Летние шорты и мороженое из туманного цветка

Когда Син Цю выходит из кабинета главы издательства, я готов поклясться, что мои нервы искрят от напряжения. Сгребаю его в охапку и волочу за собой вниз по лестнице так, что он едва перебирает ногами. — Чун, — он крепче сжимает мою руку. — Чун Юнь, немедленно остановись! — Хочу как можно скорее уйти из этого проклятого места, — отвечаю я, с облегчением перешагивая последнюю ступеньку. — Ты видел, как он смотрел на тебя? — Кто? — Син Цю выкручивает руку и шлепает меня по предплечью. — Глава издания — этот наглый старикашка! Он, чёрт возьми, облизал тебя глазами с ног до головы! — я обессилено падаю на ближайшую скамейку и Син Цю садится рядом, укладывая ладонь на моё плечо. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что его гораздо сильнее интересовали твои шорты, а не рукопись, — я сбрасываю его руку и достаю мороженое из-за пазухи. Кажется, ещё секунда — и от ярости меня просто разорвёт. Я давно не чувствовал себя таким беспомощным. — Хочешь сказать, что я никудышный писатель? — он усмехается и откидывается на лавочку, прикрывая глаза, — Знаешь, ты последний, от кого мне хотелось бы это услышать. — Что? — я моргаю, замерев с деревянной палочкой в пальцах. — Как кто-то может поверить в мой талант, если этого не делает самый родной человек? — янтарные глаза блестят, ресницы слиплись из-за выступивших слёз. — Подожди, всё не так! — я беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть в глаза, — Я совсем не это хотел сказать! Крупная капля срывается с тёмных ресниц и падает на мою руку. Сердце сжимается. Я чувствую, как собственные глаза начинает предательски жечь. — Ты самый умный, самый красноречивый и самый талантливый молодой человек, из всех, кого я знаю! И мне очень-очень хотелось бы, чтобы этот талант оценили по достоинству, а не потому что ты такой чертовски красивый, что взгляд не оторвать. Мы смотрим друг на друга, ничего не говорим и почти не дышим. Син Цю закрывает глаза и растягивается в улыбке. Я почти физически ощущаю, как с собственных плеч сходит снежная лавина. — Твоё мороженое измазало мне лицо, — смеётся он, и голубоватый кусочек льда, будто дразня писателя, срывается с деревянной палочки вниз, растекаясь по его обнаженному бедру, едва-едва прикрытому короткими шортами. — Ох, — многозначительно выдыхаю я, не силясь оторвать взгляд от блестящей кожи. — Оно всегда тает, если я немного отвлекусь… — Убери это, — бросает Син Цю, и я, как никто, знаю, что значит этот приказной тон. И вот он я — сползаю на асфальт и устраиваюсь у его ног, широко и размашисто скользя языком по молочно-белой коже, слизывая сладковатую липкую влагу. Писатель вздрагивает и запускает пальцы в мои волосы, оттягивая их назад. — В чём дело? — я бросаю на него взгляд из-под опущенных ресниц. — С ума сошёл? Если кто-то увидит? — Очень надеюсь, что из широкого окна издательства открывается отличный вид на эту лавочку, — я касаюсь губами его колена. — Я бы предпочёл, чтобы этот мерзавец своими глазами увидел, в каких мы отношениях. — Ты сумасшедший, — смеётся Син Цю, откидываясь на раскрытые ладони. — Хочешь, чтобы я поднялся выше? — притираясь щекой о внутреннюю сторону его бедра, спрашиваю я. — Не здесь, — кончики его пальцев мягко скользят по моей щеке. — Ты же носишь чайник в рюкзаке, правда, мой дражайший экзорцист?

***

— Ты, — роняю его на кровать и задираю сюртук вместе с рубашкой, прижимаясь губами к груди, — потрясающий. Син Цю прогибается в спине и стонет, и — святой Архонт — это самое невероятное, что я видел в своей жизни. Его нежная кожа, его головокружительный запах и эти звуки, которые срываются с его губ, — всё это сводит меня с ума. — Знаешь, я ненавижу количество пуговиц на этой рубашке, — фыркаю ему в живот, терзая петли. Он приподнимается и позволяет высвободить себя из одежды. Сюртук и белоснежная рубашка безвольным комом летят с кровати, шорты и белье следуют за ними. — Я собираюсь оставить твои сапожки, — скольжу вверх по его бёдрам и сжимаю пальцы на талии. — В самом деле? — он сводит брови на переносице. — В самом деле, — я улыбаюсь ему и касаюсь губами подбородка. — Они смотрятся так мило на твоём обнажённом теле. Он вздыхает и обнимает меня за шею, прижимая к себе. Губы мягко накрывают мои, принося с собой вкус мяты. Поцелуи Син Цю всегда такие нежные, что моё сердце невольно сбивается с ритма. — Поворачивайся, — шепчу ему в губы. — Чун, — он крепче жмётся ко мне, обхватывая ногами поясницу. — Повернись, Син Цю. Он что-то бормочет и неловко перекатывается на живот, приподнимая ягодицы. Хватаю его за бедра и раздвигаю их шире, еле сдерживаясь от того, чтобы не наброситься на него прямо сейчас. Мы оба знаем, как он любит ласки языком, но делать вид, что это не так, любит ещё больше. — Это… — он выгибается, открываясь для меня. — Смущает. — Не должно после стольких месяцев, — я мягко мажу языком меж его ягодиц, и он хрипло скулит, скручивая мой желудок в тугой узел. Я уже и не помню, как всё закрутилось. Путешественник пригласил нас в Мондштадт, чтобы выпить местного вина, а потом мы вдруг — на полу, переплетясь руками и ногами, целуемся так, что не хватает воздуха, и пальцы Син Цю путаются в моих волосах, а мои — бессовестно шарят под его бельём, жадно сжимаясь в кулак. После этого мы несколько дней не разговаривали, пока снова не набросились друг на друга в одном из узких переулков Гавани Ли Юэ. И вот они мы — уже больше года снимаем стресс очень необычным, но крайне приятным способом. — Ты пахнешь душистым мылом, маленький бессовестный писатель, — касаясь губами его бедра, шепчу я. — Знал, что после подписания контракта затащишь меня в постель? — Ты обязан был поздравить меня, — Син Цю смотрит на меня из-за плеча. — А если бы рукопись не приняли? — вожу пальцами по колечку мышц, раздразнивая его. — Тогда… — он зажмуривается и вздыхает, когда мой палец скользит внутрь. — Тогда подбодрить. — Какой умный молодой человек, — проталкиваю палец на две фаланги и прокручиваю его, вырывая из хрупкой груди тихий стон. — Такой ясный ум, должно быть, помнит, где у нас хранится миндальное масло? — В уборной, — прогибаясь в спине, отзывается Син Цю. — Вторая полка сверху. — Сейчас вернусь, — отвечаю я, но цепкие пальцы кольцом сжимаются вокруг моего запястья. — Не смей говорить, что оставишь меня одного, — шипит он, сжимая челюсть. — Я быстро, — мягко перехватываю его руку и притягиваю к ягодицам. — Ты знаешь, что делать. Син Цю недовольно вздыхает и отворачивается. Я растягиваюсь в улыбке и шагаю к двери, но не могу удержаться от того, чтобы не бросить на него короткий взгляд из-за плеча. Личико раскраснелось, сапфировая челка сбилась, ресницы трепещут, ножки в белых сапогах подрагивают от удовольствия, а тонкие ловкие пальцы движутся внутри — впрочем довольно умело, и я не могу отделаться от мысли, что это не первый раз, когда он растягивает себя сам. Возбужденный мозг складывает пазл довольно быстро. — Эй, писатель, — я облокачиваюсь плечом на дверной косяк. — Все те разы, когда ты посылал меня за шелковицей, были, потому что ты в самом деле в ней нуждался? — Ах? — Син Цю открывает глаза и довольно улыбается, — Может быть, не всегда. — Покажи мне больше, — отвечаю я и стягиваю куртку через голову. — Больше? — он ведёт ягодицами и разводит пальцы на манер ножниц. — Вот так? Святые Архонты, у меня сбивается дыхание. Приоткрыв рот, наблюдаю за тем, как тонкие пальцы Син Цю исчезают внутри, и едва сдерживаюсь от того, чтобы не скользнуть рукой в портки. — Твоя дырочка чертовски милая, — облизываю губы, и он улыбается в ответ. — Видимо, не настолько милая, чтобы ты воспользовался ей, а? — он добавляет третий палец, и тихо вздыхает, насаживаясь на него. — Мне и вправду нужно спуститься за маслом, — произношу я, не в силах оторвать взгляд от этой потрясающей картины. — В бездну твоё масло, — он падает на спину и раздвигает колени. — Иди и возьми меня, ты — бессовестный жестокий псевдоэкзорцист. Растягиваюсь в улыбке и качаю головой. Син Цю тяжело вздыхает и отмахивается от меня, возвращая пальцы на место. — Я не прощу себя, если сделаю тебе больно. С тяжёлым сердцем отступаю назад и, перепрыгивая через ступеньки, мчусь в уборную. Влетаю внутрь, хватаю стеклянный фиал, но замираю в дверях, впиваясь взглядом в своё отражение. Когда мы успели так повзрослеть? Совсем недавно Син Цю пытался накормить меня заоблачным перчиком, а теперь ждёт меня в нашей постели, и говоря откровенно, я не совсем понимаю, почему я всё ещё стою здесь и размышляю о скоротечности жизни вместо того, чтобы вколачиваться в это потрясающее отзывчивое тело. — Думаю, ты и без меня неплохо справляешься, — смеюсь я, попутно стягивая портки вместе с бельём и шагая к кровати. — Иногда ты такая чертова ледышка, Чун Юнь, — он скрещивает лодыжки за моей спиной, как только я опускаюсь на колени перед кроватью. — Но ты ведь знаешь, что нужно сделать, чтобы растопить меня, а? Масло льётся меж его ягодиц и капает на белоснежное белье, наполняя комнату сладким запахом миндаля. Син Цю кривит личико и ёрзает подо мной, нетерпеливо двигая бёдрами, и мой мозг плавится, заставляя забыть о последних остатках самоконтроля, когда я делаю первый неспешный толчок. Задираю майку и сжимаю её в зубах, загипнотизированно наблюдая за тем, как я исчезаю в нём. Толчок. Второй. Третий. — Почему ты так смотришь? — Син Цю вскидывает руки и заводит их за головой, демонстрируя раскрасневшиеся соски. Крепче закусываю майку между зубами и продолжаю двигаться. Как кто-то может быть настолько совершенным? Каждый сантиметр, каждая клеточка его тела так хороша, что я хотел бы остаться внутри навечно. — Обними меня, — он тянет ко мне руки, и я так сильно ненавижу свои перчатки за этот барьер между нами, но оторваться от Син Цю даже на мгновение кажется сущей пыткой. Прижимаю его к себе и успокаивающе глажу по пояснице, когда вхожу особенно глубоко, и он скулит — святые Архонты — скулит прямо мне в ухо, мешает моё имя с ругательствами, и это всегда так приятно, потому что развязать ему язык может только близость — наша близость. Отпускаю майку и накрываю его губы своими. Целую жадно и требовательно, проталкиваю язык внутрь, наклоняю голову. Син Цю стонет мне в рот, и я чувствую, что грань где-то близко — где-то очень-очень близко, — там, где он умоляет меня двигаться сильнее, быстрее и жёстче, и я готов никогда не останавливаться, лишь бы ему было хорошо. — Я так сильно хочу тебя, — шепчу зачем-то в губы; он улыбается и снова целует меня, обхватывая лицо ладонями, касаясь губами всего, до чего сможет дотянуться, мешая нежные поцелуи с хриплыми вздохами каждый раз, когда я толкаюсь, выбивая остаток воздуха из его лёгких. — Не могу, — хрипит Син Цю. — Не могу. Я сейчас, — он падает спиной на кровать и тянется к своему паху, скользит тонкими пальчиками по основанию, размазывая жемчужную жидкость, пока я жадно впиваюсь взглядом в его руку, ласкающего себя самого. Син Цю всегда был таким. Всегда заводился с полуоборота и всегда умел завести меня. Забавно знать, что окружающие считают его ангелом во плоти в то время, как его губы каждый вечер выстанывают моё имя. Приятно понимать, что я единственный, кто знает его настоящего. — Не хочу, чтобы кто-то ещё видел тебя таким, — накрываю его ладонь сверху, крепче сжимая кулак. — Клянусь, никогда, — выдыхает он. — Никто и никогда. — Никто и никогда? — быстрее двигаю рукой, чувствуя, как он сжимается на мне, как перебирает пальцами, как отчаянно жаждет дойти до конца. — Нет-нет, — зажмуривается Син Цю. — Нет. Жемчужная жидкость заливает напряжённый живот, ноги сжимаются за моей поясницей, не позволяя двигаться, и я следую за ним, дрожа. Выскальзываю и, улыбаясь, скольжу пальцами от живота к ягодицам. Син Цю кривит гримасу. — Ты выглядишь так мило, — замолкаю, переводя дыхание, — перемазанный этим. Пальцы входят внутрь с пошлым хлюпающим звуком, и я наслаждаюсь краской, растекающейся от кончика носа Син Цю до самых ушей. Смущение всегда накатывает на него волной после нашей близости. Я слишком слаб, чтобы не воспользоваться этим. — О. Да пальцы просто тонут, — смеюсь, посматривая на него из-под опущенных ресниц. — Ты так мастерски себя растянул. — Прекрати, — Син Цю прикрывает лицо предплечьем, когда жидкость вытекает из него, пачкая бёдра. — Я и вправду не собирался пачкать тебя, но твои ножки обхватили меня так сильно, что я едва мог дышать, — касаюсь губами колена и спускаюсь поцелуями вниз к сапожку. — Хватит уже, Чун Юнь! — Син Цю встаёт на ноги, чуть пошатываясь, и бросает на свой перепачканный живот недовольный взгляд. — Ты ужасный человек. — Всего один оргазм от единственного до ужасного, — я падаю на кровать и лениво потягиваюсь, не без удовольствия наблюдая за тем, как он крутится по комнате в поисках салфеток. — Какая жалость. Мне стоило помучить тебя чуть дольше. — Я был не в себе, — он прячет взгляд и взмахивает сбившейся сапфировой челкой. — О, нет-нет-нет. Даже не надейся откреститься от своих слов, — поднимаюсь на ноги и притягиваю его за талию к себе, зарываясь носом в волосы и вдыхая знакомый аромат шелковицы. — Может, махнем в Мондштадт и обручимся? — Что? — Син Цю вздрагивает от моих слов, как от пощёчины. — Что? Тогда ты больше не сможешь говорить мне, что был не в себе, когда обещал мне вечность, — я прижимаю его ближе к себе, — Мондштадт — город свободы, к тому же… — Нет, я имею в виду не это! — он стряхивает мои руки с себя и хватает простыню с кровати, заворачиваясь в неё, — Син Цю всегда делает так, когда злится, и я, мягко говоря, чувствую себя неловко, стоя перед ним в одной майке и перчатках. Мы смотрим друг на друга. Он глубоко вздыхает и прикладывает ладонь ко лбу. — Ты и вправду делаешь мне предложение вот так? Без кольца, стоя полуголым посреди спальни? Ты издеваешься надо мной, Чун Юнь? — Ты бы хотел… — Да, святые Архонты, конечно, я бы хотел получить кольцо на дне бокала с шампанским! Или чтобы ты опустился на одно колено, пока все наши друзья бы плакали от счастья, выстроившись в круг! Что угодно лучше того, что ты сделал сейчас! Я замираю. Сердце колотится в груди, как сумасшедшее. Делаю к нему шаг и сгребаю в охапку. Син Цю вырывается, но я не отпускаю его. — Просто я и подумать не мог, что ты согласишься. Глаза предательски жжёт. Син Цю всхлипывает и обнимает меня в ответ. Мы стоим так какое-то время — в абсолютной тишине, нарушаемой лишь нашим тихим дыханием. — Ты же дашь мне второй шанс, правда? — беру его лицо в ладони и заглядываю в глаза. — Только если обручальные кольца будут стоить не меньше миллиона моры, — он поджимает губы, но янтарные глаза весело блестят. — Для тебя — хоть все богатства Тейвата. Я роняю его на кровать. Думаю, мы оба готовы ко второму раунду. The End.