Выбери, куда плыть

Олегу хотелось, чтобы Сережа взглянул на себя в зеркало. Всего один намек на былое тщеславие, хоть какую-то заботу о собственной внешности для него означал бы, что путь наверх начинается где-то поблизости. На самом деле это могло означать и то, что ничего по сути не изменилось с самой Венеции, где было много зеркал, в которые Сережа очень любил смотреться, пусть и разбил зачем-то одно из них. Конечно, теперь он вел себя иначе, однако нельзя было исключить того, что он притворяется. Подстраивается, чтобы выжить. Олег пропустил в его жизни слишком многое, чтобы знать, какой он теперь настоящий. Ты начинаешь винить себя, мысленно проговорил он. Проговаривать помогало, отделяло пусть неразумные, но взвешенные решения от слабостей. Взвешенное решение затесаться пилотом в группу, нанятую, чтобы похитить террориста Разумовского из Сибири, от слабости обращаться с этим террористом как с несправедливо обвиненным. Плевать, что ты сам не белее него — тоже пришлось проговорить. Это сейчас было не важно. — Итак? — произнес Олег. Сережа отвернулся от зеркала, так и не заглянув в него, встал лицом к Олегу, но голову держал чуть склоненной и в глаза не смотрел. — Я просто… — сказал он. — Прямо при тебе? — Прямо при мне, — ответил Олег. — Уж прости, я не могу оставить тебя одного. — Я понимаю, — тихо сказал Сережа. Да что ты понимаешь, черт бы тебя побрал. — Конечно, вряд ли ты утопишься в ванне, — раздраженно бросил Олег. — Тут даже слив нечем заткнуть. Сразу же он скривился — сказал не подумав, поддавшись сиюминутной злости. Не стоило давать Сереже идеи. Сережа повел плечом, отчего ему на грудь упала прядь сальных, темных от грязи волос. — Полотенцем можно, — сказал он. — Еще можно удушиться шлангом для душа. Или голову разбить о раковину. Олег молча сложил чистую одежду на одну из полок пустующего шкафа в углу ванной, на полку повыше кинул полотенце. Продумывать Сережино спасение было не так тяжело, как готовиться держать его взаперти, возможно, долго, не один месяц — год? Он чувствовал себя глупо, запасаясь чуть ли не в промышленных масштабах крупами и консервами, еще глупее, когда покупал одежду: белые и серые футболки, домашние штаны, трусы и носки, черт, теплые носки и кофты, потому что в каменном здании было прохладно в любое время года, особенно ночью, а он собирался вытащить Сережу не для того, чтобы тот потом загнулся от воспаления легких. Однозначного ответа на вопрос «для чего?» не существовало, хотя Олег нашелся бы, что предложить тому, кто решится его задать. Скорее всего, пулю в лоб, ведь если бы такой вопрос действительно прозвучал вслух, это означало бы только то, что их раскрыли. По меньшей мере с этим все было просто и понятно. — Ты же оставляешь меня в той комнате, — сказал Сережа. — Я мог бы выброситься из окна. — Там камеры. — Я знаю. Ты не успел бы добежать. — Перестань. — Прости, — Сережа опустил голову еще ниже. — Я только хотел сказать, что думал об этом. И решил этого не делать, так что можешь не волноваться. — Ты сегодня решишь одно, завтра другое, — ответил Олег, и опять прежде, чем успел подумать. — Потом, тебе свойственно врать. Вот этим Сережа был опаснее всего. Не безрассудством, не физической силой, не умением обращаться с оружием, а способностью затянуть его в разговор даже сейчас, заставить реагировать и показывать эмоции. Поначалу Олег собирался вовсе ему не отвечать, отвести хотя бы неделю на то, чтобы понаблюдать за ним и разобраться в ситуации, — к тому же не хотел сразу показывать, что стало с голосом, — но это оказалось невыносимо. Сережа плакал, чего Олег раньше почти никогда не видел, без конца извинялся и утверждал, что практически все время в Венеции был не в себе, и Олег ему верил, иначе не стал бы спасать. Со своим молчанием он продержался ровно сутки, и, когда он заговорил, пусть кратко и поначалу очень грубо, истерики прекратились и открылась непознанная земля, на которой Олег не знал, как себя вести. — Я не вру, — сказал Сережа. Словно в задачке: один из Сереж всегда говорит правду, а другой всегда лжет. Определи, какой из них перед тобой, задав всего три вопроса. И подумай хорошенько, ошибка может стоить тебе жизни. С решением этой задачки Олег опоздал, слишком уж много времени ушло на то, чтобы узнать о ее правилах. Теперь, до тех пор, пока зыбкая надежда на Сережину адекватность не окрепнет, он собирался устанавливать правила только сам. — Раздевайся, — сказал он. — Не тяни. — Ты куда-то торопишься? — И не заигрывай со мной. — Я не… — Сережа сглотнул. — В смысле, я серьезно. Я имел в виду, может, у тебя какие-то дела. Олег почти усмехнулся, но вовремя себя одернул. Он даже не стал бы предполагать, какие такие дела могли у него возникнуть теперь, когда его плохо слушалась рабочая рука, когда он уставал в три, а то и в четыре раза быстрее, чем раньше, когда официально он вообще считался мертвым. — Я не уйду, — сказал он. — И мы не можем торчать тут до бесконечности. — Знаю, — Сережа потеребил ворот оранжевого комбинезона. — Звучит по-дурацки, но мне правда неловко, хотя ты меня тысячу раз видел голым. Впрочем, это было давно. Олег отвечать не стал. Он отошел от шкафа к двери, встал там, прислонившись спиной к косяку, давая Сереже больше пространства. Ванная комната была немаленькая, несовременная, с широким прямоугольным окном у самого потолка, в которое можно было бы увидеть верхушки окружающих дом деревьев, если бы на улице не стояла глубокая ночь. — Помнишь нашу душевую в детдоме? — спросил Сережа. — Эта ужасная желтая плитка. Как будто была когда-то белая, а от времени пожелтела. А может, так оно и было? И разводы на стенах. Закрашенные окна. Почему, вообще, такие огромные окна были в душевой? — Может, это не всегда была душевая. — И вода вечно едва теплая. — Здесь тоже некоторые проблемы с водой. — В глуши всегда так, — Сережа буквально на секунду вскинул на Олега взгляд, но тут же снова уставился себе под ноги. — Не беспокойся, я не знаю, где мы. Просто и так ясно, что мы где-то в глуши. Но ты мне скажешь точнее? Когда будет можно? — Се… — и опять Олегу пришлось себя одернуть. — Посмотрим. — Я тебе тоже скажу. В смысле, почему я сделал то, что сделал, как это выглядело в моей голове. Не буду оправдываться, просто расскажу все по порядку. Хотя прозвучит, наверное, бредово, и некоторые моменты я не помню... Еще про то, что было в Сибири. Когда будет можно. Когда ты скажешь. Олег промолчал. Сережа расстегнул верхнюю кнопку комбинезона, но потом его рука застыла в воздухе, кисть согнулась и повисла, будто мышцы запястья ее не держали. Ногти сильно отросли и на нескольких пальцах обломались, но подходить к Сереже с ножницами Олег бы пока не рискнул. — Я очень перед тобой виноват, — тихо сказал Сережа. — Я сделаю все, что ты захочешь. Кровь бросилась Олегу в голову от злости на эту жалкую попытку манипуляции. То ли Сережа действительно решился на самоубийство, то ли собирался, ускользнув из-под надзора, разжиться в ванной каким-нибудь оружием и пристукнуть самого Олега, то ли нацелился просто сбежать через окно. Олег пока слишком плохо понимал его состояние, чтобы выбрать наиболее вероятную версию. Напрашивался, конечно, и еще один вариант. Возможно, это все-таки был тот Сережа, который говорит правду. — Я не уйду, — повторил Олег. — И ты не заставишь меня чувствовать себя виноватым. Мне стыдиться нечего. Если бы я хотел зачем-то посмотреть на тебя без одежды, я мог бы тебя раздеть, пока ты валялся в отключке. — Да, — сказал Сережа, — хорошо, — и расстегнул еще одну кнопку. Олег машинально посчитал — кнопок было пять. Справа ткань упала на сторону, открыв обтянутую бледной кожей острую ключицу и часть груди, но всего на секунду, а затем рука молниеносно подхватила комбинезон и собрала его у самой шеи. Жест был настолько быстрым и естественным, что Олег вдруг засомневался во всем, о чем думал до этого. Выбравшись из больницы, он тут же принялся наводить справки — изначально план был рассчитан на то, что Сережу придется вызволять из итальянской тюрьмы. В Италии его держали в одиночке, не давали общаться с другими заключенными, считали сумасшедшим и боялись. Если кто-то его насиловал, то раньше, в российском СИЗО, но тогда это стало бы понятно, наверное, еще в Венеции. Или что-то произошло после, в Сибири. О Сибири Олег пока слышал только то, что там поработали ирландские террористы, которые взяли в заложники Августа Хольта, главу «Хольт Интернешнл», украли какие-то его разработки и собирались начать третью мировую войну. Это звучало настолько безумно, что само по себе могло оказаться правдой, хотя концы с концами все-таки не сходились. — Знаешь, ты мне один раз приснился в тюрьме, — сказал Сережа, будто услышав, о чем он думает. — Ну, в Италии. Меня там накачивали какими-то транками, поэтому мне обычно ничего не снилось, и в тот раз это тоже, скорее всего, был не сон, просто мысли в голове крутились, и я как бы выпал вместе с ними из реальности, что ли. Но, в общем, мне привиделось, будто у меня есть наша с тобой фотография. Из тех времен, когда ты еще не ушел в армию, когда мы были на первом курсе. По-моему, такой фотографии не существует на самом деле. А мне казалось, что я ее прямо в руках держу, а на ней все прекрасно, солнце светит, и ты жив, и никаких чудовищ в голове у меня нет. Очень грустно было, но и хорошо тоже. Не знаю, как запомнил это. Я ничего не запоминал из-за уколов, все дни слились в один. Но про фотку помню даже, что посмеялся тогда. Потому что откуда бы она там взялась, если и была вообще… — Я не помню такой, — сказал Олег, стараясь говорить бесстрастно. — Помню, где мы с тобой и Марго. — Эту я тоже помню. А Марго… — Я не знаю, Се… Я не знаю. Ее никто не забирал, насколько мне известно. Думаю, она просто улетела. Сережа поднял левую руку, коснулся ей третьей кнопки, но правой при этом лишь крепче сжал ткань возле шеи. Да, может быть, он говорил правду. Может быть, он просто не мог. Может быть, когда у тебя отобрали все остальное, то, что на тебе надето, превращается из иллюзорного в настоящий щит. Ты снова это делаешь, заставил себя проговорить Олег. Снова ты будто бы не прав, а Разумовский — выше любых обвинений. Он должен так или иначе начать тебе доверять. Только Олег не считал, что правильно учить человека плавать, просто бросая его в воду. Его самого отец когда-то научил плавать именно так, и отца он теперь едва помнил, а вот чувство близкой смерти в темной и мутной глубине осталось с ним навеки. Хочешь, чтобы тебе доверяли, покажи, как это работает, и забудь пока о том, кто прав, а кто нет. — Ладно, я не буду смотреть, — сказал он и действительно отвернулся и уперся взглядом в дверь. — Раздевайся и залезай в ванну. Там занавеска, скажешь мне, когда можно поворачиваться обратно. Сережа не сказал спасибо, вообще ничего не сказал. Олег с усилием расслабил плечи, стоял ровно, размеренно дышал и смотрел на трещину, которая прорезала глянцевую белизну двери. Ему было страшно. Пистолет лежал у него в кармане, он не пытался это скрывать, но не знал, обратил ли Сережа внимание, а если обратил, то что подумал. Тишина становилась гнетущей, душной, долгой, хотя на самом деле прошло, наверное, не больше минуты, прежде чем кнопки щелкнули еще трижды и тяжело прошуршала жесткая от въевшейся грязи ткань. Олег на секунду прикрыл глаза. Что-то стукнуло несколько раз. Ботинки. Слабый неприятный скрежет. Обломанные ногти о край ванны. Очень тихий стон, не стон даже, какой-то вздох, шевеление в груди. Наконец шелест занавески. Олег не смотрел до тех пор, пока Сережа не позвал его, а когда услышал свое имя, то повернулся медленно, чувствуя, как тянет от напряжения в ногах. — Левый кран горячая, — сказал он. — Там буквы стерлись. Но, правда, она не очень горячая тут. Сережин силуэт, едва угадываемый за плотной занавеской, наклонился, и через пару мгновений из большой круглой лейки душа сверху полилась вода. Сережа от неожиданности издал возглас, убавил напор, потом прибавил снова. Олег молчал. Он то и дело открывал рот, собираясь сказать, что переключатель на кран посередине, что в синей бутылке шампунь, что мочалка новая, но каждый раз понимал, что это все и так очевидно, а его намерение ограничить заботу самым необходимым и не проявлять лишнего участия становится шатким. Он дошел даже до мысли о том, что мог бы нагреть для Сережи несколько кастрюль и сделать по-настоящему горячую ванну. Зеркало совсем не запотевало, и Олег время от времени кидал туда взгляды и смотрел на свое лицо, как смотрел, подолгу, в больнице после того, как начал вставать. Изучал лицо дурака, которого можно обвести вокруг пальца с помощью милой улыбки и нескольких взмахов ресниц, словно в бульварном романчике. Те вещи, которые он вспоминал, обдумывал задним числом, и те подробности, которые он узнал позже, заставили его сильно переосмыслить произошедшее в Венеции, но лицо дурака при этом осталось на месте. Ведь кем он был, если не дураком, раз не только простил — простить безумца было несложно, — но и оставался рядом? Задумавшись, Олег не сразу услышал, что вода перестала шуметь, и совсем забыл о том, что надо отвернуться. Точнее, он ожидал, что Сережа предупредит его, но занавеска отдернулась внезапно, и зеркало равнодушно отразило Сережино тощее, покрытое желтеющими синяками тело. После СИЗО он не был таким худым. Не был таким… жалким. Мокрые волосы облепили лицо и шею, усугубляя сходство с чем-то покалеченным и едва живым, всплывшим с речного дна. Грудь вздымалась, заставляя четче проступать выпирающие из-под кожи ребра. Впалый живот дрогнул, рука потянулась прикрыть съежившийся член, но не прикрыла, остановилась в нескольких сантиметрах. Судорожно напряглись бедра. Кожа покрывалась мурашками. Давно пора было отвести взгляд, а Олег все не мог этого сделать. — Олег, — произнес Сережа. Только тогда он отмер и развернулся к шкафу. Спросил: — Полотенце? Не дожидаясь ответа, он сделал шаг в сторону ванны и протянул руку с полотенцем вбок, старательно глядя только себе под ноги. — Я не достану так, — сказал Сережа. — Подожди, я вылезу сейчас. Сережа мог стукнуть его бутылкой шампуня — она была большая, тяжелая, если знаешь, куда бить, и не сдерживаешь силу, оружие не хуже какой-нибудь статуэтки. Мог брызнуть этим же шампунем ему в глаза. Набросить ему на голову занавеску. А до этого просто усыплял бдительность. Олег сознавал, что ему самому придется учиться доверию, каким-то образом не забывая при этом и об осторожности. Он сделал еще шаг, и еще, и рука с полотенцем ткнулась Сереже в живот. — Спасибо, — сказал Сережа. — Я… Ты можешь смотреть, если хочешь. Это было глупо. Ты правда меня много раз видел. Просто случилось столько всего, что это как будто не ты. И не я. Мы как будто совсем другие. Олег ничего на это не ответил и снова отошел, подождал, ориентируясь на звук, пока Сережа вылезет из ванны и вытрется, потом опять приблизился, чтобы забрать полотенце и сунуть ему в руки стопку чистой одежды. Он не знал, куда спрятать взгляд, чтобы не смотреть на его член и мошонку, на светлые волосы в паху, которые, высохнув, закудрявились и оттого выглядели каким-то неуместным напоминанием о жизненной силе. Сережины ноги тоже облепили синяки, и на большом пальце левой ноготь был совсем черным. Олег носком ботинка отодвинул к стене так и валяющийся на полу оранжевый комбинезон. Надо будет попозже вынести его на улицу и сжечь. — Я принесу тебе новый матрас, — сказал он, пока Сережа одевался. — Потолще. И новое одеяло. Я бы положил тебя в обычную комнату, рано или поздно я это, наверное, сделаю, но пойми меня правильно… — Я понимаю. Ты меня всего несколько дней знаешь. — Нет, — Олег упрямо покачал головой. — И ты не прав. Мы совсем не другие. Если бы не было всего того, что… Впрочем, может, тебе легче так думать. — Мне казалось, тебе будет легче так думать. — Не будет. Есть вещи, которые я не хочу забывать. Он намеренно сказал это так, не уточняя, чтобы дистанция, которая и без того сегодня достаточно сократилась, не сокращалась еще больше. Сережа опустил взгляд почти сразу же, как только Олег посмотрел ему в лицо. Мокрые волосы уже напитали влагой футболку, и та облепила костлявые плечи. Двигаясь медленно, Олег ступил чуть ближе и почувствовал обезличенный, свежий запах шампуня. — Голову замотай, — сухо произнес он, вновь протягивая полотенце. — Капает же с волос. Вытри сначала как следует. Сережа начал засыпать еще до того, как Олег притащил ему обещанные одеяло и матрас. Наверное, это было хорошо, что-то изменилось — в предыдущие дни он спал мало, в основном валялся, глядя в потолок, и иногда ходил по комнате из угла в угол. Олег не рискнул помогать ему перелечь, напомнил себе про дистанцию, дождался, пока он сам сонно перевалится на новое место, а потом забрал старую лежанку и ушел, тихо заперев за собой дверь, опасливо лелея надежду на то, что, может быть, понадобится не так много времени, как он думал. Он не находил ничего приятного в чувстве контроля. Ему не нравилось держать Сережу под замком, следить за ним через камеры и под конвоем водить его в душ. Ему не нравилось, что Сережа как будто готов ему этот контроль добровольно вручить. Особенно ему не нравилось, как быстро тускнеют воспоминания о Сережином предательстве — пусть виновата болезнь, но где гарантия, что болезнь не вернется? Посидев немного за монитором и убедившись, что Сережа действительно спит, Олег тоже быстро ополоснулся в душе. Думал о том, что стоит разморозить мяса и сварить нормальный суп. О том, что Сережины волосы лучше будет в какой-то момент состричь. О том, что надо заранее прикинуть, куда и как они переберутся, если… если вдруг придется это сделать. Однако мысли его все возвращались и возвращались к одному моменту, который он вспомнил, когда Сережа сказал про душевую. Мыться их тогда водили сменами, по несколько человек, кажется, по пять или шесть, но был день, в который они с Сережей почему-то оказались там вдвоем. Может, все уже ушли или, наоборот, замешкались в раздевалке. Сережа тогда пронес в душевую перочинный нож. Бог знает, зачем он это сделал, наверное, без какой-то определенной цели. Но ни одной возможности испортить детдомовское имущество он в те годы не упускал. И вот, едва они остались одни, он бросился к окну, действительно закрашенному грязно-белой, противного вида краской, крикнул Олегу, чтобы он постоял на стреме, и принялся с мерзким скрипом что-то в этой краске вырезать. Олег сейчас уже не помнил, что это было — кто-то там дура или мудак, — зато хорошо помнил, что на стреме он не стоял, а пялился на Сережины голые ягодицы, еще мокрые после душа, покрытые мурашками, подтянутые, но тощие, маленькие, совсем не соблазнительные, кажется, однако по-стыдному трогательные. Как подумал это, помнил, и что трогательные, и что стыдно, и что эта мысль совершенно не похожа на все, вообще все мысли, которые приходили ему в голову раньше. И как Сережа обернулся, вырезав свое оскорбление, и не стал возмущаться, что Олег не следит за входом в душевую, а просто улыбнулся и опустил взгляд. Олег очень хотел — и очень боялся хотеть, — чтобы он снова опускал взгляд, только улыбаясь.