лишение могущества? Дарклинг не поворачивается к ней, даже когда пламя в камне разгорается, разлепив пепельные губы. И что-то в этой тишине, изгибе чужих плечей, заметно напряжённых, но вовсе не этим моментом, не её, Алины, присутствием, подсказывает: даже он не мог предположить такой исход. Наверное, потому ей самой позднее будет легче признать, что, столкнувшись со своим заклятым врагом в самый неожиданный, но самый нужный момент, Алина Старкова испытала отвратительнейшее чувство в мире. Облегчение. День 305 от падения Каньона — Раньше ты прямо-таки горел желанием говорить со мной, а теперь из тебя клещами слова не вытащить. Сложно сказать, почему она начинает говорить первой. Ещё сложнее объяснить, почему Алина остаётся в доме человека (ли?), сломавшего ей жизнь. Дарклинг поднимает на неё глаза. Смежает веки, но Алина успевает заметить алые прожилки сосудов. Очередное доказательство отсутствие былой, легендарной силы. Она может собирать их как оторванные пуговицы в коробку: признаками головной боли, внезапно наваливающейся усталостью и всем тем, что делает могущественного Дарклинга, генерала и царя-узурпатора обычным человеком. Отказником. Никем — вот чем они оба стали. — Теперь, наконец, поговорить захотелось тебе? — он подпирает голову кулаком, наконец, взглянув на неё. Алина оскаливается: губами и всеми незаживающими ранами. — Если тебе так досаждает моё общество, зачем тогда вмешался? Шёл бы просто своей дорогой. — С тобой никогда не бывает просто, — замечает он отвратительно в своём спокойствии, но теперь у него совершенно иной оттенок. Алина пытается прощупать, распробовать, дать ему характеристику, поскольку былая уверенность всё так же зиждется в костях наследника величайшего клана гришей, но послевкусие у неё определённо другое. Облизнув нижнюю губу, она кивает в сторону стоящего на столе накрытого блюда. Камня преткновения, аккурат между ними, где по одну сторону Дарклинг, не расстающийся с фолиантами, а по другую — Алина, срастающаяся с отчаянием. — И какова легенда? Проще ударить исподтишка, чем продолжать тему простоты в их взаимоотношениях — зверя действительно мифического, в отличие от стада Морозова или же русалье. Дарклинг прослеживает за её взглядом. Хмурится, поправляя рукав тёмной рубашки. Алине вдруг хочется сказать ему, что нет никакой надобности носить чёрный теперь, скрывая простую истину в желании выбить его из равновесия, вывести на эмоции. Содрать эту маску ледяного спокойствия, как корки с ран, потому что Алина ей не верит. Дарклинг задумывается. — По слухам, я вдовец, приехавший сюда из-за неспособности справиться с горем, — он едва поднимает бровь, вновь опуская глаза в фолиант. И всё же трёт их пальцами. — Морской воздух. Уединение. Додумай сама. — А желающих утешить, как и всегда, выстроилась целая очередь? — Алина не хочет спрашивать, выглядя при этом той, кого на самом деле волнуют приходы соседок с целью накормить несчастного, раздираемого безмолвным горем вдовца. Кого из них Дарклинг похоронил: её или свою силу? Или их обеих отправил на один и тот же погребальный костёр? Он хмыкает, кончиками пальцев скользнув по ободку блюда. На том весь его интерес истлевает. — И то верно. День 285 от падения Каньона — Ты же не рассчитываешь, что я останусь? Вопрос неуместный, тяжёлый и массивный. Он разом заполняет собой всю комнату, а то и дом целиком. Тот не велик, всего один этаж с небольшой верандой снаружи; похожий скорее на летнее прибежище, нежели на спасительный угол, но Алина, оказавшись парадоксально спасённой своим же врагом, спустя прошедшие часы задумывается, что, вероятно, у Дарклинга по всей Равке достаточно таких убежищ. И пусть они сами не приковывают взгляд, Алине хочется сказать, что в самом плане скрыться среди простого люда есть один заметный изъян — сам Дарклинг. Прошло не так много времени, не минули целые лета, прежде чем они встретились, чудом или по чьему-то расчёту, и обычная, человеческая усталость не успела отпечататься на лице осиротевшей вечности. Дарклинг всё так же красив, как в самую первую встречу; как под сводами часовни, когда у Алины предательски защемило сердце, стоило его увидеть. Возможно, кому-то нужны портные, чтобы улучшить внешний вид, но Дарклингу стоило бы поумерить собственное сияние. Алина думает об этом с долей ядовитой злости. Ведь, прежде всего, Дарклинг жив. А Мал покоится в земле, и тепло солнца больше не согреет его кожу. — Я не рассчитывал, знаешь ли, в принципе тебя встретить. Алина щурит глаза. Сидя за столом, она так и не притрагивается к чаю. Пар поднимается над чашкой, пока при каждом вдохе в нос забивается запах свежеиспечённого пирога: в безмолвном, тяжёлом молчании, затянувшимся между хозяином дома и его неожиданной гостьей, стол накрывала пожилая экономка, ни разу не поднявшая на Алину глаз. Та, впрочем, тоже наблюдала только за Дарклингом, как зверь — за другим таким же зверем. Пускай тот всего лишь избавился от плаща и перчаток, удалился ненадолго из комнаты, а, вернувшись, сел за стол и кивнул Алине, не размениваясь на слова. Будто она не могла развернуться и уйти в ту же секунду. Только почему-то до сих пор сидела, так и не избавившись от верхней одежды. — Врёшь, — слово слетает с губ пощёчиной. Дарклинг в подлинном удивлении поднимает брови. — С чего бы? — Зачем было меня спасать? Разве тебе не стало бы легче от зрелища, где меня растаскивают на кости? Ей чудится, что он напрягается. Сжимает челюсти мимолётно, будто произнесённые слова оказались осколками шрапнели, вонзившимися в его плоть. — Я не желаю тебе смерти, — отвечает Дарклинг. Александр. Имя жжёт язык. Алина хочет сказать, что, в отличие от него, она — желает. И ему, и себе. Но стремящаяся разодрать чужое лицо в лоскуты правда не успевает сорваться с губ, поскольку Дарклинг, кажущийся в своей выдержке незыблемым айсбергом, вдруг обрушивает на Алину всю тяжесть своего взгляда и произносит: — Но лучше бы ты меня убила.