Эффективность 46%

— Эффективность сорок шесть процентов… Сангвиний закрывает глаза, прислушиваясь к монотонному треску бинарного канта. Магос то ли не сознаёт, что его пациент понимает каждый символ кода, то ли не считает это важным. Сорок шесть процентов эффективности для столь сложной аугментики — не такой уж плохой результат. Только это ничего не меняет. В такие моменты он вспоминает Зефона. Зефона до того, как тот стал Крестоносцем. Сколько там было эффективности? Сангвиний этого не помнит. Кажется, всё-таки больше. Это не единственный пробел, зияющий в памяти. Он много чего не помнит. Не помнит, например, как Джагатай вытащил его с «Мстительного духа». Не помнит ничего с того момента, как ледяные когти разорвали броню, добавляя к старым ранам ещё пять свежих. Все, что он помнит после этого — обжигающая боль, словно его душу этими самыми когтями выдирают из тела. Джагатай утверждает, что он был в сознании. По крайней мере, достаточно, чтобы просить оставить его на борту. Оставить и уйти. Дать ему умереть. Сангвиний считает, что брат мог бы отнестись к его просьбе с большим пониманием. По крайней мере, в такие моменты. Раны заживают, кости срастаются, а мучительные воспоминания, в которых он вновь видит лицо Хоруса, перекошенное в нечеловеческой ярости, накрывают все реже. Только вот правое крыло, изуродованное острыми клинками, не восстановится так просто. Ниже запястья жизнеспособных тканей слишком мало, чтобы в сохранении конечности оставался какой-то смысл. Это Сангвиний уже помнит. Помнит, как кто-то долго объяснял, сбиваясь с готика на бинарный кант и обратно, почему ампутировать крыло нужно на уровне лопатки, а лучше ниже, чтобы аугментика работала с максимальной эффективностью. Никто не сказал тогда, что максимальная — это сорок шесть процентов. Он расправляет крылья, и вместе с шорохом перьев слышит скрежет металла. Левое, здоровое крыло, раскрывается легко. Правое все ещё кажется чужим. Металлические перья не гнутся так, как настоящие, не пружинят под нагрузкой, не амортизируют в полете. Воздушный поток огибает аугментическое крыло совсем иначе. Это сбивает с толку. Сангвиний не видит этого, но знает, как мышцы на груди, едва прикрытые лоскутами синтетической кожи, переплетаются с поршнями и рычагами. Он чувствует движение цилиндров в своем теле, слышит неразличимый для человеческого уха скрип, с которым металл скользит по металлу под масляной пленкой. Ощущает, как натягивается рубцовая ткань на спине, там, где уцелевшие мышцы соединяются с металлом. В тех местах, где швы не выдерживают, ткани расходятся, и перемешанная с сукровицей кровь сочится из ран тонкими ручейками и, высыхая, рисует на коже багряную паутинку. Раны не заживают до конца. Сверхчеловеческое тело упрямо отторгает аугментику, словно отказываясь смириться со своим поражением. Словно не веря, что уже ничего нельзя сделать. Он понимает, хотя и не произносит этого вслух, что уже никогда не сможет летать как прежде. Он никого не винит в произошедшем. Он знает, что должен был умереть на борту «Мстительного духа». Он был готов к этому. К чему он готов не был, так это к тому, чтобы выжить — только затем, чтобы никогда больше не подняться в небо. Сангвиний не обсуждает свое положение ни с кем из братьев. Даже с Джагатаем, хотя, пожалуй, тот мог бы его понять. Но сказать — значит заставить брата чувствовать вину. А он не виноват. — Существует лишь один приемлемый способ достигнуть необходимой эффективности, чтобы восстановить способность к полету, — наконец произносит магос на готике так внезапно, что Сангвиний не сразу понимает, обращается тот к нему или говорит с самим собой. Фраза явно подразумевает вопрос, и Сангвиний задаёт его, уже догадываясь об ответе. — И какой же? Зелёные линзы оптики не умеют нервно моргать. — Аналогичная замена второй конечности, — отвечает магос и терпеливо ждёт. Но безрезультатно. Сангвиний уходит молча. Его почти даже не шатает в повороте из-за слишком большого веса правого крыла.

* * *

— Мне холодно, — тихо говорит Ангел, и Хан обнимает его, крепко прижимая к себе, и машинально натягивает одеяло повыше. Сангвинию в последнее время нередко бывает холодно, и в этом нет ничего удивительного. Он привык спать, накрывшись крылом, а крыло теперь осталось только одно, и в том зияют прорехи. Второе, аугментическое, он неловко отводит в сторону, прижимаясь к брату в поисках тепла. Кто-то говорит, что примархам не нужен сон. Быть может, так, как простым смертным, и в самом деле не нужен, однако не совсем. Во сне быстрее заживают раны, и физические, и душевные. Но дело не только в них. Без сна видения начинают приходить к Сангвинию наяву. Хан нежно целует его в висок, гладит, ерошит мягкие перья между лопаток, стараясь не задеть свежие шрамы на спине. Именно тогда Сангвиний вдруг открывает глаза и спрашивает: — Ты будешь любить меня без крыльев? И Хан надолго лишается дара речи.