Paper dolls

Betcha didn't think I knew what I was made of Thought I would lay down I wouldn't stand up Well listen up cause you got it all wrong This is your song, this is your song

      «Купер, завтра оденься, ради разнообразия, прилично», — шипит арт-директор, нависая над ней, вытирающей последний столик от фисташковой кожуры и липких пятен пролитой содовой.       До дрожи хочется развернуться и послать его на хер. Ему-то, блядь, какое дело до того, как она одевается? Его дело — искать очередных мудаков с голосами, похожими на слив в третьей (сломанной) кабинке женского сортира, а не доёбываться до её коротких шортов и художественно рваных чулок, в которые он сейчас некультурно тычет пальцем. В конце концов, у них тут не сраный симфонический театр, а ночной клуб, и чем больше ты похожа на девочку из клипа на песню California, тем больше у тебя чаевых. Это понятно даже ирландцу, но почему-то совершенно непонятно Скотту.       Но Элис не разворачивается и не посылает. Потому что этот мудак обязательно настучит владельцу. Не то чтоб Элис так боялась этого старого хрена, но каждый раз, когда мистер Бирн устраивает ей разнос, Элис кажется, что его вот-вот хватит удар, а становиться причиной чьей-то смерти ей совершенно не хочется. Да и зарплата у неё не настолько шикарная, чтобы позволять себе новые штрафы. Не разворачивается, не посылает и не выёбывается, а просто поворачивается к нему задницей, усердно оттирая чистую столешницу, а после показывает средний палец в удаляющуюся от неё спину. Пошел он.       Наверное, именно поэтому следующим вечером, когда её будит поставленный на будильник опенинг из «Игры Престолов», Элис перерывает половину своего гардероба, беспорядочно размазанного по всей поверхности комнаты, прежде чем находит джинсовую юбку, ремень на которой не сильно уже самой юбки, и дополняет это великолепие прозрачными колготками с вышитыми на них крупными бутонами роз. Красными и черными, как раз в тон форменной рубашке, на которой Элис никогда не застегивает две верхние пуговицы. Сегодня, пожалуй, не застегнет три, демонстрируя мелкое чёрное кружево белья. И будет искренне надеяться, что Скотти поперхнётся своей ядовитой слюной, прежде чем начать прожигать пол кислотными плевками.       Впрочем Скотту сейчас явно не до неё, ублюдок носится по залу так, словно ему в задницу вставили петарду. Как и всегда перед мероприятием, если разобраться. В «Right Coast» они бывают не то чтоб часто, — живая музыка в ночном клубе, это всё равно что пицца с ананасами. И рано или поздно до мистера Бирна обязательно дойдёт, что выгоднее и проще нанять парочку диджеев, нежели кормить этого бесполезного мудака. Наверное, потому он и старается так, пытаясь выжать максимум каждый раз, когда устраивает очередное фрик-шоу. Элис машет рукой Джо, сияющему привычной голливудской улыбкой за барной стойкой, кивает Кларе, завязывающей фартук в мелкую красную оборку, — юбка у Клары, кажется, ещё короче, чем у Элис, но до неё Скотт предпочитает не доёбываться и вообще обходит за пару метров, — и бросает свою сумку на единственный свободный в раздевалке стул. Фартук завязать, карандаш на веках подправить. Здравствуй, сука, новый день. Или, вернее, ночь. Еще одна, в бесконечной череде ночей до и, — она надеется, — после этой.       Элис подхватывает свой поднос, суёт в карман фартука блокнот и ручку, и танцующей походкой выходит в зал, нацепив на лицо выражение восторженно-услужливой идиотки. Она же, блядь, до усрачки им всем рада.       Ей сегодня везёт, Элис успешно избегает встречи с арт-директором на протяжении всего вечера, а чаевые, несмотря на то, что играет сегодня, как и всегда, ничем не выдающееся говно, на которое она сама бы не пошла ни за какие сокровища мира, успешно пополняют кожаную книжицу с её именем, лежащую под барной стойкой. Извечное соревнование: кто сегодня успешнее проторговался своим ебалом перед клиентами. Выясняется по количеству купюр под утро. Малину портит только последняя выступающая, — голос у девочки совершенно карамельный, похож на мятный леденец из тех, что раздают стюардессы в самолётах (Элис всего один раз летала на самолёте, когда они с Мэриан отдыхали в Турции по поводу успешного поступления в университет, но она все помнит). Пожалуй, Купер сходила бы на её выступление, — да и на самом краю сознания она ловит мысль о том, что где-то слышала этот тембр, — но для этого места певица слишком… слишком. Во всех смыслах. Половина посетителей рассасывается за первые две песни, пусть Элис и не уверена, что это вина исполнительницы, всё же время уже позднее (скорее раннее), но допускает и такую вероятность. А вторая половина надирается до такого состояния, что вполне способна перепутать дверь кухни с дверью сортира. Хорошо, если не нассать во фритюрницу.       Элис подпевает знакомым песням, — скорее еле слышно мурлычет их себе под нос, — собирая посуду, и откровенно наслаждается. Скотт уже свалил, напоследок обшипев её как последняя из гадюк (вот когда пожалеешь, что живешь не в Ирландии, где порезвился Святой Патрик), по телу разливается мягкая, удушающая усталость, а книжка Клары в полтора раза тоньше, чем её собственная. Она думает, что сегодняшнюю смену уже ничего не изгадит. Зря, конечно. Всегда найдется мудак, который насрёт на последние в мире эдельвейсы.       — Больно много ты строишь из себя для полной неудачницы, Кэт!       Она оборачивается на голос, противный и пьяный, даже на расстоянии пахнущий перегаром и гнилыми понтами.       — Можешь поделиться своей историей успеха, Дерек. А теперь — отпусти.       Грубая, широкая лапа-ладонь на эбонитовом предплечье певицы выглядит настолько чужеродно, что хочется отрубить её к чертовой матери. Она не боится — птичка с золотым голосом, смотрит на зажимающую её тварь снизу вверх, но с вызовом достойным вдовствующей королевы-гордячки.       Элисон ставит на поднос тарелку с остатками жирных колбасок и горой горчичного соуса, художественно наблёванного на тарелку, и оставляет на столешнице все бокалы. За разбитую посуду вычтут из её зарплаты, так что стоит заранее минимизировать последствия.       Делайла, когда-то в Лондоне, — хотя Элис кажется, что в прошлой жизни и это, на самом деле, именно так и есть, — учила её модельной походке, на которую клюют трое из четырёх, при условии, что четвертый гей. И точно так же учила вовремя оступаться, чтобы упереться кому-то в грудь трогательно тонкой ладошкой, или повиснуть на плече, глупо хлопая глазами. Делайла вообще была та ещё сука. Но сейчас её наука чертовски пригодится. Потому что если в этом мире есть кто-то, на чью могилу Элисон хотела бы нассать больше, чем на могилу собственного отца, — это они. Мужчины, которые не слышат слова «нет», накачавшись дешёвым пойлом и распускают руки по любому поводу.       Высокая платформа подворачивается, и Купер вскрикивает от боли в лодыжке (кажется немного перестаралась), опрокидывая на рубашку мужика свою ношу. Жирные пятна цвета его истинной сущности расплываются по правой половине, под воротником. Если бы Элис кто-то спросил, она бы честно ответила, что не замечает особой разницы. Он свинья и ведёт себя как свинья. А теперь ещё и выглядит под стать своему внутреннему «я». Элис лепечет что-то виноватое, дрожит нижней губой как по учебнику. Даже Станиславский, или как там звали этого доёбистого русского, поверил бы. Элис промакивает грудь уёбка бумажными салфетками, размазывая горчицу ещё больше, почти втирая её в ткань. Элис ухмыляясь смотрит ему вслед, когда он, обрушив на неё убийственный взгляд и не менее убийственный лексикон, ретируется в сторону туалетов.       — Гондон, — резюмирует она, поднимая глаза на девочку, так приятно разнообразившую вечер сортирного воя. — Ты в порядке? Можешь спрятаться у нас в раздевалке, пока этот уёбок не свалит.       Всё равно Клара уже сбежала домой, бессердечно кинув уборку зала на напарницу, а пиздить что-то из сумочки Элис бессмысленно. Разваливающийся на части смартфон да заныканный в диске амфетамин. Охуенное богатство.       — Я с ним в одну школу ходила, представляешь?       Певица скрещивает руки на груди и провожает мужика тяжёлым взглядом.       — Дерек — придурок, но ещё он трус. Тратить время на эту свинюшку — себя не уважать. Спасибо за помощь. Сама цела? Я Кэт, кстати.       Она старается изобразить улыбку пободрее и протягивает руку — ту, на которой все еще остается слабый след чужой грубости.       Матово-чёрный, почти поглощающий в себя свет поднос проворачивается в пальцах, словно боевой диск сраной Зены из сериала, который показывали в те далёкие времена, когда Элисон носила платья с рукавами-фонариками и (боже, какая ужасная пошлость) кружевным пояском на два сантиметра выше еще не существующей талии. Почему-то принято восхищаться барменами, которые ловко жонглируют бутылками, разливая по шотам и бокалам по три коктейля одновременно, но никто не замечает того, что почти любая официантка может устроить то еще шоу. Не считая, конечно, фройляйн на всемирно известном фестивале в Германии. Но и там смотрят скорее на сиськи, чем на то, что у неё в каждой руке по шесть кружек пива. Элисон провожает доёбистого ублюдка взглядом, вращая опустевший поднос в пальцах, словно размышляет, стоит ли хам того, чтобы запустить этим снарядом в его тупую башку. И опускает руку, останавливая вращение на середине. Нахуй бы он ей сдался?       Честно говоря, Элис вообще не понимает, что это мурло забыло в таком месте как «Right Coast». Его максимум — какая-нибудь пивнушка, не из тех, куда заходят туристы или футбольные фанаты. Но сегодня вообще неправильный вечер. Вместо привычно долбящих на уши басов клубной музыки — живое выступление. Вместо обдолбанных по самую ширинку мальчиков выдыхающих в воздух ароматизированный дым — пьяные свиньи с белыми пятнами на подмышках. Элис доводилось видеть и тех, и других, и все они были ей одинаково омерзительны.       Она пожимает плечами в ответ на реплику о том, что этот хрен когда-то был чьим-то там однокашником. На самом деле, совершенно не удивительно — Ланкастер не настолько большой город, чтобы в нём нельзя было напороться на знакомую рожу в течение хотя бы одного дня. В Кроли было точно так же — все друг друга прекрасно знали, здоровались с приторными улыбками, соревновались в клубе садоводства за самую облизанную лужайку и сплетничали за спиной собственных соседей. Это судьба любого маленького города в старушке-Англии. И только Элис тут чужая-чужая-чужая, о чём ей всегда спешат напомнить. Лишним ли взглядом, брошенной ли мимолетно острой, как осколок тарелки, что хрустит сейчас под ногами, улыбкой. Если бы ей было хоть немного не насрать, она бы расстраивалась. Но Элис прекрасно понимает, что через полгода свалит отсюда, оставляя всех местных кумушек с длинными языками, мужиков с заляпанными жирными пальцами джинсами и их уебищных детишек за спиной. Может быть, в Йорк, во владения короля-горбуна, а может быть, к статуе Робин Гуда. Она ещё не решила.       Нога, на самом деле, ноет блядски, — видимо, и в самом деле потянула, но это ерунда. Две смены остались за плечами, а значит, завтра и послезавтра она сможет спокойно отоспаться и никуда не выходить. Отлежится — не в первый и не в последний раз, к тому же навыки оказания самой себе первой помощи у Купер вбиты в подкорку и отшлифованы долгими месяцами в Камдене, когда после утреннего душа её тело превращалось в картинную галерею из комнаты какого-то маленького ребёнка-олигофрена. Делайле почему-то до охуения нравилось покупать пластыри с динозавриками, котятами и прочей ересью, словно бы это придавало их отношениям ту невинность и нежность, которой там так не хватало. Так что перебинтовать себе лодыжку она как-нибудь сумеет.       — Я в порядке, — подтверждает Элис, переводя взгляд на спасенную ей от вонючего дракона принцессу с россыпью разноцветных бусин с волосах.       Выглядит чертовски мило, хотя в её случае это, наверное, больше рабочий инструмент, чем украшение — перезвон эти бусины издают почище, чем упряжка рождественских оленей во главе с Рудольфом, чей красный нос всегда пиздецки напоминал Купер шарик от кляпа. Точно так же звенят тонкие паутинки-браслеты, по паре десятков которых любит цеплять на руки Мэриан. Элис давит воспоминание, словно окурок, не желая проводить ненужных параллелей, искусно подменяя его другим, — сидящим на площади перед готическим храмом мужчиной, на чьих сапогах нашиты металлические бубенчики, звенящие в такт музыке, — подменяя, пока в груди не успело засаднить, словно от содранной коросты.       Она улыбается в ответ на улыбку, осторожно пожимает протянутую ладонь своими паучьими пальцами.       — Я Элис. Элисон Купер.       — Вау, — искренне восхищается Кэт, — шикарное имечко. Обожаю «Love's loaded gun». Повезло.       Мама, наверное, в последнюю очередь думала о размалёванном американском певце, когда давала имя своей дочери, но как корабль назовёшь, так он и поплывет. И Элис очень нравится видеть лица людей, когда до них доходит вся ирония её имени. Она просто не может отказать себе в таком удовольствии.       — Извини, я еще должна тут убрать, — Купер кивает на жирные осколки под ногами. — Принести тебе чего-нибудь выпить? Этот хер, конечно, жалкий и всё такое, но не думаю, что тебе стоит выходить с ним на улицу одновременно. Пускай отвалит подальше.       — На самом деле, это я должна тебя угостить, — Кэт наконец-таки отмирает, и её пальцы перестают нервно подрагивать. — Что предпочитаешь? И, эй, давай я помогу. Вместе быстрее управимся. Щётка с совком все так же, за баром? Я подмету. А ты пока налей себе, что хочешь, и мне тоже, будь добра. Полагаюсь на твой вкус.       Предложение выпить определённо хорошее, Элис улыбается правой половиной лица, наклоняя голову к плечу и уверенно кивает. У неё нет никого и ничего, что помешает ей провести конец (вернее начало, но кто считает) этого дня так, как ей хочется. Тем более в приятной компании. У Кэт совершенно карамельный голос, забавные косички с бусинами и почему-то, — странно — знакомое лицо. Словно они когда-то уже виделись, но определённо нет. Купер морщит лоб, пытаясь вспомнить, но быстро забивает. Ей совершенно не хочется напрягать уставший после смены мозг.       — Да, конечно, — кивает она. — Ты правильно помнишь.       Чувствуй себя как дома.       Кэт определённо больше дома, чем Элисон. Это было бы даже грустно, если бы не было такой звенящей правдой.       Джо наверняка вырвет Элисон руки за то, что она влезла в его, — своего сменщика, Джареда, он вообще не считает за человека, театрально закатывая глаза — бар в его отсутствие, но, во-первых, это будет не сейчас и даже не завтра. А во-вторых, даже когда Джо ругается, Элис хочется потрепать его по голове, разлохмачивая лежащие в небрежно выверенном беспорядке кудряшки и умилиться. От него не пахнет ни опасностью, ни проблемами. Только хорошим одеколоном и понтами. Поэтому Купер без страха, в общем-то, проводит пальцами по бутылкам, выбирая.       Каждый человек похож на напиток, — не всегда алкогольный. Чьи-то губы пахнут молочным коктейлем из ванильного мороженого, а от чьих-то пальцев отчетливо отдает кофейным ароматом настолько крепким, что кружится голова и подгибаются ноги. Глаза дяди, маминого брата, что так любил качать маленькую Элис на коленях, цвета чая, не утреннего «Ирландского», а крепкого послеобеденного «Лорда Грея». В руках мистера Бирна легко представить толстый снифтер с коньяком цвета пережжённой карамели. От волос матери, как бы она не скрывала и не играла в добродетель и правильность всё равно несет шлюшьей «Маргаритой», а шея Клары пахнет тёплым молоком с мёдом, в противовес совершенно блядским латексным сапогам на шпильке. Элис оборачивается на Кэт, сосредоточенно сгребающую осколки в совок на длинной ручке, и облизывает губы.       Она определённо не коньяк, не водка и даже не самбука. В ней есть что-то от Делайлы (совсем чуть-чуть), но её сложно сравнить с текилой, которую запивают обжигающей губы и язык сангритой, в отличие от неё. Элисон останавливает руку напротив бутылки шотландского скотча, но берёт соседнюю с ней. Бурбон, определённо. Пускай не пафосный Jim Beam, но вполне подходящий к случаю Four Roses. Они, в конце концов, в Англии. Разбавлять его содовой, это ужасная пошлость, но Элисон всегда было наплевать на культуру пития. На любую культуру в принципе. К тому же, льда почти не осталось. Но они как-нибудь обойдутся.       Купер выставляет на стойку бутылку, дополняя этот натюрморт порезанным на тонкие дольки лимоном, сворованным из кухонного холодильника и пузырящейся в стаканах газированной водой. Не Корнелис Бризе, но сойдет. Главное — не забыть записать на себя все это дерьмо.       Она обходит стойку, протирает оставшиеся столики и запрыгивает на один из барных стульев. «Right Coast» нравится ей таким — потухшим и погасшим, словно пустой склеп. Это место и без того является кладбищем хорошего музыкального вкуса и трезвости, так почему бы ему не приблизиться к идеалу mortem ещё совсем чуть-чуть.       Элис и сама пока не очень-то понимает, какого черта так непринужденно согласилась на этот блудняк, но она привыкла доверять своим ощущениям. От Кэт немного, — совершенно по-домашнему, — пахнет выпечкой с корицей. И это не симпатия и не, — упаси Господи, — вожделение. Быть может, интерес, быть может, просто усталость от постоянно повторяющихся рож, которые Купер видит в «Right Coast» из раза в раз. Ланкастер живёт по своим, замёрзшим в густом кисельном времени, правилам и законам. Словно закольцевался во времени и пространстве.       — Не знаю, что ты предпочитаешь, — Элис ловко отвинчивает пробку, разливая напиток по стаканам. — Но это определённо не самое дерьмовое дерьмо в этом баре.       Из-за дверей мужского туалета слышится звук слива, и Дерек чуть ли не вышибает дверь плечом. Вид у него по-звериному жалкий и растерянный, и он мечется глазами от Кэт к Элис и от Элис к Кэт, спотыкается, опирается на стену с подтёками и схаркивает на пол. Кэт перёдергивает плечами от отвращения, и Дерек впивается уничижающим взглядом прямо в неё.       — Сука, — процеживает он сквозь зубы, — маленькая сучка. А ты — бешеная шлюха! Отсосите!       Дерек спотыкается еще пару раз, прежде чем добирается ко входной двери, и Кэт отворачивается от него, чуть заметно сморщив нос. Она смущённо улыбается Элис и приподнимает бокал, в немом предложении чокнуться — за знакомство.       — Твоё здоровье, — говорит Кэт, прежде чем одним залпом выпивает жидкость до дна и довольно жмурится, облизывает губы, как объевшаяся маслом кошка.       — Ты права. Этот бар — определённо дерьмовый, — Кэт перебирает коготками по исцарапанной поверхности барной стойки. Кроваво-красные ногти в крупных рубиновых стразах, с жемчугом и золотым черепом ей чертовски идут, оттеняя темную кожу.       — Я тоже не отсюда, — зачем-то говорит она, заглядывая в лицо Элис. — И я бы тоже спалила его дотла.       Что именно — бар или город — Кэт не уточняет.       Элисон рассеянно крутит ободки серебряных колец на пальцах, провожая взглядом пошатывающуюся фигуру. Надо бы запереть двери, чтобы никого не принесло, но ей слишком лень подниматься со своего места. Вместо этого она обхватывает пальцами свой стакан, салютуя Кэт в ответ и пригубливает напиток. Купер не самый большой фанат американской выпивки в принципе и бурбона в частности, но сейчас всё кажется правильным. Она непривередлива в выборе алкоголя и совершенно не умеет находить какие-то особенные нотки вкуса, про которые все вокруг говорят. Главное, чтобы согревало изнутри и крепко давало в голову, чтобы хоть на несколько часов забыться в мареве пьяного дыма. Как говорил Лемми Килмистер: «у меня нет проблем с алкоголем. Я пью, я напиваюсь, я падаю под стол. Какие после этого могут быть проблемы?» Элис нравится такой подход. Да и сам Лемми, чего уж тут скрывать. Умудриться умереть на восьмом десятке, обдолбанным и пьяным, играя в приставку, это всё равно что поиметь каждого на свете ангела.       «Я тоже не отсюда», — признаётся Кэт, словно доверяя Элисон какую-то тайну, отделяющую их от всего остального мира, или, по крайней мере, Ланкастера. От всех на свете пьяных мудаков, не умеющих удержать свой член в штанах, а язык в жопе, от потёртой и покрытой царапинами и надписями, оставленными прежними клиентами (про такую стойку говорят «с историей», и этим, почему-то, принято гордиться, хотя Элисон вполне обошлась бы без знаний о том, что у Джесс Додсон глубокая глотка, а «Slayer» говно собачье), от туманного утра, подкрадывающегося под двери вместе с запахом мокрого от тумана асфальта и табачного дыма. Она не отсюда, хотя училась в одной школе с местным кретином — это на самом деле ни о чем не говорит, можно родиться где угодно, но при этом отчётливо и бесповоротно чувствовать себя чужой и не местной. Как Элисон. Полузабытые парковые дорожки в Кроли хранят в своем песке наночастички её крови из содранных коленок, все соседи помнят близнецов Купер — умницу Мэриан и мамкину бунтарку Элис, но она сама чувствует себя родившейся где угодно, кроме этого города. Может быть, она вообще злобный близнец-доппельгангер, подброшенный жителями Холмов. Так бывает. Кэт не отсюда, и тоже мечтает запалить всё это блядское узилище синим пламенем.       Но ведь это ничего не изменит. Можно спалить дотла весь мир, а потом плясать на его останках варварский танец вроде хаки или фокстрота, но это не сделает тебя счастливее.       Элисон встряхивает головой, выбрасывая из головы упаднические мысли (длинная, свивающаяся словно плеть, прядка падает ей на лицо, и Элис раздраженно сдувает её, фыркая совершенно по-кошачьи) забивающиеся в мозг. Всего лишь отходняк от рабочей ночи, который можно забить доброй порцией алкоголя и болтовни ни о чем. Она запивает привкус алкоголя на языке содовой, облизывая с губ кровавую вуаль помады и улыбается Кэт, словно потерянной во времена средней школы, а теперь найденной на другом континенте или вообще в другом мире подруге.       — Знаешь, — говорит она, отбивая на стенках стакана ритм какой-то из песен Placebo, — Я тебя определённо где-то видела. Но не могу вспомнить где. Тут ты точно раньше не выступала, я бы запомнила.       Обычно Скотт зовет всяких мудаков, которые блюют в микрофон словами, разобрать которые так же легко, как ту коробку с бисером, что стоит на чердаке её родного дома. В четырнадцать Элис пыталась научиться плести яркие фенечки, но в итоге просто смешала все купленные пакетики в одной коробке из-под сдобного печенья.       — Ты не выступала в Лондоне?       — Икс-Фактор, — говорит Кэт, мягко улыбаясь Элис.       Лицо её не грустное и не веселое, но словно бы окаменевшее от воспоминаний, и Элис уже сама не радуется, что задала этот вопрос.       — Шестнадцатый год, тринадцатый сезон, команда Николь Шерзингер, — уточняет Кэт, потому что простого «Икс-Фактор» никогда не достаточно. Люди не делят шоу на сезоны и года, но знают судей и вылавливают крохи сценического пути. Они не помнят твоего имени, но запоминают лицо, и может быть, родной город.       — Я выбыла на пятой неделе живых арен. Ты, наверное, видела You Will Never Know или The Scientist. Был день, когда мы выступали на Уэмбли, так что да, я пела в Лондоне. Мне понравилось.       Воспоминания роятся в голове ночными бабочками, — тонкокрылыми, крохотными, похожими не то на снежные хлопья, не то на пепел, падающий с неба во время великого лондонского пожара, — слетаются на свет узнавания, но опаляют о него свои воздушные серые крылышки и дохнут где-то на самом дне её черепной коробки. Элисон не смотрит «Икс-Фактор», «Psychic Challenge» и даже «Жить вкусно» с Джейми Оливером. Она вообще не очень любит телевизионные передачи, разве что каналы о дикой природе на Ютубе, где можно посмотреть на охоту змеи, ловящей в свои кольца маленького тушканчика, или работу паучьих лапок, оплетающих мотыльков с серыми крыльями в липкую нить.       Память услужливо подбрасывает запах духов с мускусом, белоснежный домашний халат из китайского (в самом лучшем из значений этого слова) шёлка, обтягивающий аппетитные коленки Делайлы, на которых она, Элисон, лежит головой, и телефон, зажатый в руке с безупречным маникюром. «Ты должна это увидеть, Лисон». Делайла всегда жутко коверкала её имя, проглатывая первую букву как рассосанный леденец. Но не говорить же теперь Кэт, что единственное воспоминание о ней связано с тем, как Элисон лежала на коленях у своей женщины. Это очень невежливо.       Вежливым было бы как-то отреагировать на подобное откровение. Что-то вроде «вау, это круто» или беззлобно насмешливым «не знала, что пью бурбон в компании звезды телевидения». Или хотя бы просто улыбнуться. Но Элисон чувствует себя неловко, словно бы подсмотрела за Кэт в раздевалке, а потому рассматривает свои ноги, обтянутые прозрачным капроном с цветочным принтом. Чёрные и красные розы в полумраке бара выглядят не то как синяки, не то как трупные пятна. Молчание, это тоже очень невежливо.       — Вау, это круто, — выдыхает Купер, поднимая глаза и улыбаясь. — Не знала, что пью бурбон в компании звезды.       Она не до конца понимает, что именно Кэт имеет в виду, говоря о том, что ей понравилось. Не то выступать на стадионе, не то в Лондоне. Поэтому сама выбирает наиболее подходящий вариант. Или наиболее понравившийся. Элис допивает свою порцию бурбона, закусывая её долькой лимона, — попавший на ранки на губах сок щиплет, заставляя девушку провести по ним языком, — наливает себе ещё. Раз уж они тут сидят без купюр и ложной скромности, то и она не собирается вести себя словно маленькая девочка, впервые попробовавшая алкоголь в компании взрослых.       — Мне тоже нравилось в Лондоне, — говорит она, останавливая свой взгляд на неоновой лампе, чуть слышно гудящей, словно большое усталое насекомое.       Может быть, майский жук, с зелёными неоновыми (как раз под цвет той самой разнесчастной лампы) крыльями, или толстопузый шмель.       Ей на самом деле нравилось в Лондоне, несмотря на то, что его улицы пропитались запахом воспоминаний, словно ткань халата, скользкая и гладкая, мускусным запахом духов. Нравилось гораздо больше, чем в Брайтоне или Кроли, и даже Ланкастере. В Лондоне всем на тебя наплевать. Большой город, это место для одиночек, заблудившихся в его лабиринте и навсегда пропавших там. Маленькие города, это морилка для мотыльков. Они все тут уснут, а потом их грудь пробьют булавкой и приладят за стекло, в коллекцию. Как в страшной сказке про находку в японском метро.       — В компании полной неудачницы, — беззлобно поправляет Кэт Элисон, — когда я вернулась, мне это кричали в спину и харкали в лицо. У мистера Байфорда вставная челюсть. Вот он и высказал общественное мнение, щедро сдобрив его слюнями. Я не виню. Глупо было бы обижаться на правду. А в Лондоне супер. Никто не знает, кто ты. Всем наплевать. Ты можешь быть кем угодно. Стать таким тоже можешь.       Она чуть вытягивается вперёд, прогибаясь в пояснице, и прищуривается — с хитринкой.       — Ты бы хотела уехать обратно? Ну, в Лондон.       Элисон смотрит на свои кисти, обнимающие остроту граней бокала для виски с выпуклой надписью на одной из граней — на ногтях у неё небрежно нанесенный черный лак, чуть облупившийся по краям из-за того, что Элис опять забыла нанести сверху прозрачный защитный состав и слишком много ковырялась с водой (мистер Бирн не видит смысла нанимать посудомойку), а кожа покраснела и потрескалась, потому что Элисон плевать хотела на крем для рук. Элисон смотрит на собственные кисти, и в её пустом остановившемся взгляде, где-то на самом его дне, бьётся горькая ирония.       Люди всегда будут ненавидеть тебя, стоит тебе лишь самую малость оступиться. Ты можешь быть сколько угодно популярным, правильным и таким, каким тебя хотят видеть, но лишь один раз твоя лодыжка подвернется, — Элис покачивает ногой, чувствуя, как боль глухими толчками растекается по мышцам, и залпом выпивает половину стакана, заглушая её, — и никто не подаст тебе руку. Будут брезгливо смотреть, даже не вспоминая, как ещё вчера носили тебя на руках. Элис-то знает. Она, конечно, не участвовала ни в «Икс-Факторе», ни в «Psychic Challenge», ни даже в кастинге на роль в фильме Харрисона Маркса. Но каково это — падать рожей в грязь общественного осуждения, ей не надо рассказывать. Именно поэтому она не будет сочувствовать и хлопать Кэт по плечу, улыбаясь натянуто, как манекен для тренировки навыков искусственного дыхания. Она прекрасно знает цену и запах гнилого соболезнования.       Пахнет виски и треснувшими костями.       Элис запрокидывает голову назад, наблюдая за Кэт из-под полуопущенных ресниц и салютует ей полупустым бокалом, запивая горечь, спазмом сводящую горло, сладкой липкостью газированной воды. В голове чуть шумит, — внутри Элисон не было ничего, кроме ветра и табачного дыма уже часов двенадцать, и алкоголь захватывает её мозг мягкими плюшевыми лапами чудовища из-под кровати. С ласковостью убийцы и нежностью маньяка, сжимающего горло своей жертвы пальцами в белых резиновых медицинских перчатках, пахнущих тальком и безысходностью. Алкоголь согревает её изнутри, и Элисон становится на минуту не так холодно как обычно.       — В Лондоне есть Камден, — говорит она, заглядывая в свой стакан таким взглядом, словно пытается найти на его дне истину, согласно древней пословице на мёртвом языке, или хотя бы собственное отражение.       Камден — это совершенно другой мир, в котором не надо раздумывать о том, чтобы выглядеть кем-то другим, кем ты не являешься. Ты можешь наплевать на правила приличия и чужое мнение и просто быть собой.       В принципе, Элисон делает это и за пределами Камдена, каждый день проводя между миром и собой жирную черту отчуждения. И мир отвечает ей тем же, выдавливая её из себя, словно плохо приживающийся донорский орган.       — У шлюза постоянно сидят художники. Можно подойти и заказать свой портрет за несколько фунтов. Или купить чей-то уже готовый. Когда-то я купила портрет девушки с синими волосами. Повесила в своей квартире и частенько здоровалась с ней. Она была чертовски красивая.       Кэт, наверное, совершенно похуй и на девушку с синими волосами, похожую одновременно на героиню сказки про Пиноккио и стриптизершу из клуба, где Элисон работала. На девушку, на художника, продавшего Элисон её портрет и даже на весь Камден с его лавочками, шлюзом и ресторанами европейской кухни. Но это отличная тема, на которую можно съехать и не смотреть в тёмные глаза Кэт, в которых отражается выпитый бурбон и безнадёжное, глухое, как гул колокола, одиночество. Элисон не умеет сочувствовать людям, упавшим вниз. Элисон в принципе не умеет кому-то сочувствовать, потому что она слишком эгоистична для этого.       — И уличные музыканты, играющие все, от The Cure до Мадонны. Если ради чего-то и стоит жить, то только ради Камдена.       Элис смеётся, наливая себе еще выпивки.       — Синие волосы, — улыбается Кэт и нечаянно фыркает носом, — я смотрела «Жизнь Адель». Мне понравилось. Но в Камден мы не заехали, мы вообще нигде не были. Дом, куда селили участников, нельзя было просто покидать. Все эти контракты… такая тщетная трата бумаги, — Кэт неопределённо ведёт рукой       Неоновая лампа издает устрашающий звук, вспыхивает натянуто-топазовой вспышкой и приобретает грязно-салатовый цвет. Бутылочные осколки режут Элис по оголенным запястьям.       Афиши из панковых клубов семидесятых, Оззи Осборн, задушенный свободой Камден и лопнувший чёрный лак.       — Элис, — честно спрашивает Кэт, — можно я напишу про тебя песню?       И поспешно добавляет:       — Ну, конечно, не совсем про тебя. Не про тебя настоящую. Про то, какой я увидела тебя здесь, вот тут. Про… ну, про образ, — пытается объяснить Кэт, — про то, что плавает привидениями вокруг тебя. Про то, с чем у тебя нет связи. Я… — запинается Кэт, — это очень глупо звучит, знаю. Но это просто история. Одна чистая эмоция. Иллюзия. Мираж. Не думаю, что она когда-нибудь выйдет или будет звучать на радио, это больше для меня. Но всё равно нужно твое разрешение.       Кэт говорит про иллюзию, и Элис кажется, что эта иллюзия сейчас тут. Не иллюзия её образа, запечатленная в дрожащей, словно самая тонкая из стрелок, застрявшей на одном месте, секунде. Весь мир сейчас — надорванная по краям, хрипящая и захлёбывающаяся иллюзия. Морок. Дым, химера и зеркальный лабиринт, в котором Элисон однажды заблудилась во сне.       Ей никто и никогда не посвящал песен. Ни песен, ни стихов, ни рассказов. Разве что пару надписей на стенках барного туалета.       «У Элис Купер глубокая глотка».       Ей никто и никогда не посвящал песен. Даже чужих, как когда говоришь кому-то «эта песня наша», или «это песня про твои глаза».       Она и сама никогда не задумывалась об этом, но сейчас Элисон смотрит в тёмные глаза Кэт и ресницы её дрожат.       Кэт и сама сейчас похожа на химеру. Не в том смысле, что на какое-то призрачное миражное видение, рассыпающееся туманными клубками, нет. Сверхъестественное существо, — сюда бы братьев Винчестеров с их дневником, чтобы суметь правильно идентифицировать, — предлагающее какую-то сделку, цена которой не произносится вслух. У Кэт тёмная кожа, поблескивающие в волосах бусины, ударяющиеся друг о друга с мелодичным перезвоном, как у шаманки какого-то индейского племени или болотной ведьмы, что спасла короля, и ярко-красные, вампирские ногти. Кому, как не ей, сейчас походить на воплощение демонического?       Но Элисон никогда не боялась бездны, упав в неё однажды и так и не сумев выбраться. У Элисон давно нет души, она осталась распятой в подвале одного из домов Камдена. У Элисон нет ничего, лишиться чего ей было бы по настоящему больно. Элисон не боится ни бога, ни чёрта, ни бездны. Ни Кэт.       Конечно же, нет в этом предложении ничего от сделки с Дьяволом. Никому не нужна потасканная душа Элисон Купер, прибитая восьмидюймовыми гвоздями к кирпичной стене. Кэт просто девочка с карамельным голосом, смешными косичками и желанием написать песню. Не о Элисон Купер, которая носит подносы в «Right Coast», ненавидит весь мир и медленно убивает себя, а о девочке, танцующей в дымном свете собственной заблудившейся на дне чужих зрачков жизни. Кэт просто случайно заблудившийся в этом мерзком городишке ангел из «Икс-Фактора». Творческие люди всегда казались Элисон какими-то небожителями.       А потом она научилась пить с ними крепкий алкоголь, курить одну на двоих сигарету и делить постель, и поняла, что крылья из бумаги.       — Да, — говорит Элис, тихонько фыркая в бокал и морща нос, словно драная уличная кошка, — Почему бы и нет.       Привкус горечи на языке смазывается о губы, когда Купер облизывает их одним нервным движением.       — В смысле… знаешь, мне никогда не посвящали песен, — Элис крутит на пальцах кольца, оставив стакан в сторону. — Спасибо, наверное?       Она не знает, как рассказать то, что сейчас творится в её голове. Она растеряна и даже самую малость испугана, как если бы Кэт и в самом деле предложила купить её душу. Боже, забирай даром. Не забудь постирать. Лучше с отбеливателем. Она не знает, как рассказать, что подкидышам из-за Холма не положено ни песен, ни стихов, ни рассказов. Только пара надписей со стены туалета.       «Элис Купер поганая шлюха».       — Я читала когда-то, что тот, о ком написали стих или рассказ, становится бессмертным и никогда не умрёт, — говорит она, наконец-то, поднимая на Кэт светлые, с застывшей каплей зрачка, глаза. — Может, и с песней это тоже сработает. Я бы не отказалась от бессмертия. А ты, Кэт? Ты бы хотела стать бессмертной?       — Не знаю, — отвечает Кэт, — мне кажется, люди живут, если жива память о них. А книги — это просто книги. Просто чернила на бумаге, не душа.       На этот раз, Кэт мешает бурбон с газировкой, но долькой лимона не закусывает.       — Нет, — медленно качает она головой, и глиняные бусинки прыгают в бешеной джиге по плечам, — я бы не хотела стать бессмертной. Но мне нравится идея девяти жизней, — как у кошек, — идея реинкарнации. Заново проживать жизнь новым человеком — может, какая-нибудь из них окажется не такой уж и плохой.       Кэт очевидно пьяна, и Элис пьяна тоже, а значит, им вдвойне труднее врать. Даже о прошлом.       — А под самый конец ты можешь попытаться вспомнить, кем был раньше.       Кэт недовольно прищуривается и допивает стакан.       — В прошлых жизнях, в тридцатых, я пела в спикизи в Гарлеме. В шестидесятых, наверное, меня избивали до темноты на марше от Сельмы до Монтгомери. В семидесятых, пожалуй, скинхеды или застрелили меня, или повесили на стройке, на проводе экскаватора. Или изнасиловали. В общем, всё как всегда, — она поводит плечами, потому что её ответ очевиден и клиширован, что она еще могла сказать? Но это правда.       Люди думают, что правда почему-то должна быть сложной, неожиданной, внезапной и удивительной, эпатажной.       Правду не любят, потому что она проста, как два пальца. Потому что она всегда где-то рядом, просто ты не хочешь замечать.       И сейчас Кэт совсем не врёт и даже не замалчивает.       — А кем ты была в прошлых жизнях, Элис?       На самом деле, Элисон не верит ни в бессмертие, ни в реинкарнацию — дебильную сказку про то, что ты когда-то снова родишься и сумеешь начать всё с чистого листа. Элис прекрасно знает, что никакого чистого листа нет и она обречена проживать свою жизнь круг за кругом, пока не исправит все ошибки. Быть может, пару жизней назад она осталась с Делайлой, обнимая её колени на пустом лестничном пролёте и позволив наступить себе на шею начищенным до зеркального блеска туфлем на высокой шпильке. А ещё с десяток назад просто подохла от передоза, когда впервые попробовала кислоту. Где-то между седьмым и девятым кругом её собственного, взращенного в голове через пустые стекла глазниц Ада, Элисон Купер совершила самоубийство, спрыгнув с моста Ватерлоо, не выдержав болезненной нелюбви. А после пятнадцатой смотрела на людей через кованую решётку психиатрической клиники, в навечно застывшей улыбке храня воспоминания о керамическом ноже, провернувшемся в шее Делайлы, прямо под длинными черными прядями волос. Уроборос пожирает свой хвост и будет жрать его до самого конца миров. Элисон будет жрать своё дерьмо ровно до тех пор, пока однажды не сумеет найти выход из замкнутого круга вероятностей.       Но ведь никто не мешает ей просто помечтать. Жаль лишь, что все её мечты с привкусом сигаретного пепла на языке. Элис забивает его свежим дымом, выпуская его через нос и глядя на Кэт. В её темных глазах отражается лампа, и это чертовски красиво для нынешнего момента — момента расколотого на множество витражных обломков, так и не склеенных между собой, ни в технике Тиффани, ни просто на силиконовый дешевый пистолет поверх картонного листа, как в криворукой детской поделке, наверняка валяющейся сейчас на дне какого-нибудь мусорного бачка. Так всегда и поступают с памятью, и Элисон видит в этом правду. Её так мало в этой жизни, что Элис с удовольствием цепляется за каждый её отблеск, пытаясь поймать его бледными паучьими пальцами словно солнечный зайчик. Как отражение в глазах Кэт, которую, почему-то, упорно хочется назвать «китти». В глазах у Кэт пляшет правда, пополам с бликами лампы.       — Наверное, в тридцатые я подохла в приюте Магдалины на Лисон-стрит, — говорит Купер, наклоняя голову к плечу и наливая себе ещё бурбона. — Или танцевала чарльстон в коротком платье с пайетками и перьями, в дерьмовом мюзикле по «Ревущим двадцатым», а по вечерам отсасывала хрен сицилийского гангстера.       В голове шумит прилив, и шелестят мёртвыми крыльями прошлогодние бабочки. Может, те самые, что пытались выбраться из живота. А может, просто прилетевшие на свет. Если у Элисон Купер и были прошлые жизни, то в них её имя тоже писали на стенах общественных туалетов.       — В сороковые смотрела на ядерный восход солнца где-то в Хиросиме, а в пятидесятые умерла, рожая в бараке со свиньями где-то в мексиканском борделе. В шестидесятые меня нашли на берегу Темзы с собственными чулками во рту, а в семидесятые я танцевала с голой грудью под Хендрикса, обдолбавшись марихуаной и требуя остановить насилие.       Она выпивает свою порцию залпом, закусывая табачным дымом. В любой из прошлых жизней Элисон Купер была той еще шлюхой и неудачницей, и, наверное, хорошо, что их так и не случилось. Хорошо, что она заперта в собственном круге перерождения, каждый раз опускаясь на дно или на колени. Правильнее. Честнее.       — В восьмидесятые у меня были серьги в виде половинок глобуса, — продолжает она, затушив сигарету в толстостенную пепельницу с трещиной, — а в девяностые я родилась в Кроли, сама поделенная надвое.       Последнее, наверное, можно было не добавлять. Но для Элисон сейчас это тоже прошлая жизнь. До Ланкастера. До вечера в «Right Coast», одного из многих, отраженных бликами. До того, как она опрокинула поднос на мудака, и получила в подарок обещание написать о ней песню.       — У меня есть предложение, — говорит Элисон, разливая остатки бурбона по их стаканам. — Как насчет того, чтобы пить вторую бутылку под Хендрикса и на другом берегу? Можем даже не раздеваться. Один хуй эти чертовы хиппи всё просрали.       — С глобусами, наверное, очень красивые серьги, — задумчиво тянет Кэт, — но ты и так очень красивая. Как Бригитта. Знаешь… которая приходит на Майский день. Прости, — извиняется Кэт, все еще утопая в нелепых улыбках, — я не очень любила валлийские мифы в школе.       Кэт медленно ведет коготочком по стакану и обмакивает острием в бурбон, а после слизывает с кончика ногтя янтарную капельку, немного задевая языком и подушечку пальца. Со стороны это могло бы показаться пошлым, но они ведь пьют с Элис не за то.       — Я бы переправилась на ту сторону и нагишом, — говорит она Элис, — только Харон ведь берёт за переправу плату, правда? Река Стикс. А у меня ничего нет, — Кэт разводит руками, — ни души, ни сердца. Ни ритма. Я их… ну, потеряла. В вересковых холмах долины Риббл, наверное.       Неоновый скелет в чёрном балахоне, висящий над барной стойкой, — сейчас выключенный, но от этого не менее живой, — подмигивает Элисон пустой глазницей, в которой копошатся жирные могильные черви. Такие же, как живут в голове Элис, словно у мертвой невесты из тёмной сказки Бёртона.       Что с того, что в ней есть сердце, а во мне дыра насквозь?..       Они тут на правом берегу Стикса, и им совершенно нечем расплатиться за переправу.       У них нет ничего, даже алкоголь — Купер приканчивает содержимое своего бокала одним долгим глотком, запрокидывая голову назад и демонстрируя тонкую беззащитную шею, — закончился.       Элис облизывает губы и улыбается Кэт неожиданно нежно. Словно одной из своих бесконечных болезненных, словно порез скальпеля, любовей.       — Думаю, за переправу через Льюн от нас не потребуют ничего, — говорит она, слизывая с губ последние капли бурбона. — Нужно всего лишь найти мост. Главное — его после этого не сжигать.       Элисон совершенно не уверена в своей способности оставлять за спиной целую переправу. Она всю свою жизнь занималась только тем, что с кайфом мазохиста ломала себе дорогу обратно и жизнь. Но сегодня хороший вечер — у неё есть немного содовой на дне стакана, подсохшая долька лимона, девочка с бусинами в волосах и карамелью в голосе, и весь мир под её ногами. И пускай Кай подавится своей парой коньков.       Элис соскальзывает со стула с грацией тропической змеи, мерцая пьяными искрами на дне светлых до безумия сейчас глаз, и огибает барную стойку, собирая с её поверхности посуду. Завтра не её смена, конечно, но оставлять после себя срач — это не лучший способ поддержать хорошие отношения с коллегами. Бокалы со следами пальцев, стоящие в ряд в металлической раковине, метафорично похожи на обглоданные кости. Элис мурлычет себе под нос джаз скелетов, опираясь поясницей о стойку, и безразлично-пусто бродя взглядом по выставленным на полках бутылкам. Коней, конечно, на переправе не меняют, как и алкоголь в один вечер, но розы на этикетке завяли, высохли и осыпались серым сигаретным прахом. Купер дирижирует себе сложенной щепотью ладонью, отщёлкивая кольцами ритм.       — Знаешь, какой любимый сорт виски был у Лемми? — спрашивает она, запрокидывая голову назад и в сторону, ловя лицо Кэт краем взгляда, словно чужую душу в зеркале на Самайн.       Элис родилась в ночь Самайна, а потому совершенно не пугается теней в зеркальных коридорах. Они, в какой-то мере, родственники. В мере гораздо большей, чем даже её настоящая родня.       — Белая лошадь, — Элис снимает с полки одноимённую бутылку, заполненную чуть больше, чем наполовину. — Потому что полтора доллара за бутылку.       Лемми, черти бы его побрали (и ведь побрали), был чертовски мудрым сукиным сыном.       На улице у заднего выхода из бара Элисон закуривает, выдыхая дым в высокий купол неба, нависающего над ними словно крышка банки, в которой уморили не одну сотню бабочек, приколотых после на булавки. Элис любит мёртвых бабочек, чьи хрупкие крылья покоятся на винного цвета бархате, но сама никогда не протыкала их крохотные тельца иглой. Для этого всегда найдутся другие. В этом мире слишком много тех, кто из детского уебанского желания «посмотреть, что будет» способны пробивать чужую грудину металлом, а после наблюдать за хрипящим телом с любопытством доктора Рашера. Слишком много и без неё, поэтому Элис не коллекционирует бабочек. Просто учится дышать под стеклом.       Элисон делает глоток, прямо из бутылки, а после протягивает её Кэт, вытирая ладонью след от своей помады на горлышке.       — Well, I wait around the train station, — тихо напевает она, стряхивая пепел на землю. — Waitin' for that train.       Все они чего-то ждут.       Кэт с благодарностью улыбается, и Элис гадает, чувствует ли Кэт привкус её помады во рту — горло бутылки у них на одно, как и рассвет этой ночью. Лемми был прав — нет виски лучше, чем доллара за полтора. Такие как Кэт навряд ли пьют дешёвое рокерское пойло. Только если застрянут в таком затхлом городишке как Ланкастер.       Кэт прислоняется к кирпичной стене и прикрывает глаза; цветастые бусины в косах блекнут и сливаются с кирпичом стен. Даже не звенят.       — Спой ещё что-нибудь, — просит она, придвигаясь поближе к Элис и укладывая голову на иголку-плечо. — Ты звенишь, как витражи в замке Кентервиль. Кэт укладывает голову на плечо Элис, накручивает косичку на палец, и смотрит — смотрит, как над картонной рекой Льюн расцветает бумажный рассвет.