Их история

      Перебирая по утрам Его волосы, я осознаю, насколько мало внимания уделял поэзии. В голове крутится столько метафор, прочитанных в книгах за бесконечно долгую жизнь, но ни одна из них не подходит для того, чтобы описать, что я чувствую, что я вижу. «Её волосы блестели, как шелка», «Волосы девушки были лёгкими, словно шифон», «Я ощутил мягкие, будто перья лебедя, волосы» — всё это кажется фальшивым, плоским и неверным. Ещё влажные после дождя локоны в моих руках отнюдь не блестят, они, будто шерсть ночного зверя, впитали в себя всю тьму безлунного неба. Прикасаясь к ним, я боюсь, что чернота разольётся и окрасит мою собственную кожу в этот несмывающийся суровый цвет. Под тяжестью влаги они давят вниз; жадно обвивают мои пальцы; скользят, словно щупальца не устающей пожирать жизнь Кармы. Но самое ужасное, что я бы с удовольствием отдался этой чарующей мгле. Добровольно протянул окровавленное сердце, вырванное из груди, чтобы она смогла насытиться, чтобы она позволила стать частью себя. И когда обманутая тьма поглотила бы дар, свет Архонта, горящий в моей душе, сжёг бы всё дотла.       Словно услышав мои грешные мысли, Он вздрагивает и просыпается. Сразу после пробуждения кор ляпис его глаз лишён света. Против воли хозяина он отражает вечное одиночество несчастной души, тщетно скрываемой за рядом пышных, почти девичьих ресниц, слегка подрагивающих каждый раз, когда мой Адепт прячет эмоции. Когда камень его глаз обнажает то, чего другим видеть не следует, смелый воин избегает прямых взглядов, но я всё равно хватаю мгновения и секунды, чтобы поймать эту запретную правду и потом похвастаться ловкостью перед очаровательным Яксой, безмолвно осуждающим за ребячество. Но когда кор ляпис полностью пробуждается и загорается, не смотреть стараюсь уже я. В ярком золотом свете можно случайно разглядеть прошлое, застывшее во времени. Неизменное прошлое, с которым мой дорогой друг уже смирился, но которое остаётся болезненным и нежеланным для меня. Я вижу, как разочаровывает его мой страх, но не могу ничего поделать и только надеюсь, что благородный Адепт простит своего ничтожного Архонта.       Сейчас, лёжа в кровати рядом с бравым защитником Ли Юэ, я чувствую себя королём. Храбрейший охотник на чудовищ послушно принимает ласки всенародного предателя, отвернувшегося от людей в угоду собственному эгоизму, ещё и оправдывающегося долгими годами безграничной любви и службы. Пытаюсь ли я сгладить собственную вину с помощью несчастного Яксы, обречённого на нескончаемое заключение? Ищу ли я спасения от совести в его крепких объятьях? Чувствую ли себя спокойнее, наблюдая, как краснеют уши и щёки счастливого пленника очередного высокомерного Архонта? Едва заметная улыбка победителя на моём лице отвечает на все эти вопросы.       За тонкой ширмой балкона, отгораживающей нашу тихую обитель от внешнего мира, раздаётся жуткий рык грома. Селестия, видимо, всё ещё пытается образумить своего бывшего последователя, но от её вмешательства я чувствую только раздражение. Дух бунтарства и высокомерие, с которыми я всегда неудачно пытался бороться по молодости, вновь разжигают в моей душе пламя. Я уже в том возрасте, когда данная слабость просто существует, ничего не меняя в жизни, не нарушая равномерного потока судьбы, но почему-то именно в это мгновение мне не хочется её игнорировать. И я бесцеремонно тянусь к послушным робким губам юноши, отдавшего свою душу жестокому Властелину Камня. Его тело трепещет от моих прикосновений, о которых он, наверное, так долго мечтал. Я уже столько раз целовал моего скромного Адепта, но каждый раз он реагирует, как в первый. Впрочем, никто другой не посмел бы сказать подобного. Сяо никогда не останавливается на нежном лёгком прикосновении губ, которым грешат смущённые невинные поэты, впервые прильнувшие к своим музам. Только в поцелуях Якса честен. Он становится даже более жадным и требовательным, чем его эгоистичный господин. Своим поведением юноша заставляет тебя страдать, метаться в панике, пытаясь сохранить остатки разума, которые яростно поглощает его неутолённая страсть. Я стараюсь мысленно считать, чтобы вовремя опомниться, остановиться, отдалиться, прервав пытку, концом которой станет свержение с трона. Начинаю с десяти, но никогда не решаюсь дойти до нуля, отстраняюсь раньше и непременно натыкаюсь на взгляд зверя, упустившего добычу.       Однако сейчас я ослеплён короной, собственноручно возложенной на голову. Я продолжаю глотать яд змея, игнорируя чувство собственного сохранения, игнорируя рассудок и здравый смысл. Бархатные губы Сяо не сравняться ни с какими другими. Но мне уже не хватает только их. С трудом оторвавшись от отравленного яблока, я замираю вместо того, чтобы привычно уйти из его личного пространства, избежав ошибки. Мой змей искуситель не упускает возможности: поворачивает голову, обнажая тонкую белоснежную шею. Я чувствую, как горит полупрозрачная кожа под моими поцелуями; как учащается сердцебиение воина; как тело, закалённое в боях, сжимается от предвкушения. Возможно, ещё есть шанс остановиться, но не для меня. Ключицы, грудь, живот, — я не успокоюсь, пока не попробую каждый участок его таящей кожи. Бережно тяну за пояс ночного кимоно, которое сопротивляется, цепляясь за те участки кожи, которые ещё не познали вкус моей похоти.       От уже полностью обнажённого тела я отвлекаюсь на выжидающий взгляд моего драгоценного Адепта. Он тут же отводит его, чтобы я не заметил неизбежно всплывающих воспоминаний. Я притворяюсь, что в этот раз действительно не увидел, провожу пальцами по его прессу, пытаясь убежать от бьющего в голову вопроса «Со мной ты чувствуешь то же, что с ним?». Если задам его, всё закончится. Не сегодня, не сейчас…       Сяо послушно приподнимает ногу, следуя за моим несильным давлением. Забавно вздрагивает, когда я целую внутреннюю сторону его ляжки. Но ещё интереснее наблюдать за неумелыми попытками Адепта скрыть недовольство. Нетерпеливый Якса устал ждать. А я продолжаю тянуть, отвлекаясь на нежности, надоевшие обоим. Торможу, будто забыв про баночку в прикроватной тумбочке; медлю, якобы любуясь изящной фигурой. Чтобы поторопить, он реагирует сильнее на прикосновения, и я всё-таки сдаюсь…       Смазка оказывается слишком жидкой и проливается сразу после снятия крышки. Из-за холодных капель, попавших на грудь, Сяо хмурится, подогревая мою возрождённую подростковую дерзость. Я наклоняюсь так низко, что чувствую пар, исходящий от распалённого тела, который не замечал во время поцелуев. Моё горячее дыхание обжигает юношу слишком сильно, и он слегка втягивается. Игриво слизывая смазку с кожи, я осознаю, что баночка всё ещё открыта, и её содержимое неумолимо стекает на пальцы и простынь. Резкий рывок назад не остаётся проигнорирован. Мой жестокий Якса усмехается взглядом, но холодная вязкая жидкость, обильно выливаемая на его возбуждённый член, заставляет наглеца пересмотреть своё поведение; а введённый палец и вовсе лишает последних мыслей.       Я впервые наблюдаю, как он реагирует на подобные прикосновения. Его возбуждение по мере усиления становится всё больше похоже на ярость. Благородный сдержанный защитник превращается в жестокого убийцу демонов. На второй палец Сяо почти рычит, впивается с остервенением в покрывало. Хотя он достаточно узкий, боль психосоматическая, и от этого раздражаться начинаю я: развожу указательный и средний слишком широко, использую ногти, намеренно причиняя ещё больше боли. Потом я пожалею об этом, Чжун Ли осудит за грубость и придётся нежничать с партнёром в течении оставшегося дня. Но пока мне всё равно.       Глаза Адепта горят ненавистью, и когда я тянусь за поцелуем, то замираю в ужасе, видя отражение былого в кор ляписе. Человеческое тело или его подобие начинает мутить от нахлынувших воспоминаний. Наш общий враг улыбается из прошлого, как он улыбался обоим своим игрушкам тогда. Я не могу двигаться, не могу думать, не могу говорить, только утопаю в подкатившей к горлу горечи унижения. Но Чжун Ли никогда не предавали, он никогда не стоял над побеждённым возлюбленным, молящем о смерти, и никогда не заточал часть своего сердца на морском дне, поэтому работник похоронного бюро тянется к холодным губам, успокаивая брошенного юношу. И жуткий образ растворяется, оставляя тёплый принимающий огонь.       Долгий взгляд, которым мы обмениваемся, заменяет слова и запутанные объяснения нашего поведения. Как жестока бывает судьба… Теперь между нами не стоит никто, но мысли о третьем возрождаются сами, и начинаешь сомневаться «А хочешь ли ты того, кто перед тобой или только ищешь в нём частичку другого?». Я вижу, как Сяо принимает и эту проблему, как принимает любую собственную слабость, как принимает любую боль и трещину в сердце или душе. Вот только не могу повторить за ним. Адепт замечает мою трусость, но резко пресекает попытку побега, переворачивает лёгким толчком в плечо и садится сверху, пронзая хищным взглядом. Его поцелуи становятся более агрессивными, он прикусывает мой язык, губу и всё время трётся о возбуждённый член, призывая отвлечься и отринуть ошибки прошлой жизни. Я продолжаю игнорировать его призывы и, отдалившись, юноша скалиться. Тогда он берёт всё дело в свои руки. Бледное тело, испещрённое ещё не зажившими шрамами выгибается, когда Сяо осторожно насаживается на член. Желание причинить боль так резко ударяет в голову, что я едва сдерживаюсь, чтобы не двинуть бёдрами вверх, резко входя глубже. Но Адепт ждёт этого, не доходит до конца, постоянно бросает провоцирующие высокомерные взгляды. Мой змей искуситель всё-таки побеждает, его едкий яд прожигает тень прошлого, стирая все чувства, кроме похоти. Руками давлю на точёные кости таза,. Едва заметная радость на юношеском лице сменяется первым глухим стоном, смешанным с хрипом, и этот звук сводит с ума окончательно. Я снова занимаю позицию сверху, чтобы полностью контролировать процесс. С каждым разом я захожу всё глубже, резче, так что на глазах Яксы выступают слёзы, он больше не может сдерживать стонов, смешанных со злобным рыком. Воздух вокруг становится похожим на тяжёлый туман или густой дым, цвета меркнут, а на лице Сяо периодически мерцает маска. Я кончаю раньше, чем Карма успевает окончательно уничтожить наш разум. Адепт не сильно опережает меня, но, видимо, сперма внутри него приводит юношу в бешенство, потому что я почти чувствую лапы тьмы на собственной шее и теряю возможность свободно дышать. Мне достаточно податься вперёд, чтобы он взглянул на своего партнёра. Его хмурое лицо расслабляется, и юноша тянется за поцелуем, завершающим это мучительное утро.       Мы завтракаем в абсолютной тишине. Перед разговором обоим нужно подумать…