Почему

— Вы вместе? — удивляется девушка. — Вы настолько разные, что так сразу и не скажешь. Братишкин смеётся, хватается даже за живот, звонко, совершенно не сдерживаясь. А Хес стоящий рядом лишь немного ухмыляется, но, когда Вова цепляется его за плечо и заглядывает в глаза, он улыбается ему, просто не выходит иначе, смотря в сияющие глаза, смотря на него. Потом Хесус и сам не может понять. Действительно, почему они такие разные, но вместе? Почему ни одна ссора, спор их отношения так и не смогли сломать? По-разному смотрят на всё, но всё же почему-то это неважно. Разве могло быть иначе? Хес сейчас смотрит на Вову лежащего на диване башкой на его коленке, в одной руке у него телефон, в другой вездесущая сосалка, которую он всё в рот пихает, и сладкий дым Хесус морща нос нехотя вдыхает. Он так долго задумчиво на него смотрит, но в итоге всё на своих местах и ничего менять совершенно не хочется. Хесус вырывает из его рта электронку и поднимает её сжатую в ладони над своей головой, когда Братишкин тянется за ней. Хес улыбается ему молча, а Вова недовольно дуется, снова утыкается в телефон, но всего на секунду, а потом сразу вскакивает, разворачивается и едва его через подлокотник не перекидывает, обвивает руками и впивается в губы. Нежный, тёплый и родной, отвлёк поцелуем и выкрал свою сосалку обратно. Хес даже злиться не может, когда он так очаровательно улыбается довольный своей проделкой. И не удерживая нежную улыбку, рисует круги на его щеке. — Хес! Щекотно. — ворчит Вова и дёргает головой, чешет щёку. — Люблю твою улыбку. — признаётся Хесус. — А меня? Вовину ухмылочку хочется пальцами сжать, и Хесус тянет его за нижнюю губу. — Что тебя? — Любишь? — Вова спрашивает неразборчиво, но тут и понимать нечего. — И почему только мы вместе? — Пиздец ты уёбок, так сложно ответить? — ворчит Братишкин, вырываясь, поворачивается к нему спиной и выражает крайнюю степень обиженности, скрестив руки на груди. Хес хмыкает, придвигается ближе, обхватывает поперёк живота руками и чмокает в затылок. — Хуй знает, что со всей этой любовью к тебе делать. — Дарить всю мне. — Лопнешь, деточка. Братишкин хохочет, трясясь от смеха в его руках. И это тоже важнее всего остального. Так и должно быть и ничего кроме не нужно.