Бездна

Маут поёжился. Щека обжигается холодным металлом его меча, что он невольно сжал крепче. Полностью начав ощущать реальность Маут наморщился от тихого цокота неподалёку, а стоило чуть приоткрыть глаза, как тьма пещеры сменилась прожилкой яркого света, где-то за её пределами. Он приоткрывает глаза, фокусирует прищуренный взгляд на источник света и, как всегда, не может его найти. Отсюда его просто не разглядеть, ещё и за всеми этими густющими слоями листвы. Он растирает лицо и поднимается на ноги. За пояс стареньких брюк цепляет свой верный меч, который в скором времени надо будет подлечить. Всё-таки клыки стальных кабанов ему не так по вкусу, как их мясо. Маут оглянулся и быстро найдя кожаную сумку с припасами натянул её на плечи. Уже было достаточно светло, но лучше поторопиться, если он не хочет застрять в этом лесу ещё на одни сутки. Выглянув из пещеры, Маут оглядывается по сторонам, рукой в перчатке опёршись на каменную породу. Надо будет потом набрать таких и обработать, чтобы усилить оградку вокруг дома. Он прислушался, но никаких подозрительных шелестов не услышал. Только ветер колыхал листву в ближайшей округе. Маут выходит наружу и оглянувшись вспоминает в каком направлении находится его тропка. Выход из леса на севере, западнее выход к широкому водоёму, туда есть безопасный путь, который они Джаваном проложили ещё давным-давно, оттуда есть спуск в огромную пещеру, где раз в пятьдесят дней происходит огромный прилив, настолько огромный что он добирается до потолков, но по каким-то необъяснимым причинам вода не выбирается из пещеры, словно бы её держит какая-то неведомая сила. Они часто бывают там, хотя чтобы просто смыть с себя пыль дорог у них за домом возле опушки прекрасно располагается небольшое озеро. Вечером туда, конечно, лучше не соваться. Да и вообще, во время темноты из дома выходить не стоит. Маут направляется по тропе прямо вглубь леса. Там их дом. Джаван, наверное, с ума уже сходит. Он уже больше суток не появляется дома. Зато забьют хранилище до отказа и можно не переживать о ближайшей неделе. Мяса у них будет целая гора. Джаван должен был найти корнеплоды и прочие прелести. Главное вовремя всё обработать. Вода, камни со дна их озера, что охлаждают её и чудно. До опушки Маут добрался раньше, чем думал, стоит только прислушаться к позвякиванию оружия на поясе и упиться мыслями того, как беспокоится о тебе любимый, как впадаешь в транс и ноги сами собой как ошалелые несут тебя в нужную сторону. Стоило Мауту подступиться к дому, как неведомое облегчение окутало его. Не ясно в чём дело: в том, что он так соскучился по мягкой постели или в том, что обновлённый алмазный уголь горел, так же ярко отгоняя от дома всех тварей. Камни горели на всех четырёх точках вокруг территории, значит Джаван точно дома. Уже, наверное, набил хранилище всякой всячиной. Маут обошёл несколько тёмных стволов, перепрыгнул разросшийся ручей и, наконец, вскочил по невысокому крыльцу и постучал. — Джаван! Это я — Маут! Открой, — с той стороны послышался скрип и дверь открылась. На пороге его встретил высокий мужчина с длинными русыми волосами, что из-за своей непослушной волнистости вылезали из тугого пучка на затылке, лицо заросло щетиной, что уж поделать Джаван не любил бриться, берётся за это если уж становится совсем невыносимо, синие глаза засияли восторгом в ту же минуту, что он увидел любимого. — Наконец-то! Я чуть с ума не сошёл, — затягивая Маута в дом, он крепко обнимает его и опускает на макушку поцелуй. — Опять к кабанам сунулся. — Только если чуть-чуть, — Маут обнимает любимого так же крепко и упирается носом в его плечо и зажмуривается, впитывая в себя этот запах. Всё-таки он слишком соскучился за эти сутки. Он бы так и вечность простоял, но дела есть дела. — Мясо нужно поскорее убрать, а то стухнет. Джаван кивнул и нехотя отлип от любимого. Тот стянул с себя сумку и протянул внушительную ношу ему. Джаван оглядел сумку со всех сторон с преувеличенным вниманием. Маут тут же заподозрил неладное. Желание окунуться в озеро и смыть с себя всю грязь отступило на второй план, туда же ушла и надобность обработать все видные и невидные ранения. Джавана что-то беспокоило. Маут присмотрелся и только убедился в этом: то, как он поджимал губы, хмурился, будто подбирая слова мгновенно говорило Мауту о том, что что-то не так. Он запустил руку в чёрные, наполовину выцветшие волосы и покачал головой. Он просто хотел надеяться, что не произошло ничего серьёзного. Хотя, если бы Джавана ранили он бы мгновенно это заметил, да? — Что-то случилось? — вопрос был вполне себе закономерным. Теперь Джаван не сможет отвертеться. Он должен ему рассказать. Всё же если что-то происходило здесь не могло касаться лишь одного. Если один был в опасности и второй непременно подвергался ей. Пять лет совместной жизни в этом безлюдном, забытым Святыми мире. И всё равно это было меньшим из зол. На спине фантомно защипал выжженный символ. Маут повёл плечами прогоняя это омерзительное чувство и упёр руки в бока. Джаван отреагировал на его жест и Маут, наконец, разглядел то, как потряхивает руки любимого. Он обернулся и сказав «пошли», повёл его мимо незаконченной пристройки. Они решили сделать её как отдельную спальню, всё же, если они освободят общую комнату, то там будет намного больше места, а ещё не придётся засыпать под запах жжёного камня и дерева, что доходит из подпольной мастерской Маута. Пройдя небольшую прихожую они оказались в общей комнате: напротив открытого окна разместилась крупная деревянная кровать с мягкой набивкой, в другой части стол и стулья, на стенах полки и ящики с посудой и съестными зёрнами, а ещё непортящиеся продукты, к тому же несколько кремней для разведения огня. И, конечно, очаг. Огонь был разведён, но котелок снят и убран. Да и с чего Джавану было готовить, мясо Маут принёс только сейчас. Маут до последнего не мог понять для чего Джаван развёл огонь, пока не оглянулся на место около очага. Клубком там свернулось нечто, закутанное в тёплую шкуру. — Это человек, — распаковывая сумку, Джаван убирает мясо в подготовленную охлаждённую воду и для верности, закинутой камнями с озера. Маут поймал себя на том, что просто стоит уже около минуты или больше. Джаван уже убрал посудину за ящики и смотрел на него в ответ. — Быть не может, — отрезал Маут, но к комку подошёл. Тот дрожал и еле дышал, как новорождённый волчонок. — Здесь никаких людей кроме нас. Откуда он тут мог взяться? Я думал вход закроют после… — Возможно, Там что-то поменялось, — Джаван подошёл без опаски и опустился напротив комочка, оглядывая как тот сопит. — Я нашёл её в полубессознательном состоянии, она умолял спасти её. Я не мог её бросить. Маут прикусывает себе язык заранее. Нельзя говорит Джавану, что он мог просто убить эту несчастную и тем бы точно спас её. Если поставить его перед выбором убить страдающего или прыгнуть в тьму с первого уровня Лестницы Джаван не думая выберет второе. Маут знал это как никто другой. Знал. — Я дал ей притупляющее и обработал раны, накормил чем смог, а потом она заснула у камина, — Джаван поднял взгляд на любимого, он смотрел так испуганно и виновато, что у Маута мгновенно произошёл бы разрыв сердце, если бы он поймал этот взгляд. «Умоляю не злись». Маут покачал головой и так же опустился напротив комка. Протянув руку, он отодвинул чёрную шкуру с лица незнакомки и оглядел искажённое болью и исписанное ранами лицо девушки. Скорее даже девочки. Она была… маленькой. Что она забыла в этом месте? — Пускай, она побудет здесь, — умоляюще произносит Джаван. — Сегодня, — сжалился Маут. Всё же, пока этот ребёнок ничего им не сделал, и вряд ли сделает, но заранее предвзятое чувство ко всему роду человеческому играло свою роль. — Когда проснётся мы заставим её всё рассказать. Это было прямое утверждение, почти приказ. Джаван кивнул, он мог бы легко вступить в спор и потребовать у Маута быть мягче, но понимал, что в их положении даже такая маразматичная осторожность может быть оправдана. К тому же, он сам хотел знать, что здесь происходит. Смертница, как её обозвал Маут, не просыпалась до самых сумерек. Джаван закрыл окно, запер дверь, подбросил дров в очаг, в то время как там во всю бурлил мясной бульон с овощами. Маут занимался тем, чем и планировал, смыл грязь, обработал раны, а потом засел в мастерской. Восстанавливал меч и в который раз был готов хлопать по плечу свою интуицию. Работы было минимум на три дня, но, если бы он спохватился позже скорее всего пришлось бы перековывать этот несчастный меч заново, а искать, очищать и плавить руду, что заняло бы не меньше двух недель, не говоря о самом процессе создания этого несчастного меча, приходилось бы до того времени выживать на остатках от мяса, овощей и круп. А это чревато не лучшими последствиями. О пробуждении Джаван сообщил просто, заглянул на лестницу и крикнул «очнулась!». Маут что-то проворчал и поднялся по лестнице, обтирая руки от песка и грязи после рабочих перчаток, вся кофта была в масле, пускай на тёмной ткани это было не так видно, но тем не менее пахучей субстанцией несло за километр. Когда Маут поднялся то заметил, как Смертница уместилась на кровати, всё так же закутанная в шкуру. Джаван протягивал ей стакан тёплого медового молока, а та опасливо приняла его и оглядела белую густую жидкость. — Неужели, — проворчал Маут. Девочка смотрела на него большими глазами, затем перевела взгляд на Джавана, смотрела с вопросом. — Как ты себя чувствуешь? — несмотря на то что единственным человеком, с которым Джаван общался на протяжении этих пяти лет был Маут, свою способность к коммуникации он так и не потерял. Хотя может свою роль играло то, как он мог успокоить буйных горных копытных, чтобы собрать молока, а затем тихо уйти. Сам Маут давно привык к тому, что больше умеет охотиться, нежели исхитряться таким образом. — Я в порядке, — она говорила совсем сипло и тихо. — Прекрасно, — Маут сел напротив девочки. — Тогда рассказывай кто ты и как забрела сюда. Ниже первого пролёта никто не забирался, по крайней мере те, кто в своём уме. Сбросили с порога? — Нет, — отрезала Смертница. — Сама, я сама. Меня, ждут там… — Где ждут? — не понял Джаван. — Внизу, — просто пояснила девочка. Её рука крепче сжала кружку, а вторая схватилась за маленький кулон на шее. — Я не знаю кто, но кто-то меня ждёт. Маут протянул беззвучное «о-о-о», поднялся с места и отмахнулся. — Тогда счастливой дороги, снаряжать не будем не надейся, а вот пинком на Лестницу выкинем только в путь. — Маут, — взволнованно выдохнул Джаван, испугавшись, как бы такая грубость не сказалась на их несчастной гостье. — Я и не прошу об этом, — серьёзно ответила ему девочка. — Спасибо, что спасли меня. Я и не надеялась, что встречу кого-то здесь. Спустя такое время. Сюда давно никто не спускался, и я не думала, что кто-то ещё жив… — В одиночку тут не выжить, — просто пояснил Джаван. — Нам с Маутом повезло, в какой-то мере… — Да, но спустя сотню лет, — скептически пояснила девочка, её голос был совсем сиплым, но она всё равно говорила. Маут и Джаван остолбенели. Оба принялись невольно крутить в голове одни и те же числа. Смертница заметила их замешательство, и ударила себя по лбу. — Точно! Третий пролёт, искажение времени… забыла. — Кто ты такая? — жёстко отозвался Маут и оглядел девочку. Минимальное доверие улетучилось. — Кто такая и на кой чёрт ты попёрлась на эту Лестницу? — Говорю же! Ждут меня! — выкрикнула девочка и закашлялась, сделав большой глоток молока, утёрла рот, так же зло продолжив. — Меня зовут Ениж Румар! А вот кто вы такие!? Сотню лет что ли тут уже живёте! Последние люди кто спускался сюда датировались больше века назад! Проводились раскопки вокруг спуска и найдено множество скелетов, у некоторых даже сохранились какие-то ритуальные атрибуты. Маут ощутил, как по телу проходит бешеный холод. Ритуалы. Каждый волос на теле мгновенно становился дыбом, а спину вновь начинало жечь, словно раскалённое масло лилось на голую кожу. Снова. Маут приложил руку ко лбу прогоняя наваждение, проще поверить, что он всё же тронулся умом за эти годы. Все его попытки прервал голос Ениж: — Мне нет разницы сколько вы прожили здесь, поразительно что вы живы, — она рассуждала слишком уж по-взрослому, но Маут в который раз чувствовал, что это его не волнует. — Примите как факт. Третий пролёт — разрыв времени. Каждые три пролёта встречается своя аномалия. Дальше Пятого никто не заходил. Долгое время Лестница вообще была закрыта… — Её открыли? — поразился Джаван и оглянулся на Маута. Тот явно надеялся, что вся человеческая цивилизация Там давно вымерла, но похоже она всё так же развивается и вряд ли в лучшую сторону. — Не совсем, — поскребя подбородок продолжила Ениж. — Она просто, огорожена. Спуск разрешён только специально обученным людям и то, редко кто может добраться до Третьего пролёта, потому что дальше… — Только ниже, — перебил Маут. — Вниз-вниз-вниз, до упора. И только на самом дне бездонной пропасти можно найти выход. Молчание. Минуту, другую. Зашипел очаг. Джаван поднялся с места и подошёл к нему, выплеснув воды в огонь, он затушил его и снова вернулся к постели, дождавшись пока похлёбка остынет. — Я уйду завтра, — обещает Ениж. — Верно мыслишь, — бросил Маут и обратился к Джавану. — Я буду в мастерской, до утра. Он двинулся к лестнице. — Пускай ложится на мою половину, — Маут поднял дверь погреба и обратился к Ениж. — Услышу хоть один подозрительный звук, и ты пожалеешь, что он не оставил тебя в лесу. Дверь подвала громыхнула, оповещая этим о конце разговора. Ениж ушла. Маут указал ей путь до спуска. Север — выход из леса и вход на Лестницу, что поведёт Смертника ниже и ниже. До самого упора. Джаван всё же не удержался и дал ей в путь немного воды и еды, Маут швырнул ей свой старый кинжал. «— В настоящем бою мало чем спасёт, но какая-никакая охота и самозащита», — сказал он ей, возвращаясь в дом. Маут сам не понял с чего решил проявить такую щедрость и решил по итогу даже не пытаться разобраться. Вытурил лишний хлам из дома и прекрасно. Настроение пребывало в странном упадке после ухода девочки. Этого он тоже не понял. Но остался на той мысли, что его беспокоит лишь открытие Лестницы. — Я пойду прогуляюсь, — сказал он к полудню, опустил поцелуй на колючую щёку. — Буду неподалёку. Джаван кивнул и привычным жестом уложил торчащие волосы любимого, после Маут ушёл. Выглянув в окно, Джаван наблюдал куда он направился: обошёл дом, обогнул озеро и скрылся за кучкой небольших деревьев. Джаван отошёл от окна лишь когда силуэт любимого совсем скрылся из виду. Джаван не стал гадать куда он отправился, решив, что, если через пару часов Маут не покажется он пойдёт следом. Не то что бы Джаван не волновался о Мауте, но была во всей их жизни особая закономерность. Каким-то образом Маут всегда избегал любые побои и ранения. Редкий случай, когда местные хищники и чудовища могли ранить его и-то исподтишка. Какая-то неведомая сила оберегала Маута от смерти в этом месте. Единичный случай, когда Маут выбрался ночью на улицу. Это было давно и Джаван был уверен, что даже под пытками уже не вспомнит всех подробностей, но кажется дело было в одном из Углей. Не то чтобы после этого Маут был цел, нет: несколько чудовищ что напали на него по пути до точки оставили ему не мало глубоких ран, но стоило день посидеть в озере за домом, как ни в чём не бывало. Раны затягивались так же быстро, как и на любом чудовище, что им встречалось. С Джаваном так не работало. Как-то его ранило одно из чудищ, стоило только подойти к окраине леса, как он выпал из мира на добрые сутки. Когда проснулся всё тело ломило и лихорадило его не по-детски, зато рядом, сжимая холодную тряпку, которой похоже обтирал его пот, спал Маут. Все эти сутки он сидел и караулил, в углу дома лежал уже освежёванная туша того монстра, что напал на него. Когда Джаван спросил, как Маут умудрился завалить эту тварь, тот лишь отмахнулся, но по глазам стало ясно, что Маут сам не помнил или даже не понял как сделал это. Да и в сути своей это было не то что бы важно для них тогда. Мясо его по итогу оказалось в еду непригодно: слишком горькое. Сколько не жарь, не вымывай, сколько травами не шпигуй, всё одно: отрава. Зато на такую приманку легко сбегалась мелочь вроде Трупоедов и Щелкунов. Их мясо уже намного приятнее на вкус, а ещё они слишком тупы чтобы не попадаться в ловушки. Такой приманки им хватило надолго, ко всему прочему шкура этого монстра оказалась достаточно тёплой. Что это было за чудовище они не знали, но к собственному счастью больше такого они не встретили: огромный чёрный тигр, на четырёх мощных когтистых лапах он уже достигал его роста, светящийся витиеватым узор на шкуре, огромные клыки, что легко бы разорвали не только человека, но и половину популяции стальных кабанов. Его рёв мог бы оглушить даже тех, кто находился на поверхности. Маут не помнил, как смог убить это чудовище, но точно знал, добравшись до его морды кинжалом пробил ему оба глаза. В ответ Оно разорвало ему все руки, но даже так, весь избитый и изорванный он дотащил Джавана до дома. Собственные раны оказались абсолютно не замечены, удостоились лишь того, чтобы обмотаться какой-то старой тканью из бывшей рабочей одежды, что уже и к ношению была непригодна. Как только Джаван проснулся Маут получил тот ещё нагоняй, но тот выслушал его ни разу не перебив, и только после того, как он замолчал не сдержался и обнял так крепко, что кровь полилась сквозь тугие повязки. Больше всего на свете он боялся, что это место отберёт у него Джавана. Худший из исходов. Как и предполагалось Маут не явился не через полтора часа и не через два. Джаван опасливо выбрался из дома и двинулся по тому же маршруту, что и Маут, а дальше ноги сами собой понесли его в нужном направлении. Крови нигде не было, криков тоже: ни животных, ни Маута — слышно не было. Добравшись до знакомой местности Джаван, облегчённо выдохнул: просторная тёмная пещера с разведённым костерком, прикрытая несколькими деревяшками и лозами: тихий треск костра выдавал чужое присутствие. Джаван отодвинул плотную травянистую растительность и перешагнул «порог» их старого дома. Эта пещера долгое время была их убежищем до того момента как они умудрились построить какую-никакую халупу, которую они любя называли «домом». Сейчас Маут то и дело достраивает его и укрепляет, но первое время это было достаточно тяжело. Физическая сила мало решала в этом вопросе, совета спросить не у кого, приходилось учиться на собственных ошибках. Тогда-то они и нашли Алмазный уголь и узнали, что если расставить его по четырём точками и соединить каким-никаким проводником, то его свет будет отгонять чудовищ и хищников даже в кромешную тьму. Маут проверил это на своей шкуре. Пока Джаван прятался в их старом пристанище он остался на ночь в той старой опушке окружённый этими странными камнями. Тогда чудища даже носу не показали в том месте и после этого сутки на пролёт он занялся постройкой дома: пробовал, ошибался, пробовал снова, ломал всё и строил заново. Маут неустанно говорил, что оно будет того стоить. И он был прав. Два года упорной работы и какое-никакое собственное тёплое убежище было перед ними. Джаван не раз говорил ему, что в целом эта пещера могла бы сгодиться на постоянное жильё, но Маут упирался и строил собственное жилище, объясняя это ещё и тем, что кому-то это место да принадлежит, и если этот «кто-то» придёт и предъявит свои посмертные права на это жилище, очень сомнительно что они выстоят такой бой. Но похоже спустя годы никто так и не предъявил прав на эту пещеру. Каждый раз, когда Маут о чём-то задумывался то уходил в это место, Джаван успел это выучить. — Что тебя беспокоит? — он присел рядом с любимым. Тот даже не вздрогнул, так же упрямо смотрел на языки пламени, что, исполняя свой бесконечный танец гипнотизировали обоих мужчин. — Эта Смертница, — начал Маут. — Ты веришь, что там прошла сотня лет? — А разве это важно? — Джаван удивился тому, что Мауту было до того какое-то дело. — Если честно, даже если и так, вряд ли там многое поменялось. — Что если они доберутся сюда? — взволнованно продолжил Маут и всё встало на свои места. Джаван улыбнулся и выдохнул, придвинулся ближе, протянул руки и обняв любимого за пояс, притянул к себе, но тот так и не оторвал взгляда от огня. — Кем бы они ни были, в этот раз я убью их. — Они не доберутся, — в том, что Маут убьёт любого, кто покажется ему опасным Джаван даже не сомневался. Перед его глазами до сих пор стояли те картины: разорванные пасти саблезубых волков, переломанные лапы кабанов и пробитые глазницы любой другой твари, Маут весь с ног до головы искупавшийся в крови чудовищ, окрашивающий несчастное озеро в алый цвет, но всё так же исправно приносящий еды в дом. Им нужно было как-то выживать после того, как они попали сюда и Маут взял на себя эту обязанность. Чувствовал вину или признательность. В любом случае оно лишь вторичное чувство. Они оба поняли это ещё задолго до попадания сюда. — Ты же, не хочешь вернуться? — Маут говорил так, словно всё это являлось не больше, чем сном и если Джаван ответит, что хочет, то весь мир рухнет в ту же секунду. — Конечно нет! — обиженно отозвался тот. — После всего что они сделали с тобой, с нами, я с большей охотой полезу в пасть саблезубому волку. Маут почувствовал, как на душе стало в сотню раз легче. Намного легче. К чёрту весь остальной мир. Весь его мир здесь. Их с Джаваном мир. Пускай он жесток и кровав, но зато он их. Поход — Чур я первый! — Маут улыбается и первый сбросивший вещи вместе с одеждой и пока Джаван не успел осознать происходящего сиганул прямо с каменного уступа в изрядно поднявшуюся воду. Джаван к моменту осознания услышал только водный всплеск. Иногда на Маута нападало то ещё ребячество, как сейчас, например. Он подплыл к уступу, зачесал назад мокрые волосы, опёрся руками на камень и с интересом принялся наблюдать за тем, как Джаван прожигает его прямым неодобрительным взглядом. Маут на это только усмехается и отплывает, словно давая любимому пространства. Джаван выдыхает. — Ты мог ноги себе отбить, — поучительно начал тот. — Да ладно! От прошлого прилива прошло тридцать дней, — закатил глаза Маут, но Джаван игнорирует его мальчишеский тон, хотя явно принял свою неправоту. Вода поднялась достаточно высоко, так что волноваться было совсем не о чем, но Джаван продолжал, по привычке. — Иди ко мне. Маут протягивает руку, продолжая держаться наверху. Под их взгляды тихо отбивались цокотом капли воды. Те сталкивались с поверхностью издавая звонкий кристаллический звук. Сама вода была тёплой и мягко обволакивала обнажённую кожу. С улицы струился яркий свет и доносилось шуршание, что, смешиваясь со звонкой приятной капелью только больше располагало к тому, чтобы окунуться в блестящую прозрачную воду. Джаван всё же наконец сдается и идёт на поводу у собственных внутренних желаний, хотя не любил так делать. Он снимает одежду, сбросив её около кучи вещей Маута и окунается в воду. Не прыгает, как это сделал его возлюбленный, а спокойно, размеренно: сначала опустил ноги, затем руками оттолкнулся от камня, опустился по пояс, подрагивая от лёгкой прохлады и щекочущего дразнящего чувства. Взгляд Маута стал ещё мягче чем раньше, уголки губ дрогнули в улыбке, и он отплыл чуть подальше, давая Джавану время на то, чтобы привыкнуть к воде и расслабиться. Тот же, чтобы ускорить процесс набрал побольше воздуха в лёгкие, задержал дыхание и окунулся под воду и тут же показался наружу. Вода мгновенно впиталась в его волосы. Когда высохнут, они станут ещё более непослушными. Густая щетина на лице так же задержала в себе не мало воды. Маут любовно наблюдает за тем, как Джаван вытряхивает лишнюю влагу и обтирает лицо, зачёсывает назад вылезшие мокрые пряди и встряхивает головой, взглядом находит любимого и направляется к нему. Маут замер, словно его только что заковало в лёд. Когда Джаван оказался совсем близко тело от ног до головы заполнилось знакомым теплом. Светлые глаза поблёскивали во тьме пещеры и ласково смотрели прямо на него. Маут сглатывает. Этот взгляд буквально сводил его с ума. Опасливо подняв одну руку, он опёрся ей на плечо возлюбленного. Джаван же в свою очередь обеими руками перехватил талию Маута и прислонил к ближайшему выступу у стены пещеры. Маут опёрся на него руками, приподнялся и присел, от чего они с Джаваном сейчас стали находиться на одном уровне. Рука Джавана проскользнула по ладони любимого, локтю, перешла на рёбра и живот, бёдра. Маут выглядел до безумного трогательно: доверчивый и ласковый, ни намёка на жестокость и грубость, только полнейшая покорность и податливость каждому жесту. Маут был таким… нежным и от этого осознания Джаван прост сходил с ума. Маут опасливо подался вперёд и Джаван не заставил себя ждать. Приблизился и поцеловал так же мягко и трогательно, ласково и трепетно. Джаван приподнялся повыше, навис над любимым, углубляя поцелуй и не следил за тем, как исчезает за пределы их вселенной, а следом за ним из реальности исчезает и сам Маут. Лёгкость и дрожь, что смешались в одной непередаваемо прекрасной ассамблее, множество любовных жестов и поцелуи что спускались ниже. Мауту оставалось только таять под этим напором, сгорать как ведьма на костре. Грешник в праведном огне. Но он не далёк от правды. Джаван же, больше чем просто человек. Намного больше, чем смертные. Мессия. Вот кем он был. Почти святым. Святым, что лишь однажды опустил взгляд на несчастные кучки рабов что, копошились где-то под ногами простых людей. Рабы, которым было не суждено дожить до полноценного взросления, которые были рождены рабами, жили ими, и умерли бы точно так же, рабами. Почему Джаван увидел его тогда? Почему он заговорил с ним? Почему начал жертвовать своей святостью? Маут честно не знал зачем Джавану оно понадобилось. Почему именно он тогда стал тем счастливцем, Маут просто не знал и не хотел знать ответ на этот вопрос. Он был просто счастлив тому, что всё извернулось именно так, и никак иначе. Джаван увидел его. Джаван заговорил с ним и позволил говорить. Потом Маута забрали, ему снова нужно было работать в кузнице. На следующей день Мессия снова хотел с ним увидеться. Он что-то увидел в нём. Что?.. что-то. И так каждый день. Тяжёлая, безнадёжная и несправедливая работа, а потом встреча со соблаговолившим заметить его Святым. Для него буквально святым. Для Маута в то время каждый кто стоял прямо, кто смотрел выше чужих ног, уже был больше, чем человеком. Но Джаван был совершенно иным, он был… скорее всего даже не человеком. Чем-то большим. Намного-намного большим чем человеком. Джаван не человек, он Святой. Был Святым для всех. Если бы не Маут, до сих пор был бы… Джаван не скупился на множество поцелуев, на сотни ласковых касаний, объятий, в ответ желал лишь слышать несдерживаемые глухие стоны, что, отбиваясь от каменных сводов пещеры, тонут в глубокой воде подземного озера. Глушатся протяжным эхом и заставляют поражаться тому, что это ты издаёшь такие стыдные звуки, но в то же время, такие от которых твой любимый человек невольно сбивается и готовится просто уплыть от одного твоего нежного голоса. Самого приятного голос. — Джаван, — голос хриплый, но такой срывающийся, почти истеричный. Голос того, кто ужасно боится потерять связь с реальностью, того кто цепляется за каждую ниточку, но которого так нещадно затягивают в самую глубокую и непроглядную тьму. Или же он сам тянет в неё другого? Взгляд Маута упал на открытую шею. Здравый смысл совсем исчез и следа от себя не оставив. Первый поцелуй опустился на ключицу, дальше на плечо, и шею, которая тут же была обласкана невесомыми касаниями. Джаван вздрагивал от каждого касания словно от разряда тока, его выученные ласки невольно сбивались благодаря этим несанкционированным действиям. — Маут, Бог мой, — ответный стон отдавался на каждое его движение. Ладонь Джавана скользит вниз по прессу Маута, подыгрывают возбуждению и помогают ему разгораться. Ласковые прикосновения к чувствительным местам отдавались дрожью. Медленно, даже слишком. Но Маут даже не думал поторапливать любимого. Он от одних касаний сходил с ума, а когда их близость становилась настолько тесной Мауту приходилось контролировать каждый вдох и каждый выдох, чтобы ненароком не задохнуться. Огрубевшие от мозолей и постоянной работы руки Джавана всё равно ровно так же дарили любовные прикосновения к каждому кусочку тела, изнеженная и звенящая под их напором кожа каждый раз покрывалась рядом мурашек. Прикосновения Джавана казались бесконечными и его ласки столько же бесконечно приятными. Если бы они могли длиться вечно. Вечность… «— Что, сотню лет тут уже живёте?». Их несбыточная мечта — сбылась. Они навеки вместе. Рука Маута принялась так же нежно и трепетно ласкать чужое тело, хотя Джаван и любил, когда Маут был напористее, но иногда ему это давалось с трудом, особенно когда любимый выглядел настолько трепетным и заботливым. — Быстрее, любимый, — с томным придыханием просит Джаван, немного задержав руку у основания и тут же принимается плавно двигать руку вверх, придерживая крепкие бёдра Маута, ощущая как от его горячих прикосновений всё его тело содрогается от резко пробежавшей волны приятного щекочущего чувства. Стон отбился от ближайшей стены и спрятался где-то в листве деревьев снаружи. На первый взгляд, можно было предположить, что Маут совсем ничего не ощущает, не слышит, не понимает и не воспринимает, но вопреки таким мыслям, его рука начинает скользить намного быстрее, нежные касания, становятся более резкими и острыми. Крепкие пальцы врезаются в плечо Джавана, проходятся по груди, касаются бусины соска, рёбер, массируя их и заставляя просто впадать в истерику. Волна горячего возбуждения ударяет вниз слишком резко. Джаван выпустил спёртый воздух в рычащем гортанном стоне и в ответ на такое сладкое издевательство, он внезапно замедляет руку на достоинстве любимого и поцелуем, быстрым, жалящим и несдержанным касается чужой шеи, прикусывает, оставив явный красный след. Маут поперхнулся собственным стоном и на такой напор просто сдался, отогнул голову, открывая Джавану больше простора для действий, и тот в который раз пользуется это податливостью любимого. Оперев того на ребристую влажную, прохладную стену он свободной рукой обводит область под лопатками, и еле сдерживается от омерзительных флешбэков, что вызвали протяжные шрамы, что оставались после жестоких ударов тяжёлого кнута. Внезапно Джавана одолело острое чувство приостановить всё это действо и в который раз приласкать каждую избитую область. Джаван вобрал побольше воздуха и почувствовав, как схлынул запал, он поймал взгляд блестящих туманных глаз любимого. Маут дышал быстро и поверхностно, его всего колотило от возбуждения и эта картина была… невероятной. Но в то же время невероятно болезненной. Маут был абсолютно беспомощен перед ним, и был не против такого исхода, но Джавана до сих пор не покидало одно воспоминание. — Почему ты не падаешь? Это же так тяжело, так стоять, пока тебя бьют и… — Джаван протирает обгоревшее лицо Маута влажной тряпкой. Тот лишь сидит, смирно держа опущенный взгляд. — Если упаду, то это будет совсем уж… низко, — тихо и почтительно отвечает он, смотря в пол и не решаясь поднять взгляд на Мессию. — Я не буду видеть, не буду контролировать и буду выглядеть совсем… слабым. Уже тогда Джаван понял, что Маут никогда не был и не будет слабым. Он был беспомощен, но дайте ему хоть каплю свободы и по итогу вы сами будете ползать у него в ногах. Наверное, чувствуя такую опасную аура от раба, потому надзиратели уделяли ему такое огромное внимание, били чаще и больнее, кормили реже и хуже, работы давали больше и тяжелее. Они начали уничтожать его в то же мгновение как увидели. Это ли не показатель врождённой силы Маута? Даже когда его хотели столкнуть, прогнать, уничтожить, он не проронил ни слезинки, не сказал ни слова против и принял всю кару, как должное, словно он был в ней виноват. Джавану захотелось тут же разбить себе голову о ближайшую стену, но вместо того он лишь приблизился к Мауту и опустившись, накрыл его губы, медленно и ласково, так нежно-нежно, любяще, покровительственно. «— Я люблю тебя». Эти слова принесли столько боли, столько проблем. Джаван поклялся больше никогда не говорить их. Никогда. Маут словно не различил этой минутной заминки, ответил на поцелуй резво, с той же охотой, продолжая нетерпеливо ёрзать бёдрами, призывая Джавана возобновить свои ласки. Сам же он влажными руками касался чужой груди и тут же почти что взвыл, стоило Джавану исполнить его нему мольбу. Дыхание сбилось так резко, что заболели лёгкие, стон приглушился поцелуем и протяжное сладкое мычание только больше раззадорило Джавана, чего уж говорить о том, когда Маут всё же дотянулся до его чувствительной зоны и принялся двигать по всей длине в разы быстрее. Они оба уже буквально были на пике, несмотря на небольшой сбой в виде не самых приятных воспоминаний, Джаван смог легко излиться прямо на руку Маута, следом подобное облегчение почувствовал и сам Маута. Несколько обжигающе горячих волн прошлось по их телу одновременно, тело до сих пор колотило от остатков возбуждения и бессилия. Трогательная беспомощность Маута снова вызвало в Джаване желание приласкать его, обнять так крепко, чтобы Маут с трудом бы дышал в его объятьях. Сдержав себя, тот лишь нежно докоснулся губами чужого носа, затем лба, а затем тем же поцелуем он коснулся губ, компенсируя этим всё своё бессилие. Джаван выдохнул и облокотившись на стену рядом, он наблюдал как Маут постепенно приходит в себя и приподнявшись, вопросительно уставился на любимого. — Всё в порядке? — Даже лучше, — заверил Джаван и выдохнув, показывает, что ему необходимо немного отдышаться. Маут кивает и решает, что даст любимому немного простора. Тело ещё потряхивало, но адский жар просто сводил с ума, поэтому он принял решение понемногу окунуться в воду. Точнее, со всей дури снова сиганул туда и мгновенно пришёл в себя. Приятная свежая вода тут же опутала тело и вернула в реальность окончательно. Джаван посмотрел на него неодобрительно и стоило Мауту показаться на поверхности, он высказал: — Почему нельзя быть немного осторожнее? — Всё в порядке, — успокоил тот и улыбнулся вымученно и так, что Джаван не смог больше выдавить ни слова. Сам Джаван окунулся в воду спустя несколько минут, да и предпочитал больше пребывать на поверхности, пока сам Маут дурачился, нырял и пытался доплыть до тёмного дна пещеры. Когда они решили заканчивать водные процедуры, решили немного обсохнуть и только тогда собрались и выдвинулись домой. Совсем скоро соберутся сумерки. Маут, конечно, взял с собой оружие, но заканчивать такой приятный вечер внеплановым кровопролитием никто не хотел, потому двигались они достаточно быстро. Прямо до следующих слов. Маут очень сомневался стоит ли вообще заводить эту тему, но пораскинув мозгами, решил, что лучше стоит. Всё-таки у них уже давно нет «личных» проблем. — Почему ты тогда остановился? — этим вопросом Маут тут же огорошил Джавана, что, сбившись с шага, почти запнулся о собственную ногу. Он долго молчал и Маут рискнул уточнить. — В пещере тогда, ты, так резко замер. Джаван виновато поджал губы, поборов острое желание ударить себя по лбу. Конечно, Маут всё видел. Придурок! Меньше всего на свете сейчас он хотел его пугать. — Прости, — выдохнул он, возобновив шаг. — Я, вспомнил, что было в тот день, и вообще… Джаван оборвал себя, когда понял, что начинает теряться. — Не те мысли в голову залезли, — понял Маут, и Джаван кивнул, он отвёл взгляд, но любимый ему лишь улыбнулся, подошёл и опасливо коснулся его ладони, так нежно и успокаивающе. Подхватив ладонь, он накрыл его пальцы второй рукой и костяшками поднёс к своим губам, а затем ко лбу. — Это прошлое. Не более. — Маут, — он ненавидел, когда Маут так делал, но сам же Маут видел в этом жесте какую-то собственную сакральность и потому, каждый раз, когда Джаван начинал волноваться он возвращал его к себе из пучины омерзительного прошлого этим жестом. Джаван же просто не смел отнять руки. Маут держал её так ласково и любовно, что от одних этих касаний его сердце таяло и тёплой патокой разливалось по всему телу, каждая его часть наливалась такой тяжестью, что сейчас же хотелось рухнуть, обнять любимого и никогда не вспоминать вообще ни о чём. Маут сам выпустил его руку и обернулся, присмотрелся сквозь кроны деревьев, нахмурился, поправил меч на поясе, касаясь эфеса. — Темнеет, идём скорее. Джаван двигается молча и безропотно. Маут был прав. Прав во всём. Чужие Тот мир, в котором они жили раньше был им не рад. Кому-кому, а Мауту уж точно. Свист кнута разрезал воздух и заставлял новую паническую дрожь проходиться по телу. Кожаное орудие врезается спину раба так звонко, что легко перекрыло его жалкий выкрик и довольные восклики других зрителей. Рабы же, что сами попали на это шоу, боялись даже шевельнуться. Кто-то отводил взгляд ещё ниже, кто-то закрывал глаза, но никто не мог позволить себе заткнуть уши и именно поэтому каждый кто находился в радиусе ближайшей сотни метров легко могли расслышать эти крики и звуки несправедливой пытки. Несправедливость. Это единственное что каждый из них мог знать и что запомнит на всю жизнь. Тебя бьют, потому что так надо. Ты работаешь будто имеешь бесконечный запас сил, потому что иначе нельзя. Ты не ешь три дня, потому что ты просто неважен. Всё это продолжается и будет продолжаться бесконечно. До момента пока ты не упадёшь, пока не сможешь больше терпеть. Пока ты не умрёшь… всё это будет продолжаться. — Вот падаль, — с язвительным смехом произнёс запыхавшийся палач. Он со всей силы залепил уже, наверное, десяток ударов кнутом. Спина раба перед ним кровоточила и заливала надетое на него тряпьё, но его руки всё так же держались за крест, что был вбит в землю напротив него, он что-то шептал хриплым сорванным голосом, рыдал от боли, кричал, но не падал. Дыша с перерывами, он еле шевелил плечами, когда уже дольше минуты не чувствовал новых ударов, кровь начинала запекаться, но раны отвратительно жгли. Так жгли что Маут мучался бы меньше, если бы прямо сейчас его сожгли на костре. Кнут снова свистнул, Маут напрягся непроизвольно и тут же пожалел об этом: кожа врезалась по одной из свежих ран, разорвав её ещё сильнее, настолько что наружу показалось мясо, перекрытое кровью и отошедшей мёртвой кожей, яркие розовые проблески. Маут закричал так громко, что пошатнулся даже его мучитель: высокий мужчина с явными соответствующими его работе нездоровыми наклонностями. Маут задышал часто, во всех красках показывая расходящуюся рану. Он завозился на месте и никак не мог найти позицию, где боль бы не ощущалась так сильно, он беззвучно плакал и глотал слёзы, так же молча и безропотно и ощущал, как его колотит, как руки соскальзывают с креста. Он различил раздражённое рычание палача. — Заткни пасть, — Маут закусил язык, понимая, что своим поведением только сильнее злит мучителя, но когда на его больную спину обрушился пинок, то не смог сдержаться и снова опасно качнулся, заскулив. В глазах потемнело и в темноте заплясали яркие звёзды и круги, всё просто-напросто расплывалось и звуки доносились пустым эхом, от которого начинала болеть голова, да и потеря крови тоже сказалась не мало. Где-то издалека послышался свист кнута, а через мгновение… ничего. Тихий хлопок огласил каменное помещение и почти беззвучный ропот прошёлся по рядом людей за спиной, а остатки рабов стали ещё тише, они все замерли словно восковые фигуры, как один уставились себе на колени и опустили головы, склоняясь сами, зазвенев цепями. Что произошло Маут так и не понял. Он просто потерял сознание. Прохладный воздух из открытой двери только больше растравил его раны. Он не знал когда очнулся, но точно знал где. Достаточно просторная келья, явно просторнее чем у других монахов и находилась она не просто где-то, а в самой высокой башне монастыря. Центр их города и самая высокая точка. Солнце бьётся сквозь плотные шторы, где-то неподалёку слышится тихое, знакомое ему лепетание. Оно приостановилось, когда он начал открывать глаза. Он знает. Напротив него письменный стол, за которым несколько книг, рядом маленькая тумба, на ней несколько икон, а на стене над ними небольшой крест. Здесь же стоял стеллаж куда вмещалось несколько статуэток и амулетов. Маут знал это место наизусть. Комната их Мессии. Который раз он уже просыпался тут и который раз не мог понять, почему Мессия всегда так жаждет видеть его. Всем ненавистного раба. Голова всё ещё болела и кружилась до омерзения сильно, всё тело колотило и спина горела, но он всё равно пытается встать. — Лежи, — попросил его знакомый голос. Этот юноша был его ровесником, но вот ему повезло, он родился кем-то значимым. Мауту повезло что он просто родился, хотя и это утверждение можно легко оспорить. — Ты потерял так много крови… Мессия хотел продолжить свои взволнованные причитания, но, когда увидел, как приоткрылись сухие губы раба, он замолк. — Снова, заставляю Вас беспокоиться, — хрипит Маут, и игнорируя просьбу Мессии, сползает с кровати, встав на колени напротив него, берёт подол его одежды, и касается лбом. Мессия лишь недовольно одёргивает ткань и снова приближается к нему. — Простите… — Тебе нужно отдохнуть ещё, — приказывает тот и берёт его под руки, поднимает и укладывает обратно на постель, так же на живот, чтобы не раззадорить свежие раны. — Чем же они думают? Так и убить недолго… Маут не встревает, не пытается гадать, почему Мессия так волнуется именно за него, наверняка, когда его забрали, другим ребятам так же досталось. Не мог же он всех пережалеть. А его он и вовсе в своей комнате оставил. — Почему Вы так переживаете за меня? — как бы дерзко и непозволительно это не звучало, Маут хотел знать ответ на свой вопрос. Мессия замер, на его приятном лице отразилось выражение абсолютного непонимания. Маут тут же стушевался и готов был сам себя добить за подобную наглость. — Простите, я… — Маут, — перебил его Мессия. Он присел совсем близко. Маут мог ощутить тепло его руки на своей огрубевшей мозолистой ладони. — Ты, ведь намного лучше, чем думаешь на самом деле. Я знаю это. Этот юноша умел доверять своим чувствам и мыслям, долгие годы он учился этому, совершенствовался и никто никогда не смел даже пытаться усомниться в правдивости его предчувствий. Мессия выдохнул и Маут различил в этом жесте какое-то особое напряжение, он бы хотел подняться сейчас, возможно даже взглянуть на него, лишь бы понять, что именно тот хочет сказать своими словами. Почему-то они его пугали. — Когда я впервые увидел тебя, тогда в городе… Маут навсегда запомнил тот день. Они с Дижем тогда работали в кузне, помогали кузнецу и его подмастерью с большим заказом, не то, чтобы всё было совсем плохо, на самом деле они тогда неплохо помогли, правда, неслабо обожгли руки, но смогли в итоге правильно обращаться горячим металлом. Кузнец тогда выразил большую признательность, не им, конечно, а их хозяевам. Некоторые смотрители церкви в тот день поддались просьбе Мессии и вышли с ним на прогулку. До последнего они не хотели, чтобы он увидел то, что являют из себя некоторые жители. Такие как Маут и Диж. Мессия вроде и не обратил на них внимание, но когда Маута вернули в ту коморку, где он ютился с ещё десятком таких же рабов как он, весь в повязках на ожогах, он не успел и присесть, чтобы отдохнуть, как его тут же вытащили наружу и потащили к храму. Они не объяснили ничего, лишь поднялись на самый верхний этаж башни и втолкнули в дверь. Маут уже был готов к худшему, но точно не ждал того, что Мессия пожелает говорить с ним. «— Маут, верно? Я Джаван, ты же знаешь кто я, да?» Конечно, он знал, все это знали, от мала до велика, и даже такая грязь из-под ногтей как Маут и прочая его каста. — Я точно знал, что ты, сильно отличаешься от любого другого человека. Кажется, это большее из объяснений, что мог добиться Маут. Он молча лежал, прислушиваясь к боли в спине, не зная, что ответить. Острое чувство того, что всё это лишь одна огромная шутка, никак не покидала его. А факт того, что Мессия опустился бы того, чтобы так шутить над рабом просто не мог быть правдой. Глупость какая. — Скажи мне, — Мессия провёл по его руке, легко коснулся шрама от ожога и болезненно сглотнув, взглянул на его лицо, — что случилось? Была ли причина такой жестокости? Маут остолбенел. Кажется, даже прекратил дышать, это вопрос был задан негромко, но он прост-напросто оглушил его. — Ты можешь сказать мне, — с надеждой произносит Мессия. — Что бы там не произошло, расскажи мне. Маут судорожно пытался вспомнить хоть что-то из подробностей вчерашнего дня, но от такой нагрузки, голова только сильнее начинала болеть. — Мы с Дижем работали в кузнице, снова, — хрипло начал Маут пытаясь вспомнить и почувствовал, как Мессия рядом с ним, только сильнее сжал его руку, но не стал его торопить. — Потом вечером нас забрали и… мы должны были пойти спать. Хозяин был пьян и кажется, чем-то недоволен. Он сказал разбудить всех, а мне приказал встать на колени напротив креста и тогда… — Святые, — Мессия всё же перебил его. Он сглотнул, судорожно вдохнул и явно уже начинал подрагивать от каких-то мыслей. — Всё это, произошло, просто так? Верно же? Какое бесчинство… Он приложил руку к лицу, пытаясь справиться с потрясением, для самого Маута это потрясение казалось чем-то странным. Шок Мессии, его недоумение и ужас, всё это казалось… неверным. Мессия переживает за него — просто абсурд. Маут не верил, что настолько значим. На это не было ни единой достойной причины. И тем не менее, для чего-то Мессия это делал. Больше он не просил ничего рассказывать. Сказав принести ткань, воду и лекарства, Мессия сам сменил ему все повязки. Маут чувствовал прохладу от каждого касания и этот холод с каждой секундной исцелял его всё сильнее. После этого Мессия ушёл куда-то, заперев комнатку, он спустился по длинной лестнице и сообщив, что собирается на прогулку явно был намерен прояснить вышедшую ситуацию. Его не было до самого вечера и Маута всё же пугал факт того, что его до сих пор никто не забрал. И так всё продлилось до самого вечера. До следующего дня. До конца недели. Никто за ним не пришёл, никто не стремился забрать его, а по итогу, Мессия даже не выселил его из своей комнаты. Он заботился о его ранениях, заботливо обрабатывал, менял повязки и просто… общался. Маут считал всё это за благо и всё равно боялся, к чему оно ведёт. В один момент, когда Мессия вытащил его на прогулку в сад, он рискнул спросить о происходящем, а тот только улыбнулся, касаясь цветка, что до того так внимательно разглядывал. — Я смог, выкупить тебя. В эту секунду весь мир остановился, просто замер в ледяных оковах, точно таких же в которых сковалось сердце Маута. Он подозревал что Мессия думает о нём не так как о других, но точно не знал, что настолько. Ноги сами собой стали подкашиваться и трястись. Маут плотно сжал руку на вороте свежей рубашки, что по распоряжению Мессии так же отдали ему: позволяли принимать ванную, кормили исправно и даже вкусно, позволяли не заниматься тяжёлой работой в кузне, а только такой же уборкой, как и другие жители этого монастыря. Никто в этом храме не высказал ни капли недовольства, все общались с ним как с простым человеком и это всё походило на сказку. Маут старательно отгораживал от неё своё изувеченное сознание. Он боялся привыкнуть к этому. — Я думал, это будет не так просто, но мистер Гюррорд, оказался более сговорчивым человеком, — вспоминая о прошлом хозяине Маута, Мессия явно не испытывал ни капли почтения или дружелюбия. — Прошла неделя, я думал, ты догадался. — Простите, — Маут внезапно ощутил себя ужасно виноватым. — Я… — Не надо благодарить, — обрывает Мессия и улыбается, оставив в покое цветы он подошёл ближе, положил свою руку на чужой локоть и аккуратно провёл вверх, мягко улыбнулся. — Я лишь сделал, что мне велело сердце. Маут боялся сказать лишнее слово, до сих пор в голове не укладывалось. Мессия считает, что он правда заслуживает этого? Просто невероятно. Что это если не судьба? — Я не, разочарую Вас, клянусь, — Маут не сдержался, придержав руку Мессии своей дрожащей ладонью, он поднёс её к губам и коснулся ей же лба. — В таком случае, — он приблизился, Мауту стоило титанических усилий, чтобы не отшатнуться, — я хочу, чтобы, когда мы были наедине, ты бы называл меня по имени. Маут подавился жалкими остатками воздуха. Мессия касался его плеч, проводил так аккуратно, что становилось невыносимо страшно и прекрасно одновременно. Словно прямо на тебя спустилось божественное благословение и к ногам прицепился жестокий грех. Две эти силы тянули его в разные стороны и разрывали на мелкие части. — Что скажешь, Маут? — он всё же отстранился и, разглядев как побагровело лицо юноши от смущения, еле сдержал смех. — Как пожелаете, — выдавил он и опустил голову. Тогда он чудом сдерживал своё счастья, тогда он чувствовал себя особенным, чувствовал себя избранным. Кем-то значимым. Могли кто-то ещё называть Мессию его настоящим именем? Могли ещё кто-то смотреть так долго на то, как Мессия разглядывает цветы в саду? И удостоился ли кто-то ещё познакомиться с любимым питомцем Мессии: птица с белоснежными перьями. Ей было отведено огромное светлое помещение, что одним своим простором превосходило ту коморку, где раньше Маут ютился со своими собратьями по несчастью. Сейчас они, наверное, рады его уходу. В коморке освободилось лишнее место и стало на один рот меньше. Для них это почти праздник. Ведь никто даже не надеялся и не рассчитывал, что кого-то из них заберут. За остаток дня Мессия — Джаван, — успел показать ему большую часть сада, показал любимые места: клумбы с цветами, что своими лепестками выстраивались в звезду, мягкие ткани соцветий переливались от голубого до сиреневого, они росли кучками и сами цветы были очень маленькими, создавал впечатление кустарника, но вот незадача, каждая кучка росла на одном стебле и издалека казалась одним большим цветком. — Обожаю, когда они отправляются спать, — поделился Джаван с ним, Маут посмотрел на него с вопросом, но всё же присел на корточки рядом и принялся наблюдать за происходящем. Солнце начинало заходить, когда последние лучи проходились по лепесткам и прятались за горизонтом, следом за небесным светочем, маленькие бутоны сворачивались. Медленно они прятали уязвимые серединки, сворачивая лепестки в форме капли, тускнели. Отправлялись спать. — Красиво, — констатирует Маут с тихим придыханием. Он ведь… раньше никогда не видел такого, да и никогда не оборачивался на цветы, не обращал на них внимания. Вообще-то, совсем и не до того было. Этот день стал лишь одним из череды хороших дней Маута. На протяжении всех этих дней, недель и всего прошедшего месяца Джаван выходил с ним в сад, даже выбирался в город. На протяжении всего этого времени они оба, занятые вниманием друг друга никак не замечали того, как одна тонкая и неприметная фигура каждый день следила за каждым движением: она запоминала каждый шаг и каждый мягкий жест, и позже ночь за ночью она исчезала из храма, передавая информацию тем, кто только и ждал просечек Мессии. Хорошие дни шли, они приносили всё больше света и доброты, Маут начал улыбаться чаще, начал говорить более прямо и менее опасливо, и когда они оказывались наедине, то их диалог приобретал ещё более тесный оттенок. То, как они смотрели друг на друга, как они оба касались друг друга, всё это делало их более чем друзьями. Они полюбили друг друга. Самой честной и искренней, невинной любовь, что только мог позволить им этот мир. Но этот мир был не рад им. В этом мире не было места любви. Они не могли проснуться в объятьях друг друга и знать, что они будут счастливы, что будут любить друг друга бес препятствий до конца своих дней. Нет. Этот мир спешил отравить это чувство и Джаван ощущал, несмотря на дни счастья и беззаботности, его душа отчаянно била тревогу и в один из дней этот страх стал слишком ярким. Он проснулся от собственного ужаса. Омерзительное предчувствие. Кровать рядом была пуста. Маут уже давно живёт в другой комнате, но всё же нечто очень уж пугало Джавана. Омерзительное предостерегающее ощущение рвало на части его душу, било сердце о рёбра так сильно, что скоро угрожало превратить его в мясную кашу. Джаван накинул на себя рубашку в мгновение ока, заметив подозрительное сияние на улице, в разгар ночи. Он оказался в комнате Маута в считанные секунды. Там было пусто. Перевёрнута тумба с иконами, со стены упал крест и книги разбросаны по полу, поверх накрыты одеялом и мятой простынёй. Он точно не сам уходил. Джаван возвращается в коридор и движется к главному выходу: на улице слышались крики, вопли обезумевшей толпы и яркий свет факелов просто ослеплял. «Демон! Демон! Демон!» Скандировала толпа и Джавану понадобились долгие мгновения чтобы понять, что происходит. Взгляд переместился от явных вспышек к согнувшейся фигуре: двое крепких мужчин, (Джаван не знал кто они) держали руки Маута, пригвоздив их к земле, и держали его шею, в то время как третий разорвал рубашку на нём и сорвав лоскуты, презрительно оглядывал остатки подживших ранений. — Что здесь происходит?! — Джаван не знал, что точно следует делать, но, когда он понёсся по лестнице вниз, его тут же попытались удержать. — Что всё это значит?! Сейчас же отпустите этого человека! Как смеете вы вытворять подобное зверство?! — Мы спасаем Ваш святой дух, Мессия, — вперёд вышел знакомый Джавану мужчина. Мистер Гюррорд, крупный работорговец и тот, кто пусть и в тайне, но не признавал власти и силы их Мессии. — Когда вы пришли ко мне за этим мальчишкой, я уже тогда знал, что ничем хорошим для Вас это не кончится. Да чего уж там! Когда я увидел его впервые, я сразу знал, что он опутан непростительным грехом! Но не мог же я убить ребёнка!! Гюррорд обернулся к вопящей толпе, от его факела летели искры и как Джаван не пытался, никто не желал выпустить его вперёд. Его держали за плечи, и он не мог сделать ни шагу. — Но сейчас я понимаю, если бы убил его… — поддельная горечь, раскаянье. Джаван отказывался верить в происходящее, чем дольше он слышал вопли толпы, чем дольше наблюдал как все кому не лень кидаются камнями в лежачего беззащитного юношу, как приближающийся Гюррорд водит горячим факелом над уязвимой спиной. Взгляд Мессии врезался в одну эту точку: яркий сгусток, что, как его учили был символом жизни и энергии, сейчас, буквально через мгновение мог принести нестерпимую боль тому, кого он действительно любил, — сейчас он бы не осквернил Ваш разум своими греховными выходками. — Что вы несёте? — рычит Джаван и отталкивает прихожан церкви так сильно, что те попадали на землю. Он оказывается достаточно близко и перехватывает факел в руке работорговца и дёргает его в сторону. Пламя улетает назад и коснувшись земли, продолжает полыхать так же ярко, освещая праведную злобу на лице Мессии. — Отпустите его. Немедленно! Он оглядел тех двоих, что так же крепко продолжали держать избитого и измотанного раба. — Вот об этом я говорил, — обращаясь к архиепископу, Гюррорд досадливо цыкает и с сожалением смотрит на то, как Джаван опускается рядом с Маутом. Последний не шевелится, ждёт очередной удар и вздрагивает, когда знакомым жестом Мессия коснулся его выцветших, подпалённых волос. — Мессия совсем одурманен. Теперь-то видите? — Вы пытаете невинного человека! — выкрикивает Джаван, вскочив на ноги. — Он демон! — кричит Гюррорд. — Он невинен! — перебивает Мессия. — Сумасшествие! — выкрикивает работорговец. — Мессия обезумел от любви к демону! — Всё не так! — Джаван смотрит на толпу. — Это вы! Вы обезумели от ненависти! Он качает головой и снова опускает на землю, пачкает свежую одежду, держа за плечи любимого, он поднимает его и очищает лицо от песка, наблюдая то, как Маут боится даже поднять взгляд на него. Джаван чувствовал, что прямо сейчас его разорвёт на части от негодования и ужаса. Что за бред они все несут? «Демон!» «Ублюдок!» «Адское отродье!» Как они могут говорить такое? — Вы не видите дальше своего носа. А я вижу всё, — Джаван обтряхнул лицо юноши перед ним от песка. — В нём нет ничего греховного и ничего, спаси ваши души, демонического. Он чист! — Да он ослеп! — завопил кто-то из толпы. Джаван остолбенел от шока. — Его ослепили! — поправил Гюррорд и обратил взгляд к архиепископу. — Отец Ропал, какое ваше слово? — Отец, — шёпотом позвал Джаван и продолжил сжимать избитые плечи ни в чём неповинного юноши, что боялся даже шевельнуться лишний раз. Поверил ли он тому, что говорят эти люди? Что они кричат о нём? Нет. Это ложь. Мессия не считает его демоном, а значит… — Мы отправим демона туда, где ему место, — когда хриплый, но громкий и пронзающий голос отца Мессии разнёсся по площади, толпа замолчала и сникла. — Оставьте ему клеймо, достойное демона, а на рассвете он вернётся в Бездну. — Вы все, сошли с ума, — шипит Маут, его руки вцепились в одежду Мессии так отчаянно, словно бы это могло его спасти. Когда его отрывали от него. — Вы не слышите свою Мессию! В ком из нас демоны?! — Заткните ему рот! — командует Гюррорд и когда Маута потащили в сторону от Джавана, тот лишь вцепился в него сильнее. — И отведите Мессию в его комнату. Ему ни к чему лишний раз видеть демона! Заприте его! — Стойте вы! Стойте! — вопит Джаван, когда трое смотрителей поволокли его в храм, вцепились как дикие псы в добычу. Уши прорезал адский крик боли. Что-то шипело, вторя крику боли осквернённого толпой юноши. «Клеймо! Клеймо! Клеймо!» Скандировали они и Джаван, в одну секунду, он ощутил, как лишился святости. Он возненавидел этих людей. Всех людей, что подняли руку на невиновного. *** Он провёл в комнате несколько часов, он не хотел есть, до сих пор ощущал запах гари, ощущал как от ненависти горит тело. На улице до сих пор остались потухшие факела и костры, валялись вилы и палки. Какая дикость. Какая мерзость. Да в сравнении с этими людьми демоны добры. Джаван в очередной раз рванул дверь, раз сотый, наверное, за этот час и когда понял, что она так же заперта, заколотил как одержимый. — Выпустите! — он хотел закричать на весь храм, на весь мир, но его голос давно сел от плача. Он скользнул ногтями по двери и упал на пол, ударившись лбом о дверь. — Чудовища… Каждую минуту что он находился у этой двери, бился о неё головой, как будто окончательно сошёл с ума и даже сначала не понял, когда дверь скрипнула, она отварилась. Джаван почти упал, удержав равновесие, он сфокусировал взгляд на полу: сумка и записка, а вдалеке цокот быстрых ног. «Уходите». Открыв сумку Джаван, увидел: немного одежды, немного еды и направление. То куда хотят сослать «демона», и где их не найдут. Бездна. Физическое изваяние Ада. Но теперь и она им более дружелюбна чем весь этот мир. Джаван собрался в считанные секунды, он не хотел даже думать о том, чтобы остаться здесь. Среди… нелюдей. Среди тех, кто, жесток настолько, что готов разметать на части любого, кто выглядит не так. Лучше уж жизнь в их личном Аду, чем на глазах у тысяч демонов. Так он думал, спускаясь по лестнице, думал выходя в подземелье и приближаясь к одиночной камере. С каждым шагом его вера рисковала пошатнуться, страх перед неизвестным перед тем, что им делать, куда идти и не поспешил ли он с выводами. «— Адское отродье!» «— Одурманил!» А дальше крик боли, которому вторила толпа, что изгоняла несуществующего демона. Спускаясь Джаван, не встретил ни единого смотрителя, он думал, что большая часть скопилась внизу и что таким образом они целиком оцепили камеру Маута, но и тут оказался не прав. Когда он подошёл, камера оказалась абсолютно незащищена, рядом с дверью лежала такая же сумка, что появилась и у его двери, а рядом ключ. Нет сомнений, кто-то хочет им помочь. Кто-то стремится спасти их. Почему? Джаван не собирался ломать этим голову, особенно когда увидел то, что являл из себя Маут. После избиений толпы, их ненависти, что отразилась рубцами и синяками на его коже и огромными красными разводами на плечах и спине. Ожог от масла, что долго не снимали с настрадавшегося тела. Этот ожог не имел никакой формы, то были только беспорядочные разводы и пятна. Джаван чувствует, как к горлу подкатывает тошнота, а в нос ударяет запах сожжённого мяса. Он невольно зажмурился и мотнул головой. У него нет на это времени! Он подхватывает ключ, отпирает камеру, и приближается к любимому. Отпереть оковы, что сковали руки и ноги было не сложно, большим страхом для Джавана было то, что он не сможет его поймать. Но и с этим он справился. Вторя цокоту капели о каменный влажный пол, стукнулся металлический ключ, а Маут очнулся от качки и боли, что внезапно прострелила, всё тело. Он провалился в бред, боль от ожогов до сих пор беспокоила его это видно, но почему-то они не выглядели так плохо. Неужели кто-то позаботился о них?.. Кто-то явно хочет, чтобы они исчезли, раз и навсегда. — Это я, Джаван, — он провёл ладонью по чужим волосам и покачал головой. Маута колотило то ли от пережитого шока, то ли от фантомного чувства боли, что как тягучая смола затапливала всё его тело. — Всё хорошо. Тише. Тебя никто больше не тронет. Джаван оглядывается, прислушивается. Никого нет, он принялся рыться в своей сумке и достав простой комплект одежды: рубашка, брюки, — принялся одевать Маута. Ни с чем особых проблем не возникло, Маут стремился и сам помочь Джавану, но до сих пор был слаб. Потеря крови, избиения и прочие истязания, конечно, они не прошли бесследно. — Что Вы… — Джаван, я Джаван, называй меня по имени, прошу, — он чувствовал, что ещё немного и сойдёт с ума. Истерика подкатывала мелкими шажками, стоило ему хотя бы услышать такой хриплый и ослабший голос любимого. — Мы уходим. — Куда? — Маут странно оживился, словно только сейчас понял, что не спит. — О чём В-… ты, говоришь? — А где, по их мнению, наше место, — он помогает Мауту подняться, но тот совершенно нежданно отталкивает его руку и ожогами падает на стену, шипит, сгибается пополам. — Маут, прошу тебя!.. — Твоё место здесь, — хрипит он, сжавшись. — Среди людей, нет… — Они не люди! — жёстко заметил Джаван. — Люди не могут быть так жестоки. Моё место рядом с тобой, где бы ты ни был. — Ты не можешь… — Маут с трудом выдавливал из себя слова и это играло Джавану на руку. — Могу! Ещё как могу! — он приближается, присаживается. — Я не нужен им, раз они не слышат моих слов. Они считают это… Он взял его руку и сжал, так осторожно и трепетно, что дрожь тут же разлилась по телу. — …ужасным. Значит и я ужасен. Значит и я им противен, — Джаван смотрел прямо в чужие глаза, что во тьме темницы почти потухли. — И значит, этот мир не для меня. Не для нас. Маут не нашёл что ответить, и голос совсем сел. Он не мог сопротивляться напору Джавана. Мессии, что за одну ночь возненавидел свой народ за неподобающую жестокость. Они забрали остатки вещей и покинули тюрьму. Точнее спустились ещё ниже. Спуск через пещеру, где тухли любые факелы. Неясной природы кристаллы спасали их от новых увечий. Джаван взвалил на себя оба рюкзака и то и дело, помогал Мауту не упасть и так же не позволял ему вновь завести разговор о возвращении, точнее, не позволял даже задуматься о подобном. Любые разговоры пресеклись на корню, когда перед ними возникла она. Лестница. Спуск в сам Ад. В Бездну. Что они делают? Идут на смерть. Они могли бы попытаться сбежать, но они бы не успели даже добраться до границы, через просыпающийся город, что возненавидит их. У них не было и шанса. Бездна. Тьма и пустота. Там никого нет, и никто их не осудит. Она станет их миром. Миром, что полюбит их обоих. Вместе и по отдельности. Их мир. Грех Один из плюсов Бездны: здесь не бывает сильной жары или холода. Даже когда Свет сиял очень ярко, можно не волноваться о том, что ты изжаришься на солнце, если пробудешь на улице дольше положенного. Нет. Маут и Джаван могли спокойно орудовать на местности до самой глубокой чащи и не переживать о своей сохранности, хотя раньше и такого не было. Пока они жили в той пещере, долгое время им приходилось отвоёвывать свою территорию. Точнее Мауту. Он был первым кто решил соорудить какое-никакое оружие, он приманивал более безобидную живность, проверял на съедобность и только после этого отдавал её Джавану. Так же он первым начал мастерить ловушки из подручных материалов, оберегал местность хотя бы на сотню ближайших метров, а хищников, что рисковали забрести дальше положенного, он встречал наперевес со своим оружием и… убивал. Он старался обезвредить тварь одним ударом, а затем выкидывал труп куда по дальше. Постепенно хищников становилось всё меньше. Когда запах мертвечины становился отчётливее, большая часть животных начала обходить эту местность стороной. Тогда же Маут начал ходить на охоту. Постепенно они пробирались всё глубже в лес, и никто не смел их преследовать. Потом они наткнулись на эту опушку, и идея о собственном жилище тут же заполнили мысли Маута. Джаван знал, что Маут умел, что называется, «всего понемногу». Он умел немного в кузнице, немного в охоте, немного в каменоломнях, немного в стройке. Кто же мог подумать, что та лютая ненависть, с которой Маута заставляли работать на абсолютно любых хоть сколько-то тяжёлых работах, сейчас сыграет им на руку. Маут умел всё, ну а если нет, то сейчас он научился этому за считанные недели. И сейчас он совершенствовался. Отмерив размер досок для покрытия пола, Маут постарался задержать их в голове, но он точно перепроверит всё, когда закончит с креплением на северной стене. Каркас всей пристройки уже два дня как готов, только вот эти два дня Маут никак не мог собраться с силами, чтобы взяться за строительство. Чувствовал себя немного неважно. Возможно, он немного переутомился. Несколько раз он выбирался в лес, чтобы перехватить немного мелочи. Хотя мелкую живность оказалось выследить намного сложнее и угнаться тяжелее. Шустрые твари тут обитают. Вот, наверное, и набегался. Но всё же два дня отдыха пошли на пользу. Джаван был только рад тому, что его любимый решил пожалеть себя. Оба эти дня Мауту не давали толком встать: — Что? Хочешь есть? Сейчас принесу! Сиди! — Пить? Я схожу. — Просто хочешь походить? Давай я тебя поношу! Джаван часто слишком переживал, но Маут просто обожал, когда он становился таким серьёзным и настойчивым. Чаще Джаван создавал впечатление очень ласкового и просто доброго человека. Это было чистой правдой, но когда он начинал во что-то упираться, то становился просто непрошибаемым. Мауту нравилась эта его черта. А ещё ему нравилось, что несмотря на всё Джаван почти не изменился: да он перестал жалеть животных, которых убивал Маут, и он начал есть мясо, в какой-то мере он стал менее милосердным, но это всё было мелочами. В сравнении с тем, как изменился сам Маут. Он стал… жестоким? Да, наверное, так. Он забыл о том, что вообще когда-то был рабом и вместо того, чтобы подчиниться самому — стал подчинять. Мир, что окружал их был чистым листом и не более того. Маут и Джаван сами разукрасили и повернули так как им было нужно и этому миру не осталось ничего, кроме как смириться с этим. Эти пять лет стали самыми счастливыми за всю их жизнь. Они оба знали об этом и стремились сделать всю оставшуюся жизнь ещё более светлой. И не менее того безопасной. Маут ставит в крепёж очередную доску, проверяет прочность, расшатывая ту, и с довольством отмечает, что он всё делает верно. Он тряхнул руками, словно сбрасывая лишнюю тяжесть. Опять начинается. От запястий расходится ненавязчивая боль: немного ломит и сводит. Доходит до локтей. Маут игнорирует, сваливая всё на знакомую усталость и продолжает работу. Принимается обтачивать следующую деталь для крепления, подгоняя её под необходимый ему размер. Необходимых инструментов для проверки и самих измерений у него не было, потому приходилось работать на глаз, но и к этому он привык. До сумерек осталось совсем немного, когда до конца стены осталось около трёх-пяти досок. Маут поймал себя на том, что просто не может двигаться: спина ужасно болела и руки совсем не слушались, даже не поднимались, и ноги не собирались его держать. Даже дыхание прерывалось местами. Во рту стоял горько-кислый привкус и глотку раздражало так, что Маут не сдержался от тяжёлого сухого кашля, ему даже показалось, что к языку подступила какая-то желчь, но когда сглотнул, то понял, что это всего лишь густая горькая слюна. Маут дёрнул головой, чем вызвал только слабое головокружение. Сегодня его усталость решила отыграться особенно ярко. Маут прикрыл глаза и привалился на стену, вслушиваясь в ускоренный стук сердца и своему глухому дыханию. Голову сдавливало так сильно, что казалось ещё немного и она лопнет. Маут зажмурился плотнее и резко открыл глаза, потирая виски. Он оглянулся. Уже заметно начало темнеть, он оглянулся на незаконченную стену и покачал головой. Нет, сегодня он с этим не закончит. Маут собирает свои инструменты: самодельный молоток, ножик для срезания лишнего, коробок с креплениями, заранее пересчитал их (выковать такие сложнее чем построить этот несчастный домик). Маут уже выбрался из постройки, как вспомнил кое-что ещё. Стукнув себя по лбу, он оставил вещи на крыльце и вернулся к пристройке, ещё раз пересчитал расстояние, сейчас он предположил меньше. Наверное, нужно будет брать что-то среднее из этих измерений. Маут вернулся к крыльцу, инструменты оставил так же возле лестницы, решив, что так будет быстрее их найти завтра, он зашёл в дом: Джавана не было. Выглянув в окно, Маут легко нашёл его: тот всё ещё отсиживался в озере. «Может стоит его поторопить?» Маут только допустил эту мысль, как силуэт в озере зашевелился. Джаван принялся собираться и двинулся в сторону дома. Заметив наблюдателя, он улыбнулся, даже как-то хитро. Маут ощутил, как сердце приятно пробило, как маленький удар молнии где-то внутри или стрела меткого лучника попала точно в цель. Джаван махнул ему рукой и зашагал ещё быстрее: его длинные волосы, влажные сейчас спускались до плеч и пропитывали его кофту, глаза сияли озорным огоньком, каждый раз когда Джаван собирался сотворить такое, от чего душа Маута клялась ему выйти из тела и больше туда никогда не вернуться. Дыхание перехватывало заранее. Маут отошёл от окна и встретил любимого в коридоре. Озорной настрой начал сникать тогда же когда Джаван переступил порог и закрыл дверь: он оглядел уставший вид Маута и взволнованно поинтересовался: — Ты в порядке? — он прошёл дальше, подошёл к любимому, положил руку на его лоб, проверяя температуру и убедившись, что её нет, провёл по волосам. — Немного перенапрягся, — согласился Маут, но тут же успокоил. — Всё хорошо. Не делай такое беспокойное лицо, мне не по себе. Маут перехватил его руку и поднёс к своему лицу, коснулся ей щеки и так же улыбнувшись посмотрел на Джавана. — Как вода? — Как всегда тёплая, — поделился он. — Пойду окунусь, — усмехнулся Маут, решив, что всё же смыть с себя пыль и грязь лишним не будет. — Без меня не начинай. Джаван закатил глаза, но тяжело было не заметить, как покраснели его щёки. Маут негромко прикрыл дверь. Отметив, что у него есть ещё немного времени до полной темноты, он понёсся к озеру разрезая ночную свежесть. Чтобы скинуть с себя вещи понадобилось меньше минуты. Нырнув, Маут тут же по своей дурацкой ребяческой привычке двинулся ко дну. Вода в одно мгновения пропитала его до самого последнего волоска. А стоило ему показаться на поверхности Маут тут же смог почувствовать, как вместе с каплями воды с него стекает усталость, остатки тяжёлого рабочего дня и слабость. Прохладная вода словно напитывал его энергией. От подавленности не осталось и следа. А когда лишь скользнув взглядом в сторону, он заметил, как возле окна разместился Джаван, и тогда был вовсе не в силах думать ни о чём кроме него. Он провёл в воде ещё несколько минут, после чего не выдержал упрямого заигрывания Джавана и, наконец, выбрался из воды, нацепил вещи, что мгновенно пропитались влагой и неприятно прилипли к телу. Маут пошёл в сторону дома так быстро словно там находился его смысл жизни. С каждым шагом, он понимал, что бежать до двери идея никудышная и потому оказавшись возле окна, он опёрся на отделанный подоконник и поднялся выше забираясь внутрь. — Ты иногда такой нетерпеливый, — журит его Джаван и улыбается, лишь поддержав авантюру Маута. Хотя почему «словно». Так и было. В этом доме его всегда ждал его личный смысл жизнь, его единственная причина жить и радоваться жизни. Его личная Мессия. — Только иногда? — удивляется Маут, когда Джаван уже опрокинул его на скрипнувшую постель. Маут тихо охнул и улыбнулся, глядя так же заискивающе и любяще. — Часто, — согласился Джаван. Он обожал видеть Маута таким. Он обожал Маута любым, но таким влюблённым, особенно. Джаван чувствовал, как всё естество его любимого излучает нежность и податливость. В его руках он становился таким мягким и нежным, будто глина, но так же подобно глине он каменел от каждого его жеста. Маут замирал любой раз, когда Джаван останавливал руки на одном месте, ощутимо и часто нервничал, если тот внезапно прерывался. Сейчас, за годы, конечно, во многом это волнение отступило. Джаван запустил руки под влажную кофту, что так красиво облизала и выделила каждую мышцу и каждый рельеф на теле Маута. Желание сворачивалось томительно медленно, но чем больше он смотрел и касался влажной кожи, тем сильнее и ощутимее оно становилось. Джаван удобно устроился между раздвинутых ног Маута, держал его за талию, прислоняясь сильнее и дразня любимого всё боле интимными касаниями. Эрекция Маута была видна невооружённым взглядом, тем более через влажную ткань штанов, что натягивалась особенно сильно. Маута это вероятно смущало не меньше, чем всё остальное. Джаван поднял заигрывающий взгляд на глаза Маута и сам поперхнулся воздухом, когда увидел, насколько раскраснелись щёки любимого, как сильно тот прислонил руку к лицу. Краска тут же ошпарила его и Джаван понял, что больше медлить не выдержит. — Ну же, — распевает он, мягко забирает руку Маута и притягивает ту к себе, опуская ласковый поцелуй на запястье, ощутив, как Маут поёжился от щекотки. Взгляд сам собой врезался в глаза Джавана и от уверенности что тот излучал, желание становилось ещё более ощутимым, — чего ты от меня прячешься? Джаван наклонился. Приблизившись, опустил поцелуй на губы, тут же перебирая на себя всю инициативу. Это было не сложно. Маут отдавался ему полностью, абсолютно без остатка, со всей нежностью и трепетностью. Он хотел быть его и в такие моменты особенно сильно, хотел чтобы Джаван забирал его всего, упивался до последней капли, целовал так словно их время безгранично… точно, оно ведь и правда безгранично. Сами того не ведая они попали в Рай. Они создали его сами из тех «хвалёных» кругов Ада, что должны были стать для них карой. Тут они нашли свой дом. Поцелуи спускаются на шею, Маут может лишь беспомощно подаваться навстречу, жалобно стонать и хныкать, умоляя быть настойчивее. Его язык не слушался его, заплетался так сильно, что он не мог сказать ни слово, но оно было и не нужно. За эти годы, они изучили друг друга достаточно. Сейчас Джаван медлит, но позже он ускорится, а потом снова снизит темп. Маут очень любил такие скачки. Каждый раз как в первый. Не без усилий, но Джаван избавил Маута от одежды, стянул и кофту, и штаны, откинул в сторону и принялся за себя. Для этого пришлось отстраниться и от этого разгорячённое сознание Маута сосредоточилось ещё прочнее. Каждое движение: как Джаван стягивал кофту, как отодвигался для того, чтобы снять штаны, — всё это отпечатывалось в памяти, раз и навсегда. Запомнил, чтобы каждую минуту вспоминать и вновь проваливаться в свой собственный грех, который уже давно стал самой любимой обыденностью. Джаван окунул пару пальцев в душистое масло. Пришлось искать способы, чтобы весь процесс доставлял удовольствие им обоим, но этого бы не вышло, если бы они не нашли метод, чтобы проникновение не приносило боли. В их первый раз они не продвинулись дальше взаимных ласк. Как только Джаван понял, что что-то не так он остановил это, игнорируя заверения и мольбы Маута. Они просто обошлись, как и раньше менее интимными ласками. Поцелуи, поглаживания, что спускались всё ниже и ниже. Позже из-за собранных трав, которые, по заявлениям Маута ядовитыми не являлись (откуда он это знал Джаван с ужасом догадывался), Джавану и пришла в голову идея с маслом. Уменьшит трение, к тому же оно может использоваться и в лечебных целях. Раньше, он долгое время общался с одним фармацевтом, что очень хорошо умел делать разные мази и масла. Джаван очень хвалил себя за то, что когда-то давно заинтересовался подобным ремеслом. На деле, сделать масло оказалось не так сложно, пришлось искать заменители некоторых ингредиентов, чтобы оно не потеряло своих целительных свойств, но в целом… Джаван протолкнул глубже палец и наблюдая, как изогнулся Маут он в который раз убеждался, что оно того стоило. Стоны, глухие выкрики, привычно напоминали Джавану, что он движется в нужном направление. Второй палец скользнул в нутро так же легко, но вызванная этим дрожь пробила и самого Джавана до самых кончиков ногтей. Маут дрожал, одновременно поддаваясь каждому мягкому движению и умоляя быть ещё сильнее, быстрее, возможно грубее. Он цеплялся за чужие плечи, рванув Джавана на себя и пристал с поцелуем, таким долгим и тягучи сладким, прямо как те глухие стоны, что слышались сквозь поцелуй. Маут обхватил его шею, прижал так сильно, что Джаван собственным телом начал чувствовать, как Маута колотило. А может это его собственная дрожь? Джаван собственническим жестом скользит вверх по его бёдрам, одновременно надавив на заученную чувствительную точку, чем заставил Маута вскрикнуть и заметаться по постели ещё больше. Джаван принялся шептать успокоения прямо над красным ушком, провёл языком по мочке, чуть прикусил, спустился до шеи, всё ниже и ниже. Маут не видел, что Джаван делал, но и без того прекрасно знал его намеренья и решил задохнуться заранее. Он задержал дыхание ровно в тот момент, когда язык прошёлся по верхушке, а дальше тепло обволокло всё его тело. Джаван двигался достаточно медленно, чтобы Маут не успел излиться слишком рано, хоть от таких ярых ласок, честно был чертовски близок. Несколько плавных движений языком и пальцами внутри и Маут окончательно наплевал на связь с реальностью, забыл про её существование и просто растворился. Растворился в касаниях и ощущениях рук любимого на себе, прикосновений его языка, что, отстранившись принялись подниматься вверх. Пальцы легко выскальзывают, небольшая заминка и Маут снова чувствует заполненность. Проникновение было плавным, медленным. Похоже на то, как распаляется маленькое пламя. Оно затухает от лёгкого ветра, а через мгновение поднимается настоящий ураган и от маленького огонька сгорает целый лес. Маут был тем огнём, а Джаван ветром, что, набирая силу, постепенно становился быстрее и настойчивее, но каждый раз, когда Маут ощущал, что сейчас сгорит, ветер стихал, превращаясь в бриз. Он обдавал его лицо прохладными поцелуями и через мгновение горячо касался губ. Это продолжалось вечность. Маут и Джаван были не против такого исхода. Тихий скрип постели, громогласные стоны, что проносились по их дому, отталкиваясь эхом от стен и напоминая в очередной раз, что весь этот мир принадлежит только им. Он полностью создан ими для них. И это прекрасно. Они, конечно, не боги, но сейчас буквально чувствовали себя на вершине мира. *** Глубокой ночью, когда боль в пояснице всё же немного сошла, Маут очнулся от пробирающего до костей холода. Они с Джаваном оба были укрыты тёплым одеялом, а сам он обнимал его со спины. Маут чувствовал себя… не очень. Тело колотило, но одновременно его распирал жар, всё тело болело и ломило. Дыхание прерывается и дрожь расползается по телу, удушающей смолью ложится на лёгкие. Маут ощутил, как Джаван обнял его крепче, словно почувствовав его метания. Он прижал его теснее и зарылся носом в волосы. Боль отступила, сменившись тёплым наслаждением о прошедшем дне. Немного приболел. Остаётся надеяться, что Джавана он не заразил. Любовь Маут слёг. С того дня он больше не мог притронуться ни к одному инструменту, чего говорить о продолжении постройки. Собственно, так оно и произошло. В самый обычный день Маут встал с постели, они с Джаваном поели и Маут решил продолжить строительства. Он не сказал ни слова о том, что у него тяжелеют руки, что ноги совсем его не держат, что тело ломит так, будто его держат под прессом. Он просто вышел на крыльцо. Наклонился чтобы взять инструменты и… упал. Услышав грохот, Джаван вылетел на улицу как ошпаренный. Маут был без сознания, одной половиной лежал на ступенях, второй на крыльце. Сказать, что тогда он перепугался — ничего не сказать. Джаван тут же сообразил, подхватив любимого на руки, он тут же затащил его в дом, уложил на постель и тут же увидел ещё кое-что. Кончики пальцев Маута, его ногти приобретали чёрный цвет, словно бы кто-то понемногу опускал его руки в смолу. Маута колотило в бешеном болезненном припадке, он раскрыл рот в беззвучном крике. Джаван даже не задумался о том, как разбудить его — Маут сам очнулся и свернулся на постели, зажимая руки к груди, он и дышал с трудом. Джаван понятия не имел то, насколько сильную боль испытывал Маут, но он понимал, что, если бы она прямо сейчас обрушилась на него, вероятнее всего он бы уже умер. Хотя, глядя на то, как мучается его любимый, он тоже чувствовал боль: сердце разрывалось на тысячи мелких частей. Больно. Насколько же им обоим было больно сейчас. Тогда Джаван подорвался, начал искать разные травы и созданные им лекарства из местных растений. Сейчас же спустя несколько дней основательной заботы, пичканья лекарствами и почти насильной кормёжки (хотя вся еда всё равно выходила вместе со рвотой), Маут уже не ощущал боли. Похоже, он принимал эти лекарства слишком часто и по итогу, его тело уже не чувствовало ничего. Руки Маута уже целиком покрылись чернотой, он даже не мог ими шевелить так же и ногами, взгляд стал пустым и стеклянным. Он словно перестал ощущать и чувствовать мир вокруг себя. Он всё время смотрел в потолок, когда Джаван подходил ближе он переводил взгляд на него, смотрел долго и прямо, пытался всё чётче запомнить каждую черту на любимом лице. Джаван чувствовал, как его душа разбивается на миллионы осколков. Всё сводило болью от отвращения к себе. Он совсем ничем не мог помочь Мауту. Всё было бы проще, если бы он просто подцепил какую-то заразу. Джаван бы нашёл способ. Он бы в лепёшку разбился, но нашёл нужное противоядие. Он бы что-нибудь придумал. Но сейчас, это просто не сработает. Проклятье Бездны. Оно никак не лечится. Да и это ведь даже не болезнь. Об этом не было сказано в книжках, не было рассказано епископами. Никто не знал об этом. Но ведь от чего-то, люди которых спустили сюда погибали. Их губили не только кровожадные твари, но и само это место. Оно пропитано тьмой, смертью. Оно убивает любого, кто задерживается тут. Напитывает его осколками чёрной пыли и медленно высасывает энергию, заставляет разлагаться и просто медленно съедает. Человек начинает гнить изнутри, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ты просто бессилен. Ты бесполезен. Именно так ощущает себя Джаван. «Бесполезным». Маут медленно умирал. И это было даже хуже если бы он умер… просто. Если бы его убил какой-то зверь. Джаван ненавидел себя за эти мысли. Он хотел разбиться о стену, хотел разнести всю посуду и мебель, он хотел разрыдаться как маленький мальчик, забиться возле постели Маута и молить уже давно забытого им Бога о милости. Он каждую ночь, каждый день, каждый час и каждую минуту молился. Он вспомнил все молитвы, которые учил когда-то. Он надеялся, что Бог услышит его. Спасёт хотя бы Маута. Джаван готов был обменять на его жизнь свою. Готов был сброситься вниз с Лестницы, если бы это значило, что Маут сам сможет выздороветь, если бы это значило, что Маут будет спасён… Джаван бы сделал это. И плевать что самоубийство грех. Это было бы его наказанием. Наказанием за то, что он начал всё это. Он полюбил Маута первым. Он хотел спасти его и спасал. Он так тупо раскрывал свои чувства, а сейчас они оба расплачивались за это. Именно из-за него тогда, Маута приговорили к Бездне и именно он, решил спустится туда тоже. Он мог попытаться сбежать через границу. Даже если бы их застрелили, это было бы лучше, чем то, что происходит сейчас. — Давай поедим, — негромко предлагает Джаван, садясь на постель, Маут замотал головой. Он старался не говорить лишний раз, хотя и шевелиться уже почти не мог. Смолённые крапины, что складывались в огромный чёрный гнилой узор, покрытый язвами и волдырями, наполненными какой-то омерзительно пахнущей жидкостью. Всё это уже добиралось до его лица, зашло на челюсть и щёки. Уши, мочки которых уже сгнили и осыпались, как часть левого мизинца и указательного и большого пальца на левой. — Пожалуйста, Маут, немного, тебе стоит поесть. Маут упрямо мотнул головой снова и замычал. Джаван знал, что его язык тоже покрылся такими волдырями. Любое слово далось бы ему с трудом. Он игнорирует отрицания Маута, подсаживается ближе и приподнимает, облокотив на спинку постели. Тот просто не мог сопротивляться. Просто не было сил. Джаван зачерпнул часть мясного бульона и поднёс к губам Маута. Там не было ничего твёрдого. Многие его зубы уже обсыпались, и он просто не мог жевать, да и каждый раз, его тело просто не могло принимать ничего тяжелее воды, бульонов или каких-то пюре. Джаван делал всё что было в его силах, и был готов делать это до самого конца. Маут всё же сдался под его напором и стал поедать бульон. Он не чувствовал его вкуса, запаха, ничего. Только горечь и боль, когда приходилось шевелить языком, чтобы проглотить очередную порцию. Он не был горячим. Джаван позаботился о том, чтобы остудить еду, но от этого легче ни разу не становилось. Маут же всё понимал. Он совсем не потерял связь с реальностью. Ощущая боль по всему телу, он так же и чувствовал, как всё внутри разрывается от душевной боли. Он каждую минуту видел, как Джаван метается, как он беззвучно молится и Богу, и Дьяволу, лишь бы он — Маут — был в порядке. Он всегда говорил: «Всё хорошо», «Мы сильные», «Мы справимся». Да вот только сам Маут знал, что больше никаких «мы» не существует. Он сам теперь просто овощ. Просто бесполезный кусок гниющего мяса, который медленно разлагался и на который всё так же по какой-то причине тратили ресурсы. Джаван кормил его, мыл, так же улыбался ему, целовал, игнорируя отвратительный запах, мягко гладил по ничего не ощущающим конечностями, расчёсывал его волосы, что стали похожи на солому и медленно, но верно выпадали. Джаван продолжал любить его, безустанно уверял его в этом и старался не раздражать умирающую оболочку. До поры пока Мауту это не надоело. Он отворачивался, не чувствуя, но зная, что слёзы сами собой уже текут по щекам и он прекрасно знал и слышал, как всхлипы раздавались со стороны Джавана. Тот плотнее прижимался к нему, обнимал за ноги и что-то шептал. Притупившийся слух почти не давал расслышать ничего. «Прости меня». Маут же каждый раз начинал ненавидеть себя ещё больше. В голове каждую секунду проносилось какое-то воспоминание: как они осваивались, как строили этот дом, как ходили на озеро, в ту пещеру. Как они были вместе. Как они целовались и держались за руки. Как они любили друг друга. Всё это красным отпечатком заполоняло его мысли и горло сдавливало судорогой, ком слёз полз вверх и те заливали лицо, подушку и кажется могли бы затопить всю Бездну. Всё это могло бы продолжаться вечность, пока, еле ворочая языком, Маут не сказал: — Джа-ван, — он говорил совсем тихо и глухо, но тот всё равно услышал его и встав изо стола подошёл к постели присел напротив. — Что? Что ты хочешь? — он тут же готов был засуетиться и хоть достать звезду с неба, если бы это значило, что Маут будет счастлив. — Убей меня. Тишина ударила по ушам так сильно, что Джавану на мгновение показалось что он оглох. Он крепче сжал постель под пальцами и только раскрыл рот, как Маут сам перебил его. Хриплый и бессильный голос продолжил: — Прошу т-тебя, — его глаза, совсем пустые, потускневшие, окружённые ореолом чёрной гнили, начали слезиться и слёзы перемешались с кровью. Красные потоки потекли по чёрным щекам, оставляя разводы, он всхлипнул. Смотрел так умоляюще. — Я уже, почти мёртв… я, умираю каждую, секунду. Прошу… Он качнул головой и Джаван тут же сжал его руку крепче, та тихо затрещала, словно тонкая хилая ветка. — Пока я, ещё… ощущаю что-то и пока, могу видеть, тебя, — каждое слово приносило им обоим нестерпимую боль, и хуже того, что Джаван не знал, что должен ответить. Убить Маута, собственными руками было выше его сил, но это… было нужно. Маут смотрел так моляще, словно просил разрешения. Он смотрел на него таким взглядом всегда, когда хотел сотворить какую-то мелочь и надеялся, что Джаван даст своё одобрение на это. — Спаси меня, прошу… Джаван опустил взгляд, оглядел чёрные руки Маута, черноту, что поглощала его и ямки от лопнувших волдырей. — Ты, правда, хочешь этого? — голос Джаван звучал до омерзения трусливо. Он дрожал как лист в дождливую погоду. — Между третьим и четвёртым ребром у самой середины. Бей сразу и со всей… силы, — на последнее слово ему понадобился дополнительный вдох. Он вобрал воздух так глубоко, словно ощущал, что задыхается. Гниль начала расти. Заполнила область вокруг глаза полностью. Джаван ощутил, как под его пальцами затрещала рука Маута, начала сыпаться. Джаван не мог поверить, но знал, что сам того не ведая согласился на это. Он чувствовал, что всё время ждал этой просьбы Маута. Сам, он бы ни за что не взялся бы убить его, он бы держал его в этом мире столько сколько только мог, но сейчас Маут высказал это вслух. Одной своей частью Джаван чувствовал облегчение: Маут больше не будет мучаться, и Джаван больше не будет нести на себе бремя своей бесполезности. С другой. Их обоих теперь ждёт смерть. Столько лет они жили, чтобы получить такую бесславную кончину. На третьем этаже Бездны, в безымянном адском лесу, окружённые кровожадными тварями, и которых никогда не найдут. Джаван знал где лежат все принадлежности Маута для охоты. Небольшой кинжал в его руке трясся вместе с рукой. Джаван не разглядывал его, и без того знал: металлическое лезвие, прочное древко, обёрнутое кожей и нитями. Острый и чуть проржавевший из-за крови, которую Маут не смог вовремя убрать. Оказавшись возле постели, он почти струсил. Маут выглядел так умиротворённо и смиренно. Прикрытые веки, поддавшиеся гниению. Он открыл их лишь когда почувствовал, что Джаван стянул с его груди одеяло. Джаван прислонил рук к его груди и принялся отсчитывать рёбра игнорируя то, как на грудь Маута падала капель слёз. Он прислонил нож к указанной области. Третье и четвёртое ребро, у самой середины. Джаван сначала надавил, но понял, что так ничего не выйдет. Он замахнулся и вбил нож так глубоко насколько вообще позволили его силы. Маут охнул: всё же ощутил немного боли. Джаван всхлипнул и зашипел, понимая, что глаза полностью заплыли от слёз. — Люблю тебя, — произнёс Маут и Джаван еле подавил в себе крик. Горло спёрло настолько сильно, что он почти не мог дышать. — И всегда, буду, любить. Изо рта вместе со словами любви струилась кровь. Она залила остатки зубов, подбородок, шею. Перемешиваясь с отмершей тканью. Джаван дрожал и крепко вцепился в кинжал. Он надавил и всадил его по самое древко. Маут больше ничего не смог сказать. Его заколотило в конвульсии, глаза стекленели, но так же прямо смотрели на свою Мессию. На того, кто подарил ему рай. Джаван смог отмереть лишь когда понял, что Маут больше не шевелится. Он сам обмяк, упал на колени. И закричал. Закричал так громко что весь мир вокруг начал содрогаться. Кровь на руках жгла хуже раскалённого масла, сердце разрывалось, словно его медленно рвали на куски разъярённые звери. Слёзы текли бесконечно. Он рыдал как ребёнок в кошмаре. Он мечтал проснуться от этого ужаса. Он больно прислонил к глазам окровавленные руки и упал на пол. Лбом врезался в дерево, продолжая кричать и рыдать. Захлёбываться. Он повторял как обезумевший одно слово: «люблю». Десятки, сотни и тысячи раз он повторил это слово. Задыхался, но повторял, плакал, но продолжал сидеть рядом. Трупный смрад смешивался с запахом гнили и тогда Джаван ощутил, как вместе со слезами его накрыло бешенство. Его колотило и остатки слёз текли по красным щекам, смывая кровь. Поднявшись, он выдернул из тела окровавленный нож и оглянулся на горящий очаг. Единственное что Маут ощущал в последние дни — холод. Джаван готов был его согреть на веки вперёд. Он отложил нож, дрожащими руками принялся рыться на полках, достал бутыль с розжигом, раньше он использовал её, чтобы дрова в очаге разгорались скорее, чтобы не задерживать ужин. Весь этот дом — дерево. Один огромный камин. Джаван откупорил бутыль и щедро плеснул на ближайшую стену. На пол. На стол и стул. Он залил пол вплоть до противоположной стены и обувью раскидал ещё не впитавшуюся жидкость. Он скинул ботинки, остатки одежды, замотав руки в футболку, достал небольшое поленце из очага, что лежало ближе всего. Он швырнул его к дальней стене, не думая и наблюдая как зашипев ярко вспыхнуло пламя. Он чувствовал, как ему в спину упирается мёртвый остекленевший взгляд. Пламя поползло быстро. Как огненный хищник, что подбирался к своей жертве. Джаван забрал со стола кинжал и подошёл к постели, наблюдая как пламя ускоряется и оглядывается на Маута. Замахнуться на себя было намного легче. Прицел, замах, удар. Когда пламя подобралось слишком близко, Джаван уже не чувствовал этого. Огонь уже облизывал его пятки. Он видел, но не чувствовал этого. Пробитое сердце и полное отсутствие воздуха. Джаван отшвырнул кинжал непослушными задубевшими руками и сжал свисшую и обсыпавшую ладонь любимого. Пламя медленно окружило их и… Их мир погиб.