where i cannot find you

В тот день, когда Мондштадт получил известие о смерти Рекса Ляписа, ветер стих. Никто не мог с уверенностью сказать, когда эта новость дошла до всех жителей города, просто она распространилась в течение дня. Рыцари получали донесения от своих знакомых в Ли Юэ, покупатели слышали слухи от бродячих торговцев, а дети устраивали инсценировки боев, в которых, наконец, пал Лорд Гео. Прошёл шёпот, возникли предположения, пара молитв, обращенных к Анемо Архонту. А днём в «Доле Ангела» очень громкий и очень пьяный мужчина, пытаясь произвести впечатление на своих собутыльников, крикнул: — Да, он мертв! У меня есть друг, который приходится двоюродным братом солдату-миллелиту, и этот парень видел, как это произошло! Тело Моракса просто рухнуло с неба прямо в толпу во время Обряда Сошествия! Они всё ещё пытаются выяснить, кто это сделал, хотя… И во второй половине дня, в этом случае, ветер полностью прекратился. Ветряные мельницы, обычно постоянно движущиеся, создавая фон окружающего шума для города, остановились. Каждый массивный парус висел свободно, неподвижно. Ветряные астры остановились, листья деревьев замерли, а поверхность Сидрового озера стала мертвенно неподвижной, не было видно ни малейшей ряби. Горожане смотрели и шептались друг с другом в страхе и беспокойстве, когда почти постоянный бриз стих, оставив после себя только слегка влажный осенний воздух. Маленькие дети притихли и замолкли, и встали ближе к своим родителям. Собаки принюхивались и рычали в мёртвом воздухе, а кошки прижимали уши к головам. Мондштадт, город ветра и песни, замолчал. И в «Доле Ангела», в тот самый момент, когда ветер стих, бард неподвижно сидел за стойкой бара, зажав в руках кружку, на три четверти наполненную вином. Группа пьяниц не заметила внезапного отсутствия ветра, слишком увлекшись своим весельем и новообретенной информацией. Чарльз бросил мимолётный взгляд на зелёную фигуру, что внезапно отодвинул свой стакан и встал, быстро вышел из таверны, не сказав ни слова. В конечном счёте, Чарльза больше беспокоило поведение посетителей, которые и без того буйствовали в столь ранний час, чем странное поведение барда. Это чувство продолжалось, пока бард шёл по тихим улицам Мондштадта. Люди были больше сосредоточены на отсутствии ветра, чтобы заметить его необычное поведение. Проходя через рыночную площадь, он услышал быстрый шёпот присутствующих людей, как торговцев, так и граждан, все погружённые в разговор, все бросали быстрые, тревожные взгляды на небо, пока разговаривали. — Это правда. Я не знаю, как это случилось, но Рекс Ляпис был убит… — На Обряде Сошествия? Как это могло случиться… — Миллелиты прочесывали город в поисках улик и зацепок… — Я слышал, что они пытались арестовать подозреваемого, но тому удалось скрыться… — Кто — или что — могло убить Рекса Ляписа, из всех-то Архонтов? — Я бы поспорил, что Фатуи имеют к этому какое-то отношение… — Пятсот лет прошло с тех пор, как умер Архонт… — Как ты думаешь, что будет с народом Ли Юэ? Бард ничего не сказал и не сделал паузы. Он продолжил свой путь из города. Он прошел мимо охранников у ворот, едва обратив внимание, как они нервно кивнули ему, их внимание было сосредоточено на поникших одуванчиках и зловеще гладкой поверхности озера. Ветры в Мондштадте не прекращались с тех пор, как кто-либо из живущих мог вспомнить. Бард шёл по тропинке без колебаний и остановок, каждый шаг был почти механическим. Его плащ не развевался на ветру, как обычно. Ветер не кусал его за пятки, прося бежать, прыгать, взлететь. Всё было тихо. Он не оглядывался на пейзаж, он не шёл неторопливо к месту назначения. Он смотрел только на свои следующие шаги. Он прошёл мимо ручьёв, которые казались слишком громкими, слишком радостными, слишком неуважительными к тому, что он чувствовал. Он без особого энтузиазма подумал о том, чтобы бросить на них свирепый взгляд, но обнаружил, что ему не хватает воли, чтобы довести дело до конца. Он шёл по редко посещаемой тропе к великой горе в Мондштадте, проходя через импровизированный лагерь, разбитый авантюристами, которые осмелились пересечь враждебные льды. Один такой человек окликнул его, когда он шёл по лагерю. — Хей! Если вы планируете отправиться на Драконий Хребет, было бы лучше, если бы у вас была более тёплая одежда или рюкзак с припасами… Он проигнорировал их, продолжая свой путь к подножию горы. Они удивленно фыркнули, выкрикивая ему вслед советы, явно озадаченные его странным поведением. Ему было всё равно. Это не имело значения. Драконий Хребет не мог убить его. Бард продолжал идти, не отрывая взгляда от своего пути. Даже когда температура упала и начала кусать его кожу, он не остановился. Даже когда конец дня сменился вечером, сменившимся ночью, он никогда не останавливался. Даже когда воры и Фатуи одинаково кричали в его присутствии и поднимали оружие, он никогда не останавливался. Ветер в тот день не шевелился, но оружие выпало из рук, когда несколько несчастных соперников обнаружили, что задыхаются, падают на колени, когда бродячий бард проходил мимо них, не удостоив ни единого взгляда, так как они вообще ничего не стоили, оставляя их задыхаться. Только достигнув осыпающихся останков на самой вершине горы, он остановился и поднял голову. Бард уставился на колонну, которая парила высоко над землёй, не сдерживаемая гравитацией или льдом. Он тихо вздохнул. Не говоря ни слова, яркий свет озарил его тело, и пара мягких крыльев с белыми перьями развернулась у него за спиной, мягко отодвинув его плащ. Он взмахнул ими раз, другой — и, не говоря ни слова, поднялся в воздух, мягко паря ни на чём. Он взлетел на вершину колонны, кожаные ботинки мягко постукивали по разбитому камню. С ещё одной вспышкой его крылья исчезли, и он упал навзничь, растянувшись на спине и уставившись в небо. Ветер оставался неподвижным. Зелёные глаза почти инстинктивно отыскали парящий в небе город, и он нахмурился, закрыв лицо рукой. Через мгновение он снова открыл глаза, глядя в безоблачное ночное небо. Почти вне поля зрения, в звёздах над Ли Юэ, висел узор созвездий, которые он знал наизусть. Прямые, упорядоченные, точно расположенные. Совсем как он. Твёрдые, непоколебимые. Совсем как он. Неизменные. Совсем как… он. Константа. Моракс был константой. Неважно, как долго он спал, он знал, что Моракс будет там. Неважно, сколько глупых решений он принял, он знал, что Моракс удивлённо приподнимет бровь, услышав рассказы о его выходках. Неважно, сколько времени прошло с их последней встречи, он знал, что Моракс будет говорить с ним, как и всегда. Несмотря ни на что, Моракс был бы там. Ляпис Деи безмолвно мерцал над Ли Юэ, и впервые с тех пор, как он услышал эту новость, он почувствовал, как что-то поднялось в его груди. Внезапная спешка, внезапный холодный ожог, который разорвал его лёгкие и сердце. Это настигло его прежде, чем он смог даже подумать, и через несколько секунд его зрение затуманилось. Слёзы наполнили глаза, горячо стекая по замерзшему лицу, когда он рыдал, сотрясаясь всем телом. Он заставил себя сесть, обхватив руками колени в жалкой попытке успокоиться. Слёзы текли без конца. Его грудь горела от холода, и это причиняло боль. Он почти забыл, каково это — чувствовать боль, почти забыл чистую агонию неконтролируемого страдания, которое принесла с собой смерть. Прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз терял кого-то настолько близкого ему. Жители Мондштадта, конечно, были ему дороги, но он всегда знал, что они смертные. У него не было достаточно времени с ними, чтобы по-настоящему узнать их, чтобы они поняли его, да он и не ожидал этого. Они были дороги ему, но они не были Мораксом. Они не направляли его, когда он начал свой путь в качестве Архонта, не познакомили его с некоторыми из лучших деликатесов, что он когда-либо пробовал, не сражались бок о бок с ним, не услаждали свой путь в его сердце, не смотрели на него с переливающим золотом-глазами, что его сердце просто тает… Моракс исчез. Моракс исчез, и бард закричал, когда окончательность этого заявления поразила его. Его друг. Его любимый друг, который всегда был только другом, потому что у него никогда не хватало смелости просто сказать Мораксу, что он чувствовал, который теперь навсегда и навсегда останется просто другом, ещё одним другом, который ушёл до него. Он свернулся калачиком на бок, его слёзы брызнули на камень. Теперь он был самым старшим Архонтом и чувствовал свой возраст. Он чувствовал себя древним. Ему казалось, что он в любую секунду может улететь с ветром, просто раствориться в дыму, когда исчезнет. Он почувствовал, как груз прожитых лет тяжело лёг ему на плечи, и слегка поперхнулся, хватая ртом воздух. Он был последним. Он был единственным, кто остался из тех первых семи, Архонтов, которые стали друзьями, их регулярными встречами, радостью, которую они разделяли. Теперь он был единственным, кто остался. Он снова закричал. Уголок его сознания подсказывал ему быть осторожным, чтобы сохранить свой голос. Но его горе не послушалось разума, и он испустил ещё один пронзительный крик. Он был один. Он снова закричал, хотя едва ли было заметно, что кричал именно он. Его взгляд был прикован к одной части колонны, прослеживая трещины и узоры на камне. Его тело онемело, и он чувствовал, что если попытается пошевелить рукой, она не ответит ему. Он плакал на вершине Драконьего Хребта, и был в полубессознательном состоянии, отключаясь, исчезая из реальности в попытке убежать от своего горя. Когда его хватка на мир ослабла, он закрыл глаза, костяшки пальцев побелели от силы, с которой он обхватил себя руками. Пока он рыдал и кричал от несправедливости всего этого, от страданий, которые принесла ему смерть, ветры стояли так же неподвижно, как камни, которыми так славилась его соседняя страна. Ветер замер, когда бард плакал. И поэтому никто не слышал, как под мягким звёздным светом, покоясь на отколовшемся куске Селестии, Барбатос оплакивал Гео Архонта.