Все хорошо

– ...и никаких оправданий! Голос Не Хуайсана был пронзителен и резок, но в сложившихся обстоятельствах Не Минцзюэ совершенно не готов был возражать. В конце концов, все эти крики, пронзительные или нет, были свидетельством того, что Не Хуайсан искренне беспокоится о нем, – как правило, Не Минцзюэ приходилось прилагать немало усилий, чтобы не сомневаться в этом. Его младший брат был беспечен и полностью поглощен собой; много лет назад, когда Не Хуайсан был еще ребенком, Не Минцзюэ поклялся сделать все, чтобы позволить ему быть именно таким. Поэтому, даже если поведение Не Хуайсана, как это часто случалось, раздражало его или беспокоило, даже если сердце его сжималось при мысли о том, что может произойти, когда его не станет и некому будет позаботиться о брате, ему все равно было безмерно приятно видеть, что тот растет счастливым. Так что за беда, если это и означало взять на себя лишнее бремя, означало скрывать свои трудности, изображая непоколебимого старшего брата, которого видел в нем Не Хуайсан? Что с того, что жалобы брата были порой словно шипы, вонзающиеся в его сердце, зудящие под кожей, заставляющие спрашивать себя: «Он в самом деле так обо мне думает?» и «Возможно, на сей раз я зашел слишком далеко? Может быть, теперь он меня ненавидит?» и прочее в том же духе? Не Хуайсан снова кричал на него, резким, до боли пронзительным голосом, но Не Минцзюэ приятно было для разнообразия слышать, как брат переживает за него, а не из-за него. Как бы там ни было, его собственный голос, вероятно, был столь же пронзителен, когда это был отец, который… Все не так уж плохо, напомнил он себе. Он ощущал присутствие Бася, так же отчетливо, как и всегда, их связь не была нарушена. Все выглядело плохо только со стороны. Со стороны это выглядело… очень плохо. Не Минцзюэ попытался улыбнуться Не Хуайсану, но почему-то от этого стало только хуже: глаза Не Хуайсана тут же наполнились слезами, а лицо омрачилось еще больше. – Я серьезно, дагэ! Очень серьезно. Я обо всем позабочусь, тебе вообще ни о чем не нужно беспокоиться – на этот раз – по-настоящему! – а ты останешься здесь, пока целители не скажут, что тебе лучше. Не Минцзюэ послушно кивнул. Не Хуайсан разрыдался и выбежал из комнаты, не дав Не Минцзюэ даже попытаться обнять себя. Проводив глазами убегающего брата, Не Минцзюэ вздохнул и перевел взгляд на своего (обычно) безупречного старшего адепта, стоявшего на страже в углу комнаты, и попытался взглядом спросить, что, во имя всех богов, он делает не так, но глаза Не Цзунхуэя были красны, словно от сильного приступа весенней лихорадки, и он даже не смотрел на него. Не самый, по мнению Не Минцзюэ, действенный способ охранять его. Не то чтобы он нуждался в охране – вот если бы у него не было иного выбора, кроме возвращения раненым в Башню Кои, это гнездо гадюк и логово лис… Однако, несмотря на тяжесть его ран, им все же удалось добраться до этого маленького сторожевого поста на спорной территории. Пусть даже с натяжкой, они могли на законном основании разместить здесь воинов и объявить эти земли находящимися под властью Цинхэ Не… хотя, возможно, Цзинь Гуаншань попытается найти способ использовать их действия в своих интересах. А в данный момент Не Минцзюэ был совсем не готов к новой войне. Он ни к чему не был готов. – Перестань думать о политике, – велел Не Цзунхуэй, хрипло, словно боролся с рыданиями. Как он догадался, удивился Не Минцзюэ. – Я всегда знаю, потому что когда ты слишком усердно о ней думаешь, ты каждый раз морщишь нос... ах, А-Цзюэ, ты так напугал нас… Очевидно, напугал достаточно, чтобы заставить дядю, с которым они были почти ровесниками, снова вернуться к детским прозвищам. Желал бы Не Минцзюэ что-нибудь сказать ему в утешение. Что ж, желай он чего-то – если забыть о желании не быть пораженным временной немотой, – он мог бы также, не размениваясь на мелочи, пожелать, чтобы ужасная тварь, с которой он сражался – демон особенно злобной породы, и, кстати, так неожиданно близко к Ланьлину! – не воспользовалась слабостью, от которой он все еще страдал после Безночного города, чтобы напасть на его саблю вместо него. С тем же успехом он вообще мог пожелать, чтобы его не захватывали в плен в Янцюане. Чтобы его не били и не пытали, чтобы адепты Цишань Вэнь у него на глазах не пинали в сотню ног его саблю, в жалком подражании своему главе пытаясь сломать его, как тот сломал его отца. Что он почувствовал, когда удар демона обрушился прямо на клинок, и она треснула… С Бася все хорошо. Он чувствовал ее. (Он вспомнил, как отец кричал, чтобы ему принесли саблю, давно погибшую, и подумал…) С Бася все хорошо. Он проверял ее тысячу раз и не видел никаких серьезных повреждений – физические повреждения были вызваны искусственно, расположены в дальнем конце; сущие пустяки для обычной сабли, немного работы в кузне и будет как новенькая, и никакой слабости. Его собственный дух, его разум были бы поражены лишь в том случае, если бы пострадал ее дух, или связь между ними, а этого не произошло. Он проверил, он проверял постоянно, снова и снова. С ней все хорошо. К сожалению, он никому не мог об этом сказать. Когда клинок треснул, в приступе паники он отреагировал инстинктивно, немедленно направив всю свою ци на связь с Бася, в отчаянной попытке убедиться, что его душа не вырвана из его рук, как это произошло с отцом, захлебываясь бесцельной яростью, скатившимся в безумие. Демон почувствовал, что он отвлекся, и впился когтями в его горло, а адепты Цинхэ Не, сопровождавшие его на ночной охоте, с воем набросились на него, словно стая волков, бросая в него все имеющиеся при них талисманы. Плохая стратегия для ночной охоты (что, если демон был не один? что, если его, как обычно, сопровождали другие темные твари, а использование всего арсенала разом оставило их уязвимыми? что, если они столкнутся с чем-то на обратном пути?), но, следует признать, очень эффективная. Демон был бесследно уничтожен – но, в самом деле, если забыть на время о призывах не думать о политике, для подобной твари было очень необычно скрываться в окрестностях великого ордена, такого как Ланьлин Цзинь, особенно когда этот орден, желая развлечь гостей, пригласил их на ночную охоту – и вот где они оказались в итоге. Точнее, он оказался – лежал в постели, утыканный иглами, словно дикобраз, и чашу за чашей глотал целебные снадобья под отчаянным взглядом толкущегося рядом брата. И Не Минцзюэ безропотно подчинялся всему, хотя это ужасно раздражало (он всегда был не лучшим пациентом), потому что понимал, однажды побывав на месте Не Хуайсана, когда отец был на его месте... с той лишь разницей, что его покладистость, кажется, только расстраивала Не Хуайсана еще сильнее. Мысленно он слышал ропот Бася, очевидно, понявшей, что они не пойдут на ночную охоту, пока она не будет полностью восстановлена, а все окружающие его паникеры – удовлетворены, и он утешал ее собственными невзгодами: прикован к постели, тренироваться запрещено, охотиться – запрещено… Он попытался изобразить идею заняться письмами, так как большая их часть действительно была срочной, и он даже представить боялся, сколько бесконечной работы для главы ордена накопится в случае его длительного отсутствия, и вызвал истерику Не Хуайсана и гибель нескольких чайных чашек. Очевидно, даже это было ему запрещено. Не Минцзюэ вздохнул и снова опустился на ложе, на мгновение надув губы в преувеличенно обиженной гримасе, заставившей Не Цзунхуэя коротко, со всхлипом, рассмеяться. Но стоило тому отвернуться и выйти за дверь вслед за Не Хуайсаном, гримаса Не Минцзюэ растворилась в покорном вздохе. Некоторое время спустя он услышал за дверью знакомые голоса. – ...разумеется, прибыл, как только смог, – говорил Цзинь Гуанъяо, и в голосе его звучала легкая… насмешка? Долготерпение? Странные чувства в нынешних обстоятельствах, и странно, что он проявляет их так открыто. Даже когда названый брат наслаждался чьим-то несчастьем – а Не Минцзюэ знал, что такое происходит довольно часто, – обычно ему хватало такта не проявлять этого столь явно. – Из твоего послания не совсем понятно, что произошло, Хуайсан. Что ж, это все объясняло. Если это был Не Хуайсан, призыв на помощь по случаю очередной катастрофы мог означать что угодно – от ужасной поломки веера до еще более ужасной перспективы быть вынужденным в кои-то веки на самом деле сделать что-то полезное. Это очень редко имело отношение к настоящей катастрофе. За дверью сдавленно зарыдали – у Не Минцзюэ сердце кровью обливалось, когда он слышал плач Не Хуайсана, но последний день или около того наглядно продемонстрировал, что он ничего не может с этим поделать, – затем начался тихий разговор, слишком тихий, чтобы расслышать без напряжения, а Не Минцзюэ успел получить ряд весьма суровых наставлений о том, как старательно он должен в течение некоторого времени избегать малейшего напряжения. Некоторое время за дверью шептались, а затем... – Что?! В следующий миг Цзинь Гуанъяо ворвался в комнату, с застывшей на лице привычной улыбкой и глазами, распахнутыми чуть шире, чем обычно. Неожиданно сдержанная реакция, подумал Не Минцзюэ: ни широко раскрытых заплаканных глаз, ни поникших плеч, которыми обычно сопровождались демонстрации расстроенных чувств Цзинь Гуанъяо, жалостливые сцены, которые казались такими неестественными теперь, когда Не Минцзюэ знал, каким способным актером был Цзинь Гуанъяо. На сей раз, однако, он казался почти искренним. Сделав несколько шагов, Цзинь Гуанъяо замер, с застывшим лицом глядя туда, где лежал Не Минцзюэ, а затем лед растаял, и вернулась неискренность, печальный и скорбный вид – посмотри, как ты расстроил меня, пострадав подобным образом, – вызвавший у Не Минцзюэ желание вздохнуть. Пока он не заглянул под маску, которую носил Цзинь Гуанъяо, он был счастливее, а их отношения лучше, но это не было правдой, а он всегда предпочитал горькую правду приятной лжи. – О, дагэ, – пробормотал Цзинь Гуанъяо. – Дагэ, бедный дагэ…как ты себя чувствуешь? Не Минцзюэ, разумеется, промолчал, и Цзинь Гуанъяо нахмурился. – Он не может говорить, – пояснил вошедший следом Не Хуайсан. – Ему почти вырвали горло… Ради всех святых, это была царапина. – ...и он почти полностью лишился ци. Когда приехал, я едва мог нащупать его пульс! А еще он на себя не похож! Не знаю, я просто ... я не помню, как это было, в прош… в прошлый… в прошлый раз… Слезы потекли снова, и, желая утешить Не Хуайсана, Не Минцзюэ попытался поднять руку и коснуться его, но что-то в этом жесте заставило Не Хуайсана разрыдаться еще сильнее, и даже Цзинь Гуанъяо выглядел слегка ошеломленным, почти пораженным. Может быть, дело было в том, каких трудов стоило ему просто поднять руку, в том, как приходилось останавливать и начинать движение? Как дрожали его пальцы от усилий, которые он прилагал, чтобы удержать ее в воздухе? (С отцом было совсем не так. Может быть, Не Хуайсан был слишком мал, Не Цзунхуэй не так близок, но Не Минцзюэ помнил, словно это случилось вчера, – слабости не было, ничего подобного. Три дня и три ночи отец провел в забытьи, а потом очнулся. Сперва он казался здоровым, совсем не слабым, за исключением обычной вялости, которая следует за периодом беспамятства, а потом попросил саблю – и продолжал просить, несмотря на бесконечные попытки объяснить…) С Бася все хорошо. Это была его слабость. Все было совсем не так. – Чем я могу помочь? – спросил Цзинь Гуанъяо. – Дела ордена… – Мне нужно, чтобы кто-то присмотрел за ним, – вытирая глаза, перебил Не Хуайсан. – Кто-то, кто хорошо его знает. Он не... все его реакции неправильны. Иногда он впадает в оцепенение, ни на что не реагирует, и даже когда кажется, что он в сознании, вздрагивает неизвестно от чего, или добр и вежлив, и я просто... Я в самом деле не могу сказать, действительно ли он понимает, что происходит, или это просто, не знаю, что-то вроде младенческого инстинкта. Так что это должен быть кто-то, знакомый с его привычками, его вкусами. Цзинь Гуанъяо часто заморгал. – Но… я? Ты хочешь, чтобы я… Я был его помощником, да, но... несомненно, гораздо лучше подойдешь ты, или кто-то еще из клана Не? – Глава ордена Не всегда уважал различия между рангами, – негромко вступил Не Цзунхуэй. – Его гордость будет задета, если кто-то, кроме членов семьи, увидит его в столь недостойном состоянии. Моргание прекратилось, стремительная мысль Цзинь Гуанъяо резко (и заметно) зашла в тупик. – Я не... я не член семьи. – Ты его названый брат, верно? Это почти то же самое, что родной, значит, ты член семьи, – практично отозвался Не Хуайсан. – Эргэ я тоже написал… Он что?! – В любом случае, я знаю, как хорошо ты справляешься с делами, но было бы в самом деле неуместно впутывать тебя в дела ордена Не, не так ли? Это может поставить тебя в неловкое положение, вынудив действовать против твоего отца. – Не Хуайсан снова обнял Цзинь Гуанъяо. – Ты просто сосредоточься на заботе о дагэ, хорошо? Я не хочу... если кто-то узнает, они могут… Сейчас снова заплачет, горестно подумал Не Минцзюэ и задался вопросом, может ли человек умереть от обезвоживания из-за слез. – Пока твой брат в моих руках, с ним ничего не случится, – сказал Цзинь Гуанъяо, и Не Минцзюэ даже ему поверил. Если и было что-то, что Цзинь Гуанъяо ненавидел, так это когда его в чем-то винили – даже если он хотел смерти Не Минцзюэ, а иногда, Не Минцзюэ был уверен, он хотел, он ни за что не позволил бы этому случиться, пока был за него в ответе. Именно поэтому было так неожиданно и странно, что он позволил возложить на себя эту ответственность. – Все будет хорошо, Хуайсан. Ты должен в это верить. Не Хуайсан шмыгнул носом и наконец вытер слезы. – Скоро ты поймешь, что я имею в виду, – зловеще пообещал он и вышел. Не Цзунхуэй, бросив Цзинь Гуанъяо извиняющийся взгляд, последовал за ним. Не Минцзюэ не мог сказать, согласен он со словами Не Хуайсана или нет. – Надеюсь, дагэ простит дерзость, которую я проявил, согласившись помочь ему, – проговорил Цзинь Гуанъяо, подходя ближе к кровати и глядя на него сверху вниз с обычной фальшивой улыбкой. Как бы сильно ни раздражала его эта ложь, как мог Не Минцзюэ упрекнуть его? В отличие от Цзинь Гуанъяо, он знал, чего боится его брат; все, что могло хоть ненадолго его успокоить, было хорошо. (Почему Цзинь Гуанъяо согласился отвечать за него? Демон такой силы не должен был находиться рядом с Ланьлином. А этот маленький сторожевой пост – ничто, неохраняемый, уязвимый; если Цзинь Гуаншань решит что-то предпринять против них, они здесь беззащитны, и все же Цзинь Гуанъяо с готовностью согласился…) Он не мог сказать Цзинь Гуанъяо, что ценит то, что тот делает, и знает, как это трудно, какое это тяжкое бремя, поэтому протянул руку, и, поймав его рукав, слегка потянул, пытаясь улыбнуться. Не намного успешнее, чем с Не Хуайсаном, – обошлось без слез, но Цзинь Гуанъяо нахмурился, и выглядел при этом действительно искренним, словно Не Минцзюэ сделал что-то неправильное, – поэтому он, как ребенок, снова потянул за рукав, а когда Цзинь Гуанъяо инстинктивно поднял руку, чтобы остановить его, Не Минцзюэ напрягся, поймал ее и начертил на ладони названого брата слова извинения. Моя вина, думал он, глядя на Цзинь Гуанъяо и надеясь, что тот поймет. Я доставил тебе хлопот. Моя вина. Это была его слабость. Слабость его семьи, его отца, его собственная – почему другие должны расплачиваться за нее, как он расплатился за слабость отца? Все, чего он когда-либо хотел, – это уберечь их от подобных страданий. Он вдруг почувствовал, что рука Цзинь Гуанъяо дрожит, открыл глаза, сами собой закрывшиеся от короткого приступа слабости, и снова посмотрел на него. Лицо его названого брата было мертвенно-бледным, губы плотно сжались, словно что-то его расстроило. – Дагэ? – со странной неуверенностью произнес он, но Не Минцзюэ не понимал, о чем он пытается спросить, и слишком устал, чтобы на самом деле пытаться понять. Он снова сжал руку Цзинь Гуанъяо и отпустил его, позволив собственной руке упасть на кровать. Он еще раз проверил Бася. С ней все было хорошо. Она была рядом, и связь их сильна, как всегда. (Где моя сабля? – спросил отец, потирая лицо. – Принеси мне Цзивэя, А-Цзюэ, хорошо?) Он вздрогнул. Открыл глаза. Комната изменилась, и свет стал другим, хотя и не совсем, – он что, уснул? Должно быть, уснул. Что ж, он все еще выздоравливает. Это нормально. – Дагэ! – Цзинь Гуанъяо тоже по-прежнему был здесь. – Теперь ты меня слышишь? Не Минцзюэ кивнул. – Хорошо, – сказал Цзинь Гуанъяо, и, кажется, даже искренне. – Тебе что-нибудь нужно? Моя сабля, подумал Не Минцзюэ и снова начал дрожать, в комнате вдруг стало ужасно холодно, хотя он уже лежал под двумя слоями одеял. С Бася все хорошо. Она не видел ее лишь потому, что ее чинили, – мелочь, пустяк для обычной сабли, легко исправимо. Это заняло так много времени лишь потому, что нужно было найти хорошую кузню и привезти кузнеца, знакомого с духовным оружием. С Бася все хорошо. Он не станет просить о ней. Не станет. – …глава Не! Посмотрите на меня… вы меня слышите? Глава ордена Не, Мэн Яо хочет задать вопрос… С некоторым трудом Не Минцзюэ повернул голову и моргнул, глядя на Цзинь Гуанъяо, и тот вздохнул с облегчением. По какой-то причине он использовал свое старое имя, возможно, чтобы привлечь внимание Не Минцзюэ, и это тоже было неожиданно и странно. Цзинь Гуанъяо ненавидел свое старое имя, предпочитая притворяться, что его никогда не существовало, и после церемонии, на которой тот получил новое, Не Минцзюэ впервые услышал, как оно слетело с его уст. – Хорошо, – пробормотал Цзинь Гуанъяо, глядя на него. – Хорошо… да, дагэ. Ты вернулся. Хорошо. Посмотри на меня. Не Минцзюэ попытался изобразить губами слово «вопрос», но, похоже, невозможно было нормально общаться подобным образом. Отсутствие возможности говорить расстраивало его невероятно, несмотря на то, что привычный гнев, всегда так стремительно охватывавший его при первом признаке подобного разочарования, на сей раз не вспыхнул, придавленный страхом. К счастью, Цзинь Гуанъяо соображал быстро и через несколько мгновений, кажется, понял. – А, что, вопрос? Да. Верно. Э-э... Я хотел спросить, может быть, тебе чего-нибудь хочется? Мою саблю. Не Минцзюэ вздрогнул. С Бася все хорошо. – Я переделал комнату в соответствии с твоими предпочтениями... – В самом деле. Даже свет падал по-другому. – ...но я не знаю, что еще могу для тебя сделать, что может тебе понадобиться или порадует тебя. Не Минцзюэ хотел было снова попытаться попросить письма, сделать что-то полезное, но быстро понял тщетность своих намерений. Кроме того, на самом деле он не занимался ничем, кроме работы; исполняя долг главы ордена, готовясь к войне и, в конце концов, воюя, он давно отказался от всех своих старых увлечений в пользу обязанностей, и уже даже не помнил, что это было. – Как известно дагэ, он всегда был для меня загадкой, – добавил Цзинь Гуанъяо с легкой самоуничижительной насмешкой в голосе. Эта их старая шутка (шутка ли?), о том, как Мэн Яо постоянно пытался выяснить, что нравится Не Минцзюэ, чтобы еще лучше служить ему, а Не Минцзюэ неизменно оставался равнодушен к любому пороку, с которым тот пытался его познакомить… После всего произошедшего Не Минцзюэ начал задумываться – что, если это вовсе не было шуткой? Что, если Мэн Яо на самом деле огорчало, что он не может найти ни единой щели в его броне, слабости, которой можно было бы воспользоваться, чтобы влиять на него? Однако сейчас он был так слаб – и все же Цзинь Гуанъяо отпустил ту же шутку. В самом деле, что бы он мог сделать? Цзинь Гуанъяо, должно быть, ужасно скучает, вынужденный нянчиться с человеком, который не в состоянии даже говорить и высказать свои желания, и не… На самом деле, теперь, когда он подумал об этом, кое-что было. Не Минцзюэ сложил пальцы в знак, который они использовали во время кампании Низвержения солнца, – «разбить лагерь». Цзинь Гуанъяо непонимающе уставился на него. Он снова сделал знак, надеясь донести идею. В комнате не было ничего, на что он мог бы указать, и он никогда не был особенно талантлив в пантомиме, но, конечно, Цзинь Гуанъяо с его быстрым умом сумеет догадаться – каждый раз, когда он делал этот знак, они останавливались, разбивали шатры, и первое, чего он хотел, каждый раз, когда это было возможно, было… – Бочку? – спросил Цзинь Гуанъяо, и Не Минцзюэ с облегчением кивнул. – Я сейчас же распоряжусь. Что-нибудь еще? Не Минцзюэ указал на стопку одежды, которая теперь была аккуратно сложена на соседнем столе – и, судя по всему, сильно уменьшилась в объеме. Ничего удивительного. Расторопный и рациональный, Цзинь Гуанъяо и куски плоти, отрезанные от его тела целителями, отправил бы на продажу. Цзинь Гуанъяо нахмурился. – Ты хочешь одеться? Не… подготовиться принимать посетителей? Не Минцзюэ кивнул. – Зачем? Кого ты ждешь? Подумав, Не Минцзюэ поднял два пальца. Цзинь Гуанъяо моргнул. Вздохнув, Не Минцзюэ указал на себя – один палец – и на Цзинь Гуанъяо – три пальца – а затем снова поднял два. – ...ты хочешь вымыться и одеться до прибытия эргэ? Так хорошо было иметь рядом кого-то, кто его понимал. Худшим из случившегося была потеря доверия к Мэн Яо, осознание того, что человек, которого он считал другом, никогда не существовал, но был создан намеренно, чтобы соответствовать его вкусам, но потеря столь умелого помощника тоже была не самым большим удовольствием. – Дагэ, ты уверен? Не Минцзюэ кивнул. Он не мог позволить Лань Сичэню увидеть его таким – кланы Не и Лань всегда связывали особые отношения, и они с детства были друзьями. Хотя Лань Сичэня не было в Цинхэ, он кое-что знал о том, что пережил Не Минцзюэ, когда умирал отец, а особенно – после его смерти. Именно ему Не Хуайсан показал то письмо – которое, считал Не Минцзюэ, он сжег, – письмо, которое на самом деле он вовсе не собирался использовать, письмо, в котором излагалось, что он скажет на прощание, – просто отвлеченные мысли, способ избавиться от безысходного отчаяния и боли. Он бы никогда не проявил подобного эгоизма, не позволил ужасному бремени, легшему на его плечи, пасть, в свою очередь, на Не Хуайсана. Он объяснил тогда, что это не всерьез, что на самом деле он вовсе не собирался делать ничего, что сделало бы подобное прощание необходимым, но Лань Сичэнь так ему и не поверил. Он тогда ужасно беспокоился за него. Он и теперь будет беспокоиться. Не Минцзюэ знал, что Лань Сичэнь любит его, он знал это, хотя в последнее время ему порой казалось, что Лань Сичэнь, возможно, воспринимает его как нечто само собой разумеющееся. Лань Сичэнь любит его, поэтому Лань Сичэнь будет беспокоиться о нем, но, кроме того, Лань Сичэнь выражал свое беспокойство, пытаясь все исправить. В данный момент он не имел ни малейшего желания с этим разбираться. Нечего исправлять – с Бася все хорошо, с ним все хорошо, ему просто нужно поправиться, а ей – побывать в кузне. С ней все хорошо. – Дагэ, все готово. Не Минцзюэ оторвался от попыток снова проверить свою связь с Бася и обнаружил, что в комнате появилась исходящая паром бочка; слуги, должно быть, внесли ее, когда он отвлекся, и снова ушли. Он попытался приподняться и сесть, но Цзинь Гуанъяо с неожиданной силой надавил ему на плечо. – Позволь мне помочь тебе, дагэ, – сказал он, и Не Минцзюэ великодушно проигнорировал то, насколько явно тот наслаждался собой. Приятно было бы счесть, что хотя бы отчасти Цзинь Гуанъяо радовала возможность помочь ему, а не просто положение сильного, но с Цзинь Гуанъяо всегда так трудно сказать – он даже не был уверен, что тот сам знает наверняка. Неуверенно, с помощью Цзинь Гуанъяо, он приподнялся, спустил ноги на пол и некоторое время сидел, ожидая, пока хлопочущий вокруг него Цзинь Гуанъяо, бормоча что-то о том, что получил одобрение врачей, удалит оставшиеся иглы. Сделав это, Цзинь Гуанъяо старательно помог ему доковылять до бочки – его названый брат мог быть посредственным заклинателем, но сейчас он все равно был сильнее, чем Не Минцзюэ с его истощенной ци и избитым, почти безжизненным телом. Не Минцзюэ зависел от него, как малое дитя от родителя. Оказавшись у бочки, Цзинь Гуанъяо помог ему опереться на борт, помог снять нижние одежды и, наконец, помог с блаженным вздохом скользнуть в воду. – У дагэ так много шрамов, – проговорил Цзинь Гуанъяо, и Не Минцзюэ поднял на него взгляд. Цзинь Гуанъяо рассматривал его со странным выражением на лице. Раньше он не позволял ему прислуживать при омовении, вспомнил Не Минцзюэ; он пытался сохранять разделение между слугами и подчиненными ему воинами, а Цзинь Гуанъяо – тогда Мэн Яо – был приглашенным адептом, не слугой. Даже когда с ними не было слуг, и Цзинь Гуанъяо предлагал сам, Не Минцзюэ неизменно отказывался, не желая, чтобы его помощнику казалось, что на него смотрят свысока. Тем не менее, тот видел его грудь и прежде – во время войны случались дни, когда не было возможности вымыться как следует, только быстро искупаться в реке, чтобы смыть кровь, и несколько раз, когда вражеский клинок попадал в цель, а целители были заняты в другом месте, Цзинь Гуанъяо даже помогал зашивать его, – так что Не Минцзюэ не понимал, что сейчас привлекло его внимание. В обычной ситуации он бы спросил. В обычной ситуации он бы разозлился на подобную бесцеремонность, не столько из-за нарушения социальных норм, сколько из-за того, что был смущен, а когда он был смущен, он злился. Таков был его нрав, так он был воспитан, всегда заменяя гневом другие, менее приятные чувства, и он изо всех сил старался не передать этого обычая Не Хуайсану. Он надеялся однажды увидеть, как Не Хуайсан учит своих детей новым, другим обычаям, – и чтобы младший брат бранил его за то, что он служит плохим примером для подрастающего поколения, чтобы у него была причина еще больше стараться быть лучше. Сейчас он не мог спросить, и не было смысла злиться. Или, если уж на то пошло, смущаться. Рука Цзинь Гуанъяо легла ему на плечо, а потом скользнула вниз к груди, прикосновение его пальцев было легким и едва ощутимым. В этом жесте не было ничего чувственного или угрожающего, лишь любопытство. – Так много новых шрамов, – пробормотал Цзинь Гуанъяо, и Не Минцзюэ посмотрел на свою грудь: повсюду вздувшиеся красные линии, старые раны, покрывшиеся струпьями, и зарубцевавшиеся, и заживающие. Его уровень самосовершенствования был столь высок, что даже шрамы в конце концов исчезали, но многие из них были слишком свежи. Следы ножа, меча, хлыста, следы тупого оружия, ударившего так много раз, что пробило кожу, даже отметины от глубоко вонзившихся человеческих ногтей… Хуже всего было на левом боку, прямо над ребрами, где следы ножа были аккуратны и точны, а плоть вырезана треугольниками, подобно оперению; он привык не смотреть туда, но именно туда скользнули пальцы Цзинь Гуанъяо. – Как это случилось, дагэ? – спросил он, внимательно рассматривая шрамы, и во взгляде его была неприятная сосредоточенность. – Кто пытался заживо освежевать тебя? Не Минцзюэ не понял вопроса и указал на Цзинь Гуанъяо. – Что? – не понимая, спросил тот. – Хочешь, чтобы я что-то принес? Не Минцзюэ покачал головой. Он показал снова, на сей раз на место, о котором предпочитал не думать, а затем опять на Цзинь Гуанъяо. Мгновение Цзинь Гуанъяо тупо смотрел на него, а потом понял и заметно вздрогнул. – Я? – спросил он, и его голос взлетел на октаву. – Нет, я не… Нет, это не было творением его собственных рук, но человек, сделавший это, был его учеником… хвастался, что его обучал главный палач Вэнь Жоханя, изобретатель всех тех ужасных машин, рассказы о которых слышал всякий, а некоторые они принесли, чтобы продемонстрировать на деле… мерзкое ощущение в животе Не Минцзюэ, когда он увидел стоящего над ним Мэн Яо, с улыбкой на лице, и понял, что человек, о котором говорили, – он… С тем же успехом он мог сделать это сам. – Я не знал, – сказал Цзинь Гуанъяо. Он уронил руку на край бочки, сжав его так, что побелели костяшки пальцев. Гнев, понимающе подумал Не Минцзюэ, в чем-чем, а в этом он разбирался, но он не понимал, почему это разгневало Цзинь Гуанъяо. – Они не должны были прикасаться к тебе. Им не позволено было… Не Минцзюэ не слишком хотел слушать новые оправдания Цзинь Гуанъяо – тот всегда находил оправдания, кроме того, разве он уже простил его за это, или Цзинь Гуанъяо думал, что он даром принес братские клятвы? – поэтому он закрыл глаза и стал погружаться в воду, пока она не сомкнулась над его головой. Под водой было спокойно и тихо, мир с его суетой остался снаружи. Не нужно было думать о Цзинь Гуанъяо, приказавшем пытать его, а затем скрывшем это, или, быть может, даже приказавшем не делать этого, но не следившего достаточно внимательно, чтобы этому помешать; не нужно было думать обо всех людях, которых Цзинь Гуанъяо не мог использовать, тех, кому не случилось получить такой приказ. Не нужно было думать о бесчисленных ногах, пинающих Бася, словно она была собакой, которую собирались убить, или о Мэн Яо, держащем ее в руках и спрашивающем, сколько, по его мнению, она выдержит ударов, прежде чем разбиться на осколки, как разбился Цзивэй, или о приглашении на ночную охоту в Ланьлин, которое привело его прямо к демону, который точно знал, куда нанести удар… С Бася все хорошо, напомнил он себе. Хорошо. Перед глазами внезапно возникли руки, ворвавшиеся в подводный покой в безумной круговерти пузырей, схватили его за плечи и подняли в воздух. Он увидел белое лицо Цзинь Гуанъяо и услышал, как тот кричит: – С ума ты сошел, оставаться под водой так долго?! Ты не рыба, ты не можешь дышать водой! Не Минцзюэ моргнул, глядя на него. – Ты же не сын клана Цзян, дитя реки, – продолжал Цзинь Гуанъяо. – Что с тобой? Ты смерти ищешь? («Прекрати тянуть время и принеси мне мою саблю!» – взревел отец, его рука метнулась слишком быстро, и Не Минцзюэ не успел уклониться, удар в полную силу заставил его, шатаясь, попятиться и сломал что-то внутри – не только кости. – «Ты смерти ищешь?») Не Минцзюэ уже скучал по воде. Пальцы Цзинь Гуанъяо крепче сжали его плечи. – Тебе нельзя уходить, дагэ, – сказал он. – Не когда я едва успел понять, что хочу, чтобы ты был рядом. Сообразив, что Цзинь Гуанъяо неправильно истолковал его молчание, Не Минцзюэ покачал головой. Он не искал смерти, нет, он не поступил бы так с Не Хуайсаном, просто порой он не знал, сможет ли остаться. С Бася все хорошо – так ведь? – Просто не двигайся, ладно? – сердито проговорил Цзинь Гуанъяо и устроился позади него. Он нашел мыло и начал тереть кожу Не Минцзюэ, словно стирал запачканную одежду, хотя и не прикладывая достаточно силы, чтобы это на самом деле причиняло боль. Повторяющиеся движения успокаивали, убаюкивали, помогали расслабиться – особенно когда Цзинь Гуаняо, что-то ворча, несколько раз ткнул в акупунктурные точки, заставив мышцы сбросить накопившееся напряжение, – и некоторое время спустя Цзинь Гуанъяо смягчился. – Хуайсан был прав, – сказал он чуть позже, когда, сдвинувшись, разбирал волосы Не Минцзюэ, словно тот был ребенком, тщательно распутывая каждый найденный узел. – Ты действительно слишком добр. Разве ты не должен бранить меня за то, что я преступил черту? Не Минцзюэ слегка покачал головой, стараясь не толкнуть руку Цзинь Гуанъяо. – Нет? И потом, конечно, еще кое-что. Где твой гнев, дагэ? Не Минцзюэ посмотрел на свои руки, правая инстинктивно сжалась вокруг рукояти, которой больше не было. Неправильно видеть их такими, пустыми. («Где моя сабля? – кричал отец. – Моя сабля... моя сабля!») Он – не отец. Он умрет от искажения ци, умрет молодым, за много лет до своего срока – с этим он смирился. Но он не умрет так, как умер отец, в гневе, набрасываясь на тех, кого любит больше всего, пока в его силах этому помешать. Может быть, в будущем, когда полностью потеряет себя, он станет мстительным духом в человеческом теле, разъяренным монстром, пригодным лишь для убийства… если сами его мысли уже начали лгать ему, капать яд в его уши и его сердце, если, несмотря ни на что, Бася в самом деле погибла, и он уже мертв, просто еще не осознал этого… Поэтому, пока мог, Не Минцзюэ не позволял себе впадать в гнев. Сомневался ли он по-прежнему в Цзинь Гуанъяо? Да, разумеется. Но что толку подозревать его сейчас? Если бы он попытался обвинить его, он сам не поверил бы собственным показаниям. («...говорят, твой отец умер от ярости…») – Тогда пойдем, – сказал Цзинь Гуанъяо, мягко, словно уговаривая ребенка, и его руки, когда он помогал ему вылезти из бочки, были почти нежны. – Я принес тебе новую одежду. Я помогу тебе одеться. Не Минцзюэ поймал его руку. – Дагэ? Ты что-то хочешь? Моя сабля. Где моя сабля? Он покачал головой и позволил Цзинь Гуанъяо помочь ему вернуться на ложе. Он грузно сидел, глядя на свои руки, пока Цзинь Гуанъяо облачал его в новые одежды – его одежды, отметил он, но не мог сказать, была ли это та одежда, что он брал с собой в Ланьлин, или ее привезли из Нечистой Юдоли. Сколько времени прошло? Мог кто-то прибыть из Нечистой Юдоли? Там были кузнецы, и кузни… Где моя сабля? Он посмотрел на свое отражение в зеркале – Цзинь Гуанъяо замер за его спиной – и закрыл глаза. Как и все заклинатели, особенно хорошие заклинатели, Не Минцзюэ прекрасно ощущал свою духовную энергию, то, как ци двигалась по меридианам и накапливалась в даньтяне. Каждый раз, занимаясь самосовершенствованием, он чувствовал это. Сейчас его духовная энергия иссякла, но, как следует постаравшись, он мог напрячься и выжать крошечную каплю ци, и провести ее по меридианам. Он мог внимательно наблюдать за ней, ожидая, пока она достигнет места, где располагалась его связь с Бася – где он мог чувствовать ее, откликающуюся на его зов. Невредимую. С ней все хорошо. Хорошо. Должно быть хорошо. Не Минцзюэ почувствовал, что кто-то начал заплетать его волосы, и слегка нахмурился: несмотря на идеальную память, он сомневался, что Цзинь Гуанъяо знает правильные косы. В тех, что он носил, были очень тонкие, но важные нюансы; повторение прежней версии его прически стало бы серьезной ошибкой. В конце концов, он носил боевые косы почти все время, что они знали друг друга… Он открыл глаза. Позади него был не Цзинь Гуанъяо. – С возвращением, дагэ, – сказал Лань Сичэнь. Его глаза покраснели, словно он плакал или изо всех сил пытался удержаться от слез. – Как ты себя чувствуешь? Пустым, потерянным, испуганным… ах, Сичэнь, мне так страшно… – Хуайсан просил передать, что если ты не прекратишь делать то, что постоянно истощает твою ци – что бы это ни было, – он заблокирует твою духовную энергию, – сказал Лань Сичэнь через несколько мгновений, когда стало ясно, что Не Минцзюэ не собирается отвечать. – И должен сказать, я с ним согласен. Не Минцзюэ опустил голову, чувствуя себя виноватым. Он не должен причинять им больше беспокойства, чем уже причинил, – слезы в глазах Не Хуайсана не иссякали ни на миг, и все по его вине. – Если ты хочешь исцелиться, духовная энергия нужна тебе для восстановления, – сказал Лань Сичэнь. Он уверенно плел косы – правильные косы, глава ордена в мирное время, временно не у дел по нездоровью. – И ты исцелишься, дагэ. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе. Плечи Не Минцзюэ поникли. Это была уже знакомая песня, и он скользнул взглядом вниз по зеркалу, чтобы посмотреть на Лебин, как всегда, убранную за пояс Лан Сичэня, – Лан Сичэнь, без сомнения, захочет, чтобы он медитировал, пока тот играет. Насколько знал Не Минцзюэ, здесь не было гуциня, чтобы сыграть Очищение, но существовали и другие песни. – Я спросил Ванцзи, не сыграет ли он для тебя что-нибудь успокаивающее, если ты думаешь, что это поможет, но я не стану заставлять тебя, – сказал Лань Сичэнь, и Не Минцзюэ, удивленный, поднял глаза, чтобы встретить в зеркале его взгляд. Его старинный друг пытался улыбнуться, но не слишком преуспел. – Боюсь, сам я не вполне в состоянии это сделать. Лебин требует идеального контроля дыхания, а я… Он на мгновение закрыл глаза, затем снова открыл их. – Знаешь, как сильно я буду скучать по тебе, дагэ? – спросил он, понизив голос. – Как опустеет без тебя моя жизнь? И не только я – все мы. Не Минцзюэ не знал, что сказать. – Конечно, есть Хуайсан, но ты же понимаешь. Твой орден, твоя семья... даже А-Яо был необычайно расстроен мыслью о том, что с тобой случится что-то еще. В последний раз, когда я его видел, он разговаривал с Не Цзунхуэем об обороне этого места, на случай, если кто-то попытается что-то предпринять. Когда я написал Ванцзи, он бросил все, чтобы примчаться сюда, и – ты ни за что не поверишь! – Вэй Усянь тоже последовал за ним, интересуясь твоим здоровьем. Вэй Усянь? Здесь, так близко к Ланьлину? Ужасная идея. – Он осторожен, – заверил Лань Сичэнь. – Он отправился с Ванцзи и Цзян Ваньинем осмотреть место ночной охоты – они говорят, подозрительно, что демон подобной силы сумел оказаться в такой близости от Ланьлина, а главное – оставался незамеченным, пока не напал на тебя столь странным образом. Это было подозрительно. Кроме того, Цзян Ваньинь был здесь? – Не знаю, как он узнал, он просто появился здесь, – сказал Лань Сичэнь. – Думаю, Не Хуайсан мог написать ему? В любом случае, он хотел помочь. Не Минцзюэ наморщил лоб. – Если ты думаешь, почему – потому что он тебя уважает и восхищается тобой, – сказал Лань Сичэнь. – Ты так помог ему во время войны; он хочет отплатить тебе... все хотят. Ты так много сделал для всех нас. Не Минцзюэ пожал плечами. Он действительно не… он делал только то, что должен был сделать, ничего больше. – Ты так много значишь для всех нас, – пробормотал Лань Сичэнь. Он закончил с косами и положил руки на плечи Не Минцзюэ. – О, дагэ. Пожалуйста, держись – ради нас. (Он вспомнил о том, как в самом конце выглядел отец, – захлебывающийся собственной кровью, с кровоточащими глазами, ушами и носом… Он выглядел почти довольным, что уходит, – довольным, что затянувшийся кошмар наконец завершится, что он сможет в конце концов отдохнуть в своей могиле…) Не Минцзюэ кивнул и опустил голову, чтобы скрыть слезы, наполнившие его собственные глаза. Он перестанет проверять, пообещал он себе. С Бася все хорошо, подумал он, а может быть, нет, но он еще не сошел с ума, еще не начал бросаться на людей, а все те, кого он любил, были здесь, рядом с ним, готовые поддержать его и помочь, если смогут, – всем чем угодно. Он должен поверить. Он все еще боялся, ужасно боялся, но... он доверится другим и позволит им помочь себе, раз не в состоянии справиться сам. Он может это сделать. Они не позволят его гневу сожрать его заживо, а потому он не может позволить сделать это своему страху. Не Минцзюэ поднял руку и накрыл ладонь Лань Сичэня своею. Он облизнул губы, сглотнул. Пытаться говорить было словно бороться с заклинанием молчания клана Лань, но он должен был это сделать. – Сичэнь, – прохрипел он едва слышно. – ...Бася? Где моя сабля? Руки Лань Сичэня сжались на его плечах. – Ее починили, – заверил его друг. – Перекована лучшим духовным кузнецом в Цинхэ. Хуайсан как раз везет ее тебе. Не Минцзюэ улыбнулся. Шичэнь спустя Не Хуайсан с беспокойством на лице вложил рукоять Бася в его руку. Все они беспокоились, все смотрели на него, напряженно ожидая, что произойдет, а он держал свою саблю и осторожно вливал в нее маленькую, крошечную частицу накопленной духовной энергии. Бася запела свою песню, яркую, чистую, безупречную, исполненную праведной ярости. Не Минцзюэ закрыл глаза и заплакал от облегчения. С ней все было хорошо.