Ледяной мир

Мир Медной Обезьяны — Симиа Орихалка — с первого взгляда показался прекрасной серо-голубой жемчужиной посреди космоса. Сержант Грифен тогда, у иллюминатора, едва не пританцовывала: мысль о ледяном мире, похожем на родную Вальхаллу, вызывала у нее прилив воодушевления. Почти как побывать на родине, сказала Мари Маго. Конечно, «почти» — это не побывать на самом деле, но… такой же ледяной мир, как Вальхалла. Такие же честные работяги, как жители Вальхаллы. И такие же орки, от которых надо их защитить. Что может быть лучше? Грифен усмехнулась, вспомнив, как беспечно Мари «выбралась на погоду» — по словам комиссара. И как она поддразнивала комиссара своим «прохладненько, а?» — к тому времени даже самые невнимательные солдаты заметили, что комиссару Каину не по душе мороз. Бывало, скажет этак молодцевато: «пройдем десяток кломов», — а у самого зубы сводит, его бы воля — и одного «клома» не тащился по снегу! Впрочем, к чести комиссара, он был со своим полком и на морозе, и на жаре… И перед озверевшими орками, и перед неживыми, но оттого не менее устрашающими некронами. Что делать теперь, когда на поверхности грохотал орочий гаргант, а в ледяных пещерах просыпались некроны, решали на совещании у полковника Кастин; почему-то никто из солдат не сомневался, что последнее слово останется за комиссаром. А у Грифен и Мари в медпункте было несколько минут, чтобы выпить танны наедине. — Ты как, в настроении? — шепнула Мари. Ее рыжие кудряшки поникли от усталости и пережитого шока, но она снова храбрилась. Будто и не было тех страшных минут подо льдом, когда Мари застыла в ужасе перед некронами… — Жить буду, — Грифен сдержала улыбку, протянула руку и коснулась пальцами щеки Мари. — А ты? — Куда я денусь? С тобой — хоть на некрона с плевком наперевес. Обе засмеялись — тихонько, чтобы не привлечь внимание медикэ. Грифен протянула руки, Мари подсела ближе к ней, запустила ладони под китель. Пальцы у нее были холодные, еще одеревеневшие после рейда по пещерам, и Грифен фыркнула: — Щекотно же. У, руки ледяные! Мари хотела что-то сказать, но Грифен прижалась губами к ее губам. Губы у обеих тоже еще не согрелись, но это было, в сущности, ерундой. И холодные руки — ерундой. Главное, что у них есть эти несколько минут прежде, чем их снова пошлют в бой — может быть, последний в их жизни. Грифен потерла руки и запустила их под гимнастерку Мари. Под одеждой она была такой маленькой. Как воробышек в снегу. Маленькой и беззащитной, даже если держала в руках лазружье… Впрочем, беззащитность эта была только для Грифен. Мари тоже не теряла даром времени. Деловито облизнув пальцы, она расстегнула форменные брюки Грифен. Пальцы ее все еще не согрелись, и Грифен содрогнулась от их прикосновения. А потом содрогнулась еще раз, от удовольствия. Мари успела изучить ее тело настолько, чтобы сразу найти теплый бугорок, обвести его мягким круговым движением — как любила Грифен, и продолжать нежно массировать, заставляя подругу ерзать и вздыхать, кусая губы. Будь у них уверенность, что медикэ не вломится с каким-нибудь лекарством или чертовски нужной процедурой, Грифен сейчас бы сбросила брюки и стонала от наслаждения. Но страх быть застигнутыми в самый неподходящий момент заставил ее заниматься любовью почти полностью одетой и только шептать еле слышно: «Здесь, здесь, милая, да… еще…» Одной рукой Грифен обнимала Мари, прижимая к себе, другой игриво шарила под гимнастеркой, то сжимая небольшие грудки, то дразня кончиками пальцев крепкие молодые соски. Грифен знала, что ключицы и грудь у Мари покрыты мелкими светлыми веснушками. Как солнечными зайчиками — последним поцелуем блеклого вальхалльского солнца. Она очень любила целовать эти веснушки, дразнить их языком, обводить их. Эх, знать бы, что они выживут в грядущем бою! Что у них будет следующий раз, когда они сбросят гимнастерки, и можно ласкать Мари сколько угодно… Ей хотелось высвободить Мари из брюк и прильнуть губами к рыжим, как везде у нее, мелко вьющимся волоскам в паху. Раздвинуть их кончиком языка, трогать чувствительный бутончик, пока Мари не вскрикнет и не задышит часто-часто от возбуждения. Но сейчас у них не было такой возможности, и Грифен ограничилась касаниями пальцев… как и Мари. Все еще холодных, все еще твердых пальцев, будто льдинок, и ласки этих пальцев-льдинок оказались удивительно возбуждающими. Рыжие кудряшки Мари рассыпались по плечу Грифен, щеки раскраснелись, и невозможно было не поцеловать ее в нежную ямочку на щеке. Несколько минут Грифен наслаждалась ее близостью… А потом расслышала шепотки из манипуляционной. Это медикэ перешептывались, и судя по тому, как тихо они хихикали, речь шла далеко не о шприцах и мензурках! Мари среагировала первой. Быстро вскочив, подтянула брюки, схватила лазган и выстрелила поверх голов; послышался звон и треск — должно быть, выстрел попал в какое-то оборудование, недовольные возгласы; один из медикэ высунулся из манипуляционной и раскрыл рот, явно чтобы отчитать дебоширку. Но Мари и слова не дала ему сказать: — Смир-рна! Шагом марш, кру-угом! Не сметь подглядывать. А то на передовую отправишься! Ишь, распустились! Медикэ исчез, и в манипуляционной наступило затишье. Грифен пыталась сдержаться, но не сумела и тихонько захрюкала от смеха, уткнувшись в китель. — Когда-нибудь ты станешь сначала капралом, а потом, глядишь, и полковником, Мари, — сказала она, отсмеявшись. — Стану я точно генералом, — беззаботно откликнулась Мари, — если капрала переживу. *** В системе Симиа Орихалка был введен карантин — сразу же, как только вальхалльцы вместе с обитателями этого малоприятного мирка эвакуировались. Планета подрастеряла в глазах солдат — в глазах Грифен уж точно — свою привлекательность. Да, собственно, после титанических взрывов, устроенных вальхалльцами под руководством капитана Федерера, там мало что и осталось. Из космоса, однако, Симиа Орихалка по-прежнему казалась голубоватой жемчужиной, красивой и хрупкой. Но Мари Маго наблюдала в иллюминатор с улыбкой, будто на Симиа Орихалке произошло что-то приятное; а когда она улыбалась, на ее щеках появлялись ямочки, и Грифен не могла не улыбнуться в ответ.