Всегда; и даже после этого

Ломка подступала, как волны — то сильные, то мелкие, будто созданные проливными; и с каждым часом она становилась лишь хуже. Храбрости Нины хватило до четвёртого часа, когда она уже едва реагировала на его ладонь на своём лбу, его руку поверх её пальцев. Она почти не двигалась, и её дыхание со свистом вырывалось между стиснутыми зубами, подобно порывам ветра, бушующего в ледниках Фьерды. Она дрожала, её кожа была покрыта испариной, а волосы прилипли ко лбу пушащимися колечками. — Не хочу, чтобы ты видел меня такой, — просила она. А после слов не осталось. На самом деле видеть, что ей было наплевать на свой неидеальный внешний вид, ему было гораздо больнее. Она свернулась калачиком, будто пыталась спрятаться в собственных объятиях. Пародия на змея Джеля, который поглотит сам себя, когда наступит конец света. Она, раньше такая громкая, ярче, чем сама жизнь, привлекавшая к себе столько внимания и бывшая центром любой компании — видеть, как она изо всех сил пытается занимать как можно меньше места, было мучительно. В конце концов, конвульсии стали слишком сильными, и он по-настоящему испугался, что она что-то сломает, сколет зуб, ударится головой о низкий потолок камеры. Тогда он взял её дрожащее тело на руки. Он забрался на стол и держал её в своих объятиях сквозь припадки, чувствуя, как сила утекает из неё и просачивается в него. Последствия её магии то появлялись, то исчезали; она выглядела потрясённой ей, ясность и видения, дарованные ей паремом, казалось, не соответствовали силе наркотика. Где-то в тенях палубы из неструганых досок она потеряла контроль, и он ощущал неприрученную магию, пронзающую его каждый раз, когда она вскрикивала, столкнувшись с очередным ужасом в своей голове. Он чувствовал, как замедляется его собственное сердцебиение, нагревается его кожа, как на несколько сантиметров вырастают ногти на его пальцах, потом пропадают вовсе, а затем возвращаются в свой первоначальный вид. Казалось, его кости трутся друг о друга в местах, где он держался за неё, его пальцы срослись в единую кость, а затем обратно. Он мог поклясться, что его сердце остановилось на несколько долгих, долгих секунд. — Всегда, — шептал он, качая её в своих руках. — И даже после этого. «Я был создан для того, чтобы защищать тебя», — крутилась в голове мысль. Краткие периоды, когда она приходила в сознание, были даже хуже, чем конвульсии. — Матиас, пожалуйста, — умоляла она, глядя на него стеклянными невидящими глазами. — Пожалуйста, ещё чуть-чуть. Только капельку парема, пожалуйста. Я сделаю всё, что ты хочешь. Клянусь. Он прижимал стакан к её нижней губе, поддерживал её голову, чтобы она могла сделать глоток. Её рубашка насквозь промокла от пота, а кожа приобрела восковой оттенок от нехватки влаги. — Конечно, Нина, пей, — обещал он, пока она бессильно глотала, а потом слабо пыталась оттолкнуть его руку. — Выпей это, и я принесу парем, — говорил он. Эта ложь давалась ему сложнее, чем те, что он говорил Бруму, но тогда, как и сейчас, немного было на свете того, что он бы не сделал ради неё. Она сделала ещё пару глотков воды и снова умоляюще посмотрела на него. — Сейчас? — попросила она, и он в отчаянии замотал головой. Она повернулась в его руках, проливая воду на свою мокрую рубашку. Её глаза блестели, когда она опустила ресницы, а её рот скривился в лукавую улыбку. У него перехватило дыхание, а сердце заколотилось быстрее без всякой помощи магии гришей. — Ну пожалуйста. Я ведь правда. Я сделаю всё, что ты захочешь, — продолжала она. Она прижалась к нему всем телом, её бёдра в плотной спайке с его. Ему слишком часто снилось подобное, и чувствовать, что она предлагает себя — так — ядом выжигало его изнутри. Но он не мог ничего сделать, просто помотал головой. Её взгляд обозлился, наполнился гневом с той же страстью, которую он всегда ценил. Как бы это его ни пугало, эта перемена внушала первую надежду. — Ты лжец, Матиас Хельвар, — выплюнула она обвинение, и он почувствовал, как жестокая волна сжала его сердце. В ответ он сжал её в своих объятиях ещё крепче, не уверенный, что приёмы дрюскелей спасут его против накачанной паремом гриши. Его сердце продолжало биться в груди, пока она не рухнула ему на грудь, обессиленная, как будто её кости расплавил Джель. — Ты лжец, Матиас Хельвар, — повторила она сквозь слёзы. Он обнимал её, пока она горько плакала, как делал до этого. Нежными поцелуями он прижимал губы к её влажным от пота волосам, напевал ей старые фьерданские колыбельные, с трудом всплывавшие в его памяти впервые со времён детства. Их полузабытые мелодии не причиняли больше столько боли. К седьмому часу она успокоилась, тихонько икала ему в рубашку и всё ещё дрожала. Матиас решил, что она наконец-то утомила себя достаточно, чтобы избавиться от юрды-парема в своём организме. Но после седьмого часа она начала умолять его о чём-то совершенно ином. — Просто у-у-убей меня, — она вцепилась в ткань его рубашки с такой силой, что понадобились бы таланты фабрикатора, чтобы разжать её пальцы. В её голосе звучала лёгкая хрипотца, и она говорила на хромающем равкианском, который он понимал с трудом. — Я з-заслуживаю этого, — продолжала она, и сердце его холодело больше, чем воды Фьерды. — И я бы предпочла, чтобы это был ты. — Я не могу, — сказал он и продолжал повторять это, пока у него не охрип голос. Он гладил её по волосам, спутанным в гнездо на её голове, так сильно отличавшихся от её привычных шикарных локонов. Её руки сжались в застывшие когти, и она царапала ими его солнечное сплетение, будто пыталась зарыться внутрь. Он вспомнил их первую ночь на берегу, когда оба они промокли до нитки и висели на волоске от гибели. Её холодная мокрая кожа — её тёплый смех — огонь в её глазах, бросивший ему вызов и вынуждавший выжить. Тот огонь сейчас отражался еле тлеющими угольками на дне её глаз, а его безумная сила была сломлена. К восьмому часу судороги усилились, а затем начали утихать — что пугало ещё больше. Её пот испарялся в прохладном воздухе трюма, а промокшая насквозь одежда прилипала к изгибам измотанного тела. Он уже видел подобное — это были первые признаки смертельного охлаждения. Отчаянно покраснев, Матиас запер собственные эмоции за стеной, возведённой им внутри себя, когда он стал дрюскелем, и стремительно стащил с себя рубашку. По сторонам висело несколько гамаков: места для нормальных коек для членов команды было недостаточно. Худшие штормы требовали чуть ли не без конца менять дежурных, и в гамаках в трюме можно было относительно безопасно прикорнуть на несколько часов между сменами на палубе. А сейчас они могли помочь Нине согреться в безопасности. Ему было больно расставаться с ней, но он набросил шкуру на ближайший гамак, притянул ещё парочку соседних, чтобы до них можно было легко дотянуться, и поспешил обратно. Она снова свернулась в клубочек на медицинском столе, став похожей на одного из круглых жуков, часто встречавшихся в кеттердамской грязи. Он прижал два пальца к её шее, чтобы нащупать пульс. Он существовал, хоть и постоянно прерывался, и, положив ладонь на её челюсть, Матиас почувствовал, как стучат её зубы. — Нина, любовь моя, — он призвал на помощь стену, защищающую его от эмоций, — мне нужно снять твою рубашку. Где твоя равкианская наглость, когда она мне так нужна, эх? Она не ответила, он даже не был уверен, слышала ли она его. Он позволил себе на мгновение затосковать о её нахальных подколках, и принялся за работу. Механически, по-медицински, он разделся сам и раздел её. Обнажив голую кожу, перенёс её в подготовленный им гамак. Аккуратно распределив её вес по сетке, он забрался туда сам, напрягаясь, чтобы их не перевернуло, и, наконец, натянул на них обоих кожи. По ощущению, от окончательного перегрева его отделяли жалкие секунды, но её дыхание выровнялось в более уверенный ритм, когда она прижалась к его груди. Она пережила девятый час. Бесконечность растянулась перед ними в темноте, и Матиас прижимал её к себе ещё крепче. Он сделает всё, чтобы у них двоих было это «после». Что они получат своё «навсегда». Матиас боялся уснуть, боялся оторвать от неё взгляд хотя бы на секунду, но он не отдыхал с тех пор, как они вернулись с Белого острова. Адреналин перестал подпитывать его ещё несколько часов назад, и он функционировал на чистом отчаянии. Он даже не заметил, как заснул, пока не почувствовал, как колотит Нину рядом с ним. Его сознание вырвалось из пелены сна к ужасному звуку: её тошнило, а её содрогающиеся мышцы с трудом поддерживали тело во время конвульсий. Он сел, насколько это сейчас было возможно, перевернул её, чтобы оба они легли на бок. Рвота продолжалась, и слёзы стекали по её щекам, но всё, что он мог сделать, это заправить волосы ей за ухо и попытаться её успокоить. — Прости меня, Зоя, — повторяла она между приступами рвоты. Её взгляд снова стал совершенно стеклянным. — Я не могу остановиться. Я продолжаю видеть их лица. Зоя? Зоя Назяленская? Он вспоминал истории о женщине, легенде и, очевидно, приёмной матери. — Чьи лица, Нина? Она с трудом сделала вдох и повернулась к нему, всё ещё потерянная в своём кошмаре. — Я исправлюсь, я обещаю. Пожалуйста. Не оставляй меня одну. Изгиб её щеки был мягким, как тёплый персик, когда он провёл по нему ладонью, и он погладил её по скуле. — Никогда больше, — пообещал он, и её взгляд снова сфокусировался. — Матиас? — спросила она, накрывая его руку своей. На секунду показалось, что она снова пришла в себя. — О, Матиас. Я так рада, что это ты. Он беспомощно улыбнулся ей и увидел, как вновь закрываются её глаза. После их сон был беспокойным. Солнце встало утром, его розоватый свет был едва виден сквозь косые окна трюма. Этот свет затем окрасился золотым, а потом жёлтым, а потом снова красным. Один раз, когда Матиас очнулся от очередного приступа дремоты, он увидел поднос с нарезанным хлебом и сушёным мясом, оставленные для них на полу трюма. Два кувшина с водой стояли рядом, чуть впереди, расположенные в таком аккуратном, но угрожающем порядке, что принести их могла только Инеж. Он снова перекатил Нину набок и аккуратно извлёк себя из кокона шкур, осознавая собственную наготу так, как никогда раньше. Он натянул на себя поднятые с полы штаны и испуганно замер, услышав низкий, но уверенный присвист. — Спёр у меня не только ужин, но и шанс полюбоваться на шоу, Матиас? — услышал он. Усталые голубые глаза уставились на него, показавшись над мехами. Она улыбалась. — Как ты можешь быть так бессердечен к кому-то, кто так болен? Он был настолько счастлив услышать её голос, что забыл устыдиться, и почувствовал, как неведомая ему самому улыбка с триумфом украсила его лицо. — Нина, — произнёс он, и голос его был полон облегчения. — Матиас, — ответила она ему, а затем умолкла. — Матиас, я ужасно хочу есть, пить, я всё ещё замёрзла, и ты можешь решить все эти проблемы, просто вернувшись обратно. Отчего-то её голос звучал так же, как неделями раньше — во время их первого путешествия по льду, дразнил его, приглашая вернуться в кровать, просто чтобы она могла ещё немного поспать. Но в отличие от всех тех побудок в этот раз он её послушался. Матиас передвинул её, чтобы она лежала, прижавшись спиной к его груди, а он мог поддерживать её, пока она ела сидя. Она всё ещё с трудом держала стакан воды и пила свою воду маленькими глоточками, а он отрывал крохотные кусочки сушёного мяса, чтобы она могла их проглотить. Но она наконец поела и попила. Без жалости она задразнила его тем, что он оставил на себе штаны. Она дрожала, даже лёжа, даже прижавшись к нему. Такие простые действия, всего лишь еда и питьё, вымотали её. — Нина, как ты? — спросил он. Он не знал, чего ждать. Худшее было позади? Или это было как раз око шторма, лишь предвестник тех ужасов, что ждали их впереди? Она положила голову ему на грудь и тяжело вздохнула. — Было больно, — призналась она. — Я чувствую, будто тащилась сквозь ледники всю ночь, что, кстати, было. А потом будто кто-то поколотил меня равкианской скалкой, чего, к счастью, не случалось. Честно, мне кажется, даже у моих конвульсий были конвульсии. Но мне уже лучше, по крайней мере, хотя это не слишком помогает, когда я вспоминаю всю боль. — Можешь поспать? — спросил он, скрещивая руки у неё на животе и вплавляя её тело в своё собственное. — Да, — вздохнула она, закрывая глаза. — Я могу спать. В следующий раз она проснулась, когда уже наступила ночь. Она становилась сильнее сантиметр за сантиметром, хотя ей, очевидно, всё ещё было больно. Она никак не могла устроиться поудобнее, её лицо кривилось в гримасе боли, даже когда она прижималась к нему. В итоге её передвижения у него на коленях потрепали даже его выдержку дрюскеля, и он поймал её за руку. — Нина, — попросил он сдавленным голосом, и она наконец-то заметила его неудобство. — Прости, — без тени сожаления сказала она, но прекратила шевелиться. — Я просто… мне неудобно. Будто моё сердце всё время пытается выскочить у меня из груди. А в голове ощущение... Будто знание о том, что я попробовала парем, пытается с кулаками пробиться из моей головы, и я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме боли. Она снова передвинулась, и он зарычал, используя хватку на её руке, чтобы прижать её к себе. Его большой палец погладил её по нижней части груди, и её тело прошила дрожь. — Ой, — воскликнула она, и он отпустил её руку, будто обжёгся. — Прости, прости, — сказал он, красный от стыда, но она схватила всё ещё занесённую над ней руку. Хватка её была крепкой, хоть пальцы и дрожали. — Можешь? — попросила она, и он почувствовал, как её слова эхом отразились по всей её спине и по его груди, утонули в его рёбрах и без сомнений нацелились прямо ему в сердце. Она взяла его за руку и положила её под свою грудь, на мягкий живот и вниз, где его пальцы почувствовали густые кудрявые волосы. Против его желания у него дёрнулись бёдра. — Я хочу тебя. И мне нужно отвлечься, понимаешь? Его дыхание на секунду остановилось, стоило ему прикоснуться к её груди, а кровь стремилась вниз пульсирующей, зудящей болью. Она запрокинула голову, вздохнув, и положила её на изгиб его плеча и шеи. Он думал об этом — какой она будет на ощупь, что она скажет. Он думал об этом тысячу раз и тысячей разных способов, но никогда не так, как сейчас. — Не должны ли мы… не должны ли мы… подождать? — спросил он, еле способный говорить. — Для моего… нашего… первого раза. Можешь ли ты… ты хотя бы знаешь, о чём просишь? Она прижала его руку к своей коже. — Да. И мне всё равно, если не будет хорошо, если тебя это волнует, — объяснила она, и он расслышал дразнящую улыбку в её голосе. На ещё одно краткое мгновение она звучала, как прежняя Нина. — И я храню наш настоящий первый раз ради места, где у нас будут настоящие подушки. Это будет просто... обезболивающее. Пожалуйста, Матиас? При звуках его имени он легонько провёл ногтями сквозь густые волосы, в которых запутались его пальцы, и улыбнулся тому, как её тело вздрогнуло от восторга, а не горячки. Он направил руку ниже, вдоль её тела, пока кончики его пальцев не начали гладить её соприкасающиеся бёдра. Его вторая рука, как будто против его собственной воли, поднялась выше и начала гладить по кругу одну из её грудей. Она запрокинула голову ещё дальше, вжимаясь в него, её дыхание выходило из её груди дрожащими всхлипами. Она схватилась за его руку лишь крепче, и он собрал всю смелость, какая у него была, и прижал к ней палец, проникая в её мягкий мокрый жар. Он погладил её здесь, пока мягкие стенки дрожали вокруг его пальцев и тёплая жидкость намочила его палец, затем второй, а большим он выводил осторожные круги там, куда она впервые направила его руку. — Ох, ох, ох, — повторяла она, задыхаясь, и он зарылся лицом в её шею, целуя нежную кожу там снова и снова. — Ох, Матиас, пожалуйста, — просила она, и он начал двигаться быстрее, прижимался к ней крепче, неожиданно с отчаянием желая увидеть, как она перешагнёт эту черту. Ощущения были ярче, чем во время любой битвы, в которой он участвовал, любой его победы. Оно сводило с ума и ужасало больше, чем отплывать к Фьерданскому заливу: просто смотреть, как её глаза закрываются, а рот раскрывается в идеальной «о», чувствовать, как она бесконечно трясётся, прижавшись к нему. Он приложился длинным поцелуем к изгибу под её челюстью и чувствовал, как она раскрыла рот, сделала глубокий вдох и улыбнулась. Его член стоял крепче, чем когда-либо в жизни, но он не знал, как попросить. — Я не забыла о тебе, — пробормотала она, двигаясь у него на коленях. За секунду она умудрилась опустить руку вниз и стащить с него штаны, болезненно проезжаясь по его члену. Она сдвинула ноги, всё ещё сидя на нём, и опустилась ниже, чтобы его член двигался между её всё ещё мокрых крепко сжатых бёдер. Спустя одну до стыдного короткую минуту, он рухнул, наконец-то кончив между её ног, и, захихикав, она повернулась к нему. Она покрыла поцелуями его нос, лоб, губы, и он в своём ошеломлении улыбнулся ей. — Уже засыпаешь? — поддразнила она его, зевнув сама, и он обнял её за талию, слишком уставший, чтобы спорить. Она снова его поцеловала, и он увидел, как она ему подмигнула в тот самый момент, когда его зрение начало туманиться. — Ну, я обещала зацеловать тебя до полусмерти, — сказала она самодовольным тоном, и он позволил себе улыбнуться, окончательно засыпая. Всегда, сказал он, и он действительно имел это в виду. И даже после этого.