Глубже, чем ты думаешь

Киллуа вытаскивает из головы иглу. Не первую и не последнюю. Череп как шоколадное яйцо: липкий и совсем пустой. От нажатия идёт мелкими трещинами, ломается. Течет-кровит под неловкими пальцами. Заливает взгляд темно-красной болью. И совсем не сладко на вкус. Что это за шоколад такой — с солью?! С отвратительно-густым медным запахом. Но сюрприз ему под стать: старший брат собственной персоной. Никаких пластиковых боксов — все серьезно: плоть к плоти, разум к разуму. Иллуми устроился внутри с комфортом. Растянулся поверх извилин склизкой плесенью. Въелся в каждую клетку. Распустился черной гнилью под веками, оплел внутренние стенки тугой колючей порослью — ни вздохнуть, ни крикнуть. Просто так не оборвать, не вытравить. Ты — марионетка тьмы, Килл. Пальцы отламывают острый наконечник иглы. Швыряют обломки в покрытую кафельной плиткой стену душевой. Металл звонко катится по светлой керамике. Пачкает белизну кровью. На гладкой поверхности от удара образуются лёгкие, едва уловимые трещины. Вся жизнь Киллуа такая — в крови и незаметных для чужих глаз надломах. Из-под потолка мягкими тёплыми струями льется вода. Прямо по лучам нестерпимо-яркого люминесцентного света. Кто придумал делать в душе такие мощные лампы? Как солнце. Потому ли несмотря на бьющую тело дрожь не холодно? А вода красная. Поначалу тоже горько-соленая. Киллуа не боится никакой заразы (кроме Иллуми). Глотает падающие на лицо капли до тех пор, пока сухость рта не сменяется свежестью. Пока мерзкий медный привкус не исчезает без следа. Слушай мой голос, Килл. И это ещё хуже. Ногти Киллуа по семейной традиции острее лезвий. Пробивают барабанные перепонки, выключая звук извне. Но Иллуми внутри него это, конечно же, не смущает. Глубина ушных раковин плюет на руки все той же опротивевшей кровью. Больно. И вода опять красная. Но его не обмануть: там внутри очередные иглы. Киллуа выдирает их с бесшумным фонтаном ярких брызг. С мясом. Кажется, даже с фрагментами серого вещества. И наконец-то тихо. Даже свет, словно в ответ на его недовольство, тускнеет. Рябит перед глазами бесформенными пятнами токсичной тьмы, в каждом из которых крадется Иллуми. Разумеется, Иллуми. Кто же еще?! Беги. Отступай — это уже не звук. Память. И срабатывающий на уровне рефлексов код. Ноги гнутся, как у тряпичных марионеток из ярмарочного балагана. Тянут к скользкому полу, ломаясь под тяжестью тела. Двух тел. Ведь Иллуми все еще внутри. Вдавливает корпус в разбавленную красноту луж превосходящим весом. — Ублюдок, — беззвучно шепчут губы Киллуа.— Не думай, что победил. Разлитая вода тоже темная, с примесью порабощающей сознание нэн-силы брата. Заливается в нос и в рот, пытаясь утопить. Но не в уши! Из них сейчас хлещет так, что воде впору самой захлебываться. Она и хлебает: присасывается к Киллуа, точно киношный вампир. Хищно втягивает борющееся тело в себя, сжимается вокруг густым быстро застывающим клеем. И вырваться из нее — тот еще квест. Голова поворачивается на бок лишь с третьей попытки: ценой свезенной кожи. Эпидермис рвется как пергаментная бумага после запекания. Неровные куски остаются кровящим месивом на мокрой плитке. Пригорело! Ваше мясо пригорело! Киллуа почти смешно, если б не было так больно. Лицо — от середины носа до подбородка — сплошь кровавая маска, на манер той, что надевают врачи во время операций. Друг Леорио бы оценил. Или нет. Она же не белая. Не стерильная — в такой-то жиже. Киллуа не видит себя со стороны. За чередой пульсирующих в голове мучительных спазмов почти ничего не видит: лишь дробящие свет черные полосы. Но зрение ни к чему. Ощущения на коже слишком знакомые, чтобы не сомневаться: половина его лица вместе с куском скальпа остались на этом липком полу. Что еще могло бы причинить такую боль? И конечности стягивает все сильнее. Он — дефект в застывающем янтаре. Подарок будущим поколениям, распростертый ниц холодно-равнодушным "Сдавайся". Киллуа смеется. Истерически и так же беззвучно, как чавкает под пальцами вода. Он подтягивает ноги к груди, преодолевая проклятую, не дающую шевелиться клейкость — наверняка она тоже проделка Иллуми — и врубается ногтями под коленные чашечки. Искры сыплются из глаз, пока он шарит между крестообразными связками, стараясь не повредить мениски. Но, конечно же, ломает их к чертям. И связки тоже рвутся. Киллуа не слышит свой вой — просто тишина по особенному глухо вибрирует в горле. Хорошо, что сегодня он начал с ушей. Правильно. Ведь вытащить все иглы до одной нужно во что бы то ни стало. А когда не слышишь собственные вопли, процесс не так унизителен. Зато эффективен. Там внутри опять ломается, оставляя в руках знакомые заостренные шипы. Киллуа отбрасывает их подальше, уже не тратя силы на то, чтобы переломить. Тело лихорадочно трясет. От потери крови или потому что Иллуми остервенело цепляется за внутренности, не желая убираться прочь? Где бы взять себе столько силы? Темно-красные ладони беспомощно трепыхаются, скользят по водной глади и никак не могут нормально опереться, чтобы помочь Киллуа сесть. Значит, и они тоже… Не сражайся с тем, кто сильнее тебя. Киллуа презрительно кривит одеревеневшие губы, вталкивая лезвия ногтей между костяшками правой руки. Или стоит поискать в локтевом суставе? Может, начать с плеча? Иллуми хитер и чертовски изобретателен. Пальцы заливает кровью. А в следующее мгновение на пару с резким порывом более сухого воздуха рядом появляется Гон. Как всегда, внезапно. Не вовремя. Обрывая на корню все поиски. Дьявол! Разве он не должен был вернуться только вечером? Киллуа ведь едва начал ковыряться в себе. Он фокусирует взгляд на склоняющемся к нему побледневшем лице. Карие глаза распахнуты так широко, что, кажется, сейчас выскочат и запрыгают по полу, поднимая волну. Сердито-испуганное выражение в них двоится, троится, разбивается еще сильней и крутится, точно в испорченном калейдоскопе. «Киллуа, ты опять?» — читается в движении расплывающихся туманом губ. Гон говорит что-то ещё — кричит, судя по тому, как широко открывается рот и напрягаются жилы на шее. Но картинка слишком сбоит, чтобы распознать слова. Ослабевшее тело бережно вытягивают из клейкой трясины воды. Та прощально кусает за места открытых ран. И Киллуа все-таки тонет. Погружается-проваливается с головой в фейерверк ослепительной боли. Скользит вдоль ее жгучих протуберанцев, угасая в такт их завораживающей пульсации.

***

Выныривает он уже в тошнотворно-стерильной белизне. Такой яркой и переполненной светом, что глаза режет. Внутри черепа какой-то умник решил устроить полномасштабные военные учения: тяжелая гусеничная техника форсирует извилины, сталкивается на полном ходу, долбит по вискам артиллерийским обстрелом. Через рот в парадно начищенных сапогах только что промаршировала пехота, щедро сдобрив рецепторы отвратительным привкусом машинного масла и гуталина. Надо уже что-то с этим делать. Последнее время не голова, а проходной двор! Словно кто-то табличку welcome над входом повесил. Киллуа несколько раз моргает, чтобы сфокусировать взгляд, от чего залпы бьющих по вискам орудий усиливаются. Он лежит на спине, разглядывая скучный панельный потолок с типовой вентиляционной решеткой, датчиком пожарной сигнализации и четырьмя круглыми накладными светильниками. Стыковые швы между панелями двоятся и дрожат, пытаясь то ли уползти, то ли сбить с толку. Поздно. Потолок больницы, в которой работает Леорио, Киллуа опознает на раз. И совсем не потому, что бывает тут часто. Он вообще еще ни разу по собственному почину в их пациенты не записывался. Только уходил. Вот и сейчас... Он на пробу поворачивает голову из стороны в сторону, разминая затекшую шею. Зря. Трещащая внутри бронетехника теряет опору, принимаясь кататься кубарем от одной стенки черепа до другой. Не самые приятные ощущения. Но главное — шея нормально гнется. Не то, что ноги. Вот они как будто куски застывшей горной породы — неприподъемная тяжесть, помноженная на болезненные импульсы. Ладно. Руки сейчас важнее. Они так широко раскинуты в стороны, что затекли от неестественной позы. Киллуа лениво тянет их на себя — сюрприз: раздается металлический лязг и в запястье впиваются жесткие браслеты. Это настолько нелепо, что даже осматривать их не хочется. Ломать оковы он научился лет с десяти. Вести себя согласно принятым правилам его учили всю жизнь. Так нормально и не научили. Подменять уроки контролем сознания — вообще дерьмовый педагогический ход. Но сейчас ярость не с руки. Время играть приличного мальчика. Киллуа тактично дергает запястьями из стороны в сторону, создавая привлекающий внимание шум (вместо того, чтобы импульсивно выломать бесполезную конструкцию). Ни к чему увеличивать медицинские счета еще и порчей имущества. От противоположной стены слышится негромкий скрип кресла. Киллуа приходится поднять голову торчком, чтобы взглянуть. И первый миг он видит, как в густой космической тьме взрываются астероиды. Лишь потом на смену приходят ванильно-белые стены и промаргивающийся заспанный Леорио со смешно торчащим ежиком черных волос и очками набекрень. Длинные ноги вытянуты до середины комнаты, расстегнутый белый халат смялся под поясницей в ком, широченные плечи неестественно согнуты, чтоб вписаться в жесткую спинку. Вот скажите, кто его просил тут сидеть? Что, в больнице дежурному врачу уже негде прилечь? Кровати закончились?? Киллуа откидывается обратно, почти выпадая в нирвану от того, что шею можно расслабить. Но звенеть наручниками продолжает, дабы Леорио не отрубился обратно. Черт знает, сколько он тут сидит. Внутри неприятно жжет от понимания, что его пасут, как маленького. Словно других гадких ощущений не достаточно! Правильно, в общем-то, пасут. У них — свои гуманистические резоны. Киллуа немного стыдно за доставленные неудобства. Совсем чуть-чуть. Он ведь помощи не просил. И куда больше хотелось бы видеть Гона. Хоть с Леорио — проще. Нравоучений от него, конечно, как от курицы-наседки, зато и послать — легче легкого. И он даже пойдет. Прищелкнет языком, покачает головой неодобрительно, побуравит долгим взглядом, в котором так и читается «мне попался неизлечимо больной пациент», но отвалит. С Гоном подобный номер не пройдет, даже если подраться. — Мне пришлось напрячь двух нэн-целителей, чтобы тебя собрать, — высокий силуэт входит в зону видимости. Киллуа не меняя положения скашивает на него глаза. Леорио выглядит помято. Во всех смыслах. От одежды (обычно идеально отутюженной) до отросшей щетины на щеках и темных кругов под глазами. — Хреново выглядишь, — сообщает ему Киллуа. — Эта работа тебя убьет. И Леорио едва слышно хмыкает. Выдвигает из под кровати трехногую низкую табуретку, присаживаясь рядом. — Хочешь поговорить о самоубийственных увлечениях? — интонация психоаналитика идет ему, как курице чешуя. — А по внешнему виду, — он так пристально смотрит, точно рентген глазами сделать пытается, — я пришлю тебе копию записи с наших камер наблюдения, сделанные, когда Гон тебя притащил. Вот там было хреново. — Я возмещу расходы, — переводит Киллуа разговор на вечные ценности. Деньги куда менее скользкая тема сейчас. Но Леорио отмахивается от него, как от надоедливой мухи. — Оставь. Считай подарком постоянному клиенту. Жаль, у нас не предусмотрен абонемент. Тебе бы пригодился. — Это называется медицинская страховка. — Киллуа вздыхает. Дурацкий разговор. Леорио всегда долго собирается с духом перед тем, как перейти к неприятному. Это Гон мгновенно выдает все, что думает. Он бы уже орал, да так, что стекла звенели. Киллуа идёт ва-банк: приподнимает руки на максимум, который позволяют короткие цепи, и демонстративно гремит ими. Точно призрак погибшего узника в дешевом хорроре. — Отпустишь? Леорио сдвигает брови и сразу становится старше — и несчастнее. Вокруг губ прорезаются страдальческие морщины. Хотя из них двоих только Киллуа сейчас физически больно. — Ты ведь уже успокоился? Не будешь делать глупости? — и от мягкости его тона тошнит больше, чем от черных точек, мелькающих перед глазами. Киллуа молчит. Безучастно и устало. Непроизнесенное им «я не выломал крепления до сих пор лишь из вежливости» настолько очевидно, что, кажется, висит в воздухе. И Леорио прекрасно все понимает. Но не торопится. Скользит по лицу тяжёлым испытывающим взглядом. Словно скальпелем плоть поддевает, чтобы изучить процессы внутри. Очень популярный нынче тренд: загляните Киллуа в черепушку и наведите там свои порядки. Знал бы, кто запустил такое в массы, — акулам скормил! — Если я за тобой не услежу, Гон меня убьет. Леорио вытаскивает связку ключей из кармана, щелкает замком и привстает, перегибаясь над кроватью, чтобы отстегнуть левую руку. Запах терпкого одеколона и медикаментов шибает в нос, вызывая приступ дурноты. Киллуа с трудом сдерживает рвотные позывы, отвлекая себя вращением затекших кистей. Он сгибает-разгибает локти, поводит плечами, разгоняя кровь, игнорируя тот факт, что от увеличившейся двигательной активности ему тоже плохо, — и считает до пятидесяти. Чтобы как можно небрежней, уже когда Леорио усядется, перестав светить ему в глаза внезапно выскочившим из кармана фонариком, спросить: — А где сейчас Гон? И все равно голос кажется жалким. Выдающим иррациональный страх, что Гону рано или поздно надоест играть в спасителя и жертву. Даже Киллуа уже надоело. Бесит останавливаться на полпути, а потом, оклемавшись, начинать сначала. Если ему перестанут мешать, будет проще. Но от мысли, что Гон может не хотеть его больше видеть, ребра наизнанку выворачиваются. — Я отправил его поспать, — отвечает Леорио. И сразу, без перехода, — Ты здесь уже трое суток. Слова падают, как топор. Киллуа сглатывает. А Леорио неловко поправляет смятый воротник пиджака, задерживаясь на складках пальцами, оттягивает щегольской зелёный галстук, точно тот его душит, и мягко зовёт: — Киллуа. Дожидается его реакции: поворота головы, взгляда. И все это чёртовы признаки СЕРЬЕЗНОГО РАЗГОВОРА. Прямо так, огромными, как вывеска с названием торгового центра, буквами. Из тех самых, что при неудачном порыве ветра способны убить зазевавшихся посетителей. — Мы два раза проводили полную компьютерную томографию. Сделали все возможные ультразвуковые исследования, — под его взглядом Леорио тяжело вздыхает, стаскивает с носа очки, принимаясь неловко протирать круглые стекла выуженным из кармана платком. — Если хочешь, повторим. Но в тебе не осталось никаких игл. Точно. Я лично все отсматривал. Кучу времени за мониторами и распечатками провел. Ни одного инородного предмета внутри тебя нет. Даже крохотного. Линзы очков стреляют в глаза отраженным светом. Киллуа морщится. От яркости и от того, что Леорио не понимает. Словно он — простой обыватель. Не лицензированный Хантер, не продвинутый пользователь нэн. Разве не очевидно? Не умей Иллуми прятать свои иглы без следа, он бы был простым дилетантом, а не убийцей экстра-класса. — Киллуа, — Леорио опять находит его взглядом. Без очков зрачки кажутся расфокусированным, точно у пьяного. Совсем не сочетаются с траурной серьезностью голоса. — Ты почти отрезал себе ноги ниже колен. Раздробил обе большеберцовых кости. Перерезал крестообразные связки. Даже задние. Правая голень, когда тебя привезли, только на небольшом пучке мышц и коже висела. Если бы Гон жгуты не наложил, ты бы истек кровью, не доехав до больницы. Леорио делает паузу, чтобы набрать воздуха. А Киллуа приподнимается на локтях — и не знает, что чувствует. В голове ни единой мысли. Абсолютная пустота нацеленная на мешающее обзору тонкое больничное одеяло. Он откидывает его дрожащей рукой — больше от слабости, чем от страха. У Леорио вечная привычка сгущать. Ноги представляют собой большие загипсованные трубы. Значит вот откуда негнущаяся тяжесть! Но в открытых мысках на обеих торчат пальцы. Киллуа пытается пошевелить ими и чувствует едва заметный отклик через оглушающую боль. — Да. Они пока ещё с тобой. Но не твоими усилиями. — теперь голос Леорио сочится мрачным сарказмом. — И слышишь ты меня сейчас тоже только благодаря волшебной силе нэн. Стандартная медицина собрать тебя, знаешь ли, была не в состоянии. Киллуа переводит на него взгляд, и одеяло тут же возвращают на место, заботливо подворачивая под неподвижные конечности. Говорил же — курица-наседка. Но выглядит сурово. — У тебя было два продольных перелома височных костей. Очень симметричных. Я такого раньше и не видел. Всё в районе слуховых проходов раздроблено. И осколочные переломы теменной и лобной. Чтоб ты знал, свод черепа смотрелся так, словно кости в шейкере для льда провернули. Голос постепенно повышается, и наконец Леорио подскакивает, точно катапультный снаряд, и уже орет, ожесточенно размахивая руками: — Да какого хрена ты творишь, придурок?! Ты же до подкорки мозг в одном месте проковырял! — белый халат развевается от ходьбы туда-сюда, как обломки куцых крыльев, кожа на лице идет красными пятнами — Ты менингеальную артерию повредил! Да с такими травмами не живут в принципе! Ты прям там и должен был сдохнуть! Не имею понятия, каким чудом ты выжил! Я сейчас стою и с мертвецом разговариваю! Киллуа ему почти верит, но не знает, насколько серьезна эта подкорка. Он учился убивать, а не спасать. Чтобы вышибить мозги, знать их составные части необязательно. Пальцы все еще дрожат и непроизвольно тянутся ко лбу. Их встречает тугой слой бинтов. Вьется от бровей и выше, покрывая голову сплошным куполом. Леорио выдыхает. Останавливается и зло бросает: — Чтоб ты знал: волос у тебя больше нет. Сбрили все, чтоб не мешались. Кое-где скальп сам от черепа отставал. Он тяжело плюхается обратно на табуретку. — Слушай... — начинает Киллуа. И Леорио выбрасывает в его сторону указательный палец, неуклюже шлепая им сразу по носу и губам. — Заткнись. Я не знаю, чем ты думал. Ладно. Как мы выяснили, мозг в твоей жизнедеятельности не шибко важен. Но хотя бы Гона пожалей. Как по-твоему он бы себя чувствовал, если бы пришел к твоему остывающему трупу? Ты мог остаться инвалидом. Если хуже — смерть мозга и вегетативное состояние. Ну и что бы мы с тобой делали тогда? «Отключили и все», — думает Киллуа. Но молчит, не желая нарваться на еще один эмоциональный взрыв. — Ничего там нет, в твоей башке, — у Леорио на лбу испарина, хоть в палате совсем не жарко. Он отводит глаза и смотрит мимо, то ли в окно, то ли на заваленную шоколадками — наверняка принес Гон — безликую тумбочку. — Мы мозги по кускам собирали. И не верили, что соберем. — Вздох тяжелый и такой долгий, словно делается сразу за двоих. — Ох, завязывал бы ты с этим. Я уже просил, и попрошу ещё. Не будь твое тело усилено тэн, уже б похоронили. Даже так это какое-то чудо. Я думаю, ты сумел подсознательно видоизменить поврежденные участки, чтобы минимизировать урон. Ничему такому вас, убийц, не учат? В Киллуа невольно вскидывается возмущенное «я давно не убийца», но он прикусывает язык. Свет плывет по лицу Леорио, подчеркивая ранние морщины и нездоровую тусклую бледность кожи. — Ты, помнится, хотел иметь много денег, чтобы жить в свое удовольствие, когда становился Хантером, а не вкалывать до потери пульса, — невпопад припоминает ему Киллуа. Дурацкий приступ ностальгии раздвигает губы в улыбке. Так ли важно, как именно он выкарабкался? — Я хотел, чтобы мои друзья не умирали у меня на руках, — мрачно фыркает Леорио и вдруг сжимает его ладонь в горячей медвежьей хватке. — Киллуа, послушай меня, давай договоримся: следующий раз, когда тебе покажется, что в тебе что-то сидит, ты придешь ко мне. Эхом ему вторит набившее оскомину «у меня есть несколько знакомых специалистов, работающих с навязчивыми состояниями», регулярно звучащее в их беседах с тех пор, как Киллуа начал... Как это будет на медицинском языке? Оздоровительные чистки организма? Бесполезный, глупый-глупый-глупый разговор. Вот он я, Леорио. Перед тобой. И внутри полно чертовых игл, ведь Гон опять не дал мне закончить. Киллуа досадливо морщится и тянет свою руку назад. — Погоди. Дослушай, — к хватке присоединяется вторая ладонь. — Хочешь их искать — давай. Может быть ты прав, а мы нет. Я лично готов провести операцию. Сделаем надрезы там, где ты укажешь! Я тоже пользователь нэн, и если внутри что-то есть — увижу. Используем местный наркоз — и будешь в сознании. Подключим камеры, поставим зеркала — сможешь наблюдать за каждым действием. Леорио отпускает его и проводит ладонями по лицу, словно стирая висящее вокруг напряжение. — Просто позволь уже тебе помочь. Любым приемлемым для тебя способом. Киллуа не успевает ответить. Предложение настолько неожиданное и продуманное (серьезней, чем руки и сердца), что он замирает с открытым ртом, впиваясь взглядом в прячущиеся за очками темные зрачки. И именно в этот момент желудок, наконец-то осознавший себя живым, издает громкое требовательное урчание. Леорио вздрагивает и тут же срывается с места, практически вприпрыжку обходя кровать. Он берется за края тумбочки, заваленной сладостями, и, вопреки ожиданиям Киллуа, натужно пыхтя отодвигает ее подальше. К самому окну. Теперь точно не достать. — Это тебе пока нельзя, — непререкаемым тоном сообщают ему. — Начнешь с бульона. Я сейчас распоряжусь. В голосе Леорио прорезываются деловые нотки. Плечи расправляются, лицо становится нейтрально-сосредоточенным, сразу превращая его из друга в лечащего врача. — Если оставшись без присмотра ты учудишь над собой какую-нибудь глупость, я ампутирую тебе руки по самые плечи. И добьюсь мед. отвода от протезирования, — бросает он по пути к двери, явно переигрывая с суровостью. Эта обыденная бытовая забота растекается внутри теплом, выразить которое невозможно, используя стандартные «спасибо» и «прости». Киллуа делает иначе. Окликает Леорио уже на самом пороге, чтобы, глядя в глаза, почти торжественно пообещать: — Хорошо. Я приду к тебе, и мы попробуем. Ловит ответный кивок и почти сам себе верит.

***

Телефон он получает на излете вторых суток, когда уже может нормально сидеть. И, едва оставшись в палате один, набирает простой, не записанный нигде, кроме памяти, номер. Отвечают ему после первого же гудка, как будто звонок ждали. — Здравствуй, Килл. Давно не созванивались. — Голос по другую сторону трубки безжизненно-механический, точно у автоответчика. Впрочем нет, автоответчики звучат человечнее в разы. — Сколько, — спрашивает Киллуа, проваливаясь в пустое, ничего не значащее приветствие с головой. — Сколько их всего, Иллуми? Как много твоих дерьмовых игл я еще найду внутри себя? Взгляд скользит по завиткам плывущего за окном вечернего тумана, заволакивающего заодно и голову знакомой темной гипнотической пеленой. От голоса! Киллуа трясет от одного только голоса, когда там — он надеется, за тысячи миль отсюда — раздается сухое, насквозь искусственное: — Ха-ха. Все, что есть, Килл. Все, что есть. — Иллуми не меняет тона, но они знакомы достаточно давно, чтобы понять, когда брат откровенно развлекается. — У меня было двенадцать лет с самого твоего рождения. Я поместил иглу в каждый орган, в каждое сочленение, в каждую кость... — Врешь, — Киллуа сжимает трубку до треска, а ногтями другой руки безотчетно впивается себе в ладонь и не чувствует боли. — Это слишком даже для тебя. Ты бы не смог. И поэтому я еще раз спрашиваю: сколько? — У меня нет для тебя хороших новостей, Килл, — холод фраз впивается в кожу, прошивая насквозь. — Их было так много, что я сбился со счета, когда тебе стукнуло пять. Как там было в одной из ваших детских книг? "Ты всего лишь кукла, Пиноккио, и не сможешь стать настоящим маль..”. Киллуа не сбрасывая швыряет телефон в стену, ощущая почти физическое удовольствие, когда тот разлетается на куски. — В сказке у него получилось, — презрительно бросает он, как будто Иллуми еще слышит. Ногти на трясущихся от ярости руках привычно удлиняются, принимая форму идеально заточенных ножей. Киллуа скользит вдоль покрытой мурашками кожи кончиками лезвий, вспоминая, где еще не искал. Примеряясь, но не вспарывая. Сейчас время и место слишком неподходящие. Но скоро. Уже скоро.