Искупительная жертва

«…сделай это, если ты этого хочешь». У Интегры дрожат руки. Она не чувствует своего тела — оно стало слишком легким. Она не помнит, как оказалась в своей спальне. Она не спрашивает об этом: догадывается, что Алукард принес ее сюда. Наверняка, закутав в свой плащ и скрыв от посторонних глаз. Она проснулась уже на закате, по привычке, за несколько минут до звонка будильника. Села и рванулась к тумбочке, пытаясь нашарить сигареты и зажигалку. Она упала бы на полпути, если бы не Алукард. Она и не заметила, что он сидит в ее постели — спиной к ней, какой-то поникший, чрезмерно сосредоточенный. Он подхватил ее, усадил на постель. Он поднес ей зажигалку. Он не смотрел ей в глаза. И выглядел он… другим. Сэр Айлендз верно замечал ей: он изменился с их первой встречи, стал более нервным. В одну из ночей, когда она поила его своей кровью, привязывая к себе еще сильнее, он сказал: я теряю связь с реальностью. Та сторона поглощает меня. — Печати вашего деда сделали меня всесильным, госпожа, — произнес он твердо, — но они меня уничтожают понемногу. Сперва меня покинет рассудок, а после уйду и я сам. Он наотрез отказался говорить дальше, хотя она сотню раз спросила, может ли чем-то помочь. А после очередной его выходки на задании к ней пришел лорд Айлендз. Когда она докурила, он сказал ей: я могу стереть им память. — Более того, моя госпожа, — произнес он будто через силу, — я могу стереть память вам. Она не могла читать мысли, как он. Но если бы ее спросили, она сказала бы, что он раскаивается. Что и эта передышка мало что им дала — он продолжит ненавидеть себя, презирать и гнобить. Она не в силах исправить это, он не желает этого в себе переломить. Любое ее самопожертвование он примет лишь наполовину — позвольте, госпожа, мне самому распорядиться моей ненавистью. Этот меч я волен вогнать себе в горло, если пожелаю, я слишком долго держу его обнаженным. Интегра потушила окурок в пепельнице. Она не отвечала ему долго. — Меня все еще удивляет, — говорит она, наконец, — как легко вы уходите от ответственности. — Я не… — Каждому из них понадобился приказ лорда Айлендза, — говорит Интегра, все еще не чувствуя связи со своим телом. Выше, чем оно того заслуживает. Вчерашняя ночь — операция без наркоза, кошмарный сон в лабиринте чужих душ и откровений. Интегра вспоминает все, что делала она, все, что позволяла делать с собой — и видит лишь беспомощность, невозможность высказаться иначе, словами. — Тебе понадобился целый обряд. Всем вам что-то нужно было, и вы переложили ответственность на меня. Отважно, — фыркает она. «Храм оскверненный и опороченный», и телу ее должно быть таковым, но она не хочет ощущать его таким. Эта их очевидная трусость, желание подчиняться абсурдной оккультной практикой, лишь бы дать выплеснуться наружу всем мелким своим страстишкам — жертва сама должна стянуть с псины поводок. В глубине души Интегра хочет чувствовать себя униженной, хочет быть слабой и оскорбленной, она понимает разумом, что именно такой она и должна быть. Тело ее саднит и болит, но не ее ли учили, что тело — всего лишь плоть? Вот рука ее, но она — пуста без мысли. Интегра двигает ею, потирает ладони, чтобы почувствовать тепло, но чувствует нечто другое, нечто страшное. Словно вместе с близостью от Алукарда ей передалось нечто холодное, нечто потустороннее. «Я никогда не просил у Тебя пощады», — так звенит у нее в голове его голосом. Он молит без слов, он просит у нее пощады. Он умоляет ее о забвении, но она не готова подарить дар столь бесценный так легко. — Они захотят увидеть мое раскаянье, — говорит она спокойно, — они захотят увидеть меня поверженной. Они думают, будто произошедшее между мной и ними имеет значение. — А оно имеет? — Мне было неприятно, — честно отвечает Интегра и не знает, как это описать. Она слишком привыкла иметь дело с монстром, который вывернут для нее наизнанку всеми своими сокровенными мыслями и поступками, который стелет ей под ноги мерзости, которых не совершал, который кается в делах, которые занесло пеплом времени. Так странно, что люди готовы выплеснуться наружу всеми своими грехами лишь в тот момент, когда чувствуют власть, мнимую или реальную. Она по очереди сжимает свои пальцы в кулак, снова чувствуя его форму, питающую его кровь. Ей неприятно, но не более, чем она сделает им. — Пусть они забудут, — говорит она спокойно. — Пусть сэр Айлендз забудет о самом ритуале, пусть не вспомнит даже того, что случилось с леди Пелинор когда-то. Сотрись из его памяти, из памяти сэра Уолша — пусть они помнят лишь твое безумие, лишь припадки, которые лишь Хеллсинги могут усмирять. Алукард с облегчением выдыхает. Он стекает с постели к ее ногам, льнет к ним своей кудлатой головой, целует их, о чем-то ее умоляет. Или благословляет. Как бесконечно сильно их облегчение, думает Интегра, когда кто-то решает все за них. Как это малодушно. И насколько это на пользу ей? Интегра думает: быть может, он посчитает это малодушием. Интегра думает: вот моя рука, она протянута к нему, ладонью вверх, и ладонь эта предлагает силу. — Но моей памятью распорядишься ты, — безжалостно произносит она, прерывая его молитву у собственных ног. — Сделай это, если ты этого хочешь. Сделай прямо сейчас — и уходи. Я запрещаю тебе возвращаться после этого. Интегра смотрит перед собой. Всем своим телом она чувствует его дрожь, его страх, его злобное, бессильное отчаянье. Смотри, говорит она всем телом, я не буду скрывать от тебя своих чувств. Ты разделил их со мной вчера, испил их до дна. Мне больно. И это было моим тебе подношением. Я — Хозяйка, ты — Слуга, им хочется верить в то, что существует подобное разделение между мной и тобой. Но я знаю, я чувствую то, что ты говоришь мне без слов каждый день, каждую ночь — мы одно целое друг для друга, мы что-то большее, и как я давно уже не совсем человек, как я — пропитавшаяся отвращением, пренебрежением к плоти людской… Так и ты — исполнился чего-то нового для себя. Это твое сострадание, эта твоя жертва — я слышу ее. Ты не предложил убить их всех, уничтожить — ты милосерден, вампир, и я чту это с трепетом. Ты не позволишь мне поцеловать твою руку, и лишь поэтому я не делаю этого. Ты смирен пред жалостью моей плоти. Ты от нее бесконечно далек и ты с ней един. И раз уж я — твой Госпожа, то ты — Господин мой. — Мирская суета, — ласково произносит она, перебирая его волосы, — эти их мелкие амбиции. Все унесет водой, все забудется. Как ничтожна людская слава, мой вампир, не так ли? Как легко будет все у них забрать. Все очистить. Вновь одеть их в сияющие латы — и помнить, помнить все до слова, до жеста. Помнить — если ты мне это позволишь. Если ты решишься, ведь моя память — твоя память. До самой моей смерти нас не разъединить отныне. Он отвечает ей без слов: этого не сделает даже смерть, ведь я лягу в могилу вслед за тобой. Они не поймут, не смогут, даже если мы соберем все наши слова — тлен и суета правят ими. Они всего лишь люди. Но я — я становлюсь таким человеком рядом с тобой, моя Госпожа, моя единственная слабость, моя боль. Я… я не знаю. Не хочу и не могу знать. Я… — Решай, — ласково произносит Интегра и смотрит ему в глаза. — Искупительная жертва уже принесена, мой Господин. Печать велит мне принять любое твое слово. Алукард судорожно сжимает ее руку. На тыльных сторонах их ладоней горят огнем Печати. Интегра закрывает глаза.

Печать