милый

Первый раз они целуются в машине. Спонтанно, на какой-то пустой стоянке, перегибаясь через ручник подержанного жигуля. Фары выключены, движок заглох, Олег выдыхает в лицо Серёже ядовитый дым, Серёжа прижимается к его губам своими, обхватывает ладонями лицо; свободы остаётся ровно на столько, чтобы отвести в окно руку с окурком. (Свобода — фикция, если что.) Поцелуй мимо и недолгий, за ним сразу же следуют ещё и ещё: Серёжа жадный, обиженный и горячий под курткой, отыгрывается за предыдущие безлюбовные годы. Олег думает: «милый». После их раскидывает самым ублюдским образом. Тамбур плацкарта, серое небо, полустанции в дождливом октябре, стук колёс по бритому черепу: «хо-чу-на-зад». Холодная курица в фольге — «хо-чу-на-зад», перекличка на высадке — «хо-чу-на-зад», скрипящая под весом койка и — «хо-чу-на-зад». На-зад. В детство, в больную жарой юность, на три дня обратно, где посреди перрона в обрывках фраз и чужих слезах осталась родная тоска и слишком долгое для дружеского рукопожатие. Х о ч у н а з а д. Только позади уже нет ничего. Когда встречаются снова, тоски уже нет. Из бирюзы глаз тоска стекла, на смывах проступил хитрый прищур. Серёжа улыбается с искривлением налево: «я соскучился». С хлопком двери плечи опутывают холодные руки. Олег поводит лопатками — неприятно. Но хорошо. От прошлого в съёмной хате не осталось и следа, если не считать рыжие волосы, хотя даже они стали короче — получается, всё другое. Интуитивно знакомое, но изменившееся, заросшее новизной, отдалившееся, — дёргает за ворот, тянет: «иди сюда». Смелое. Жгучее. От стыдливой подростковой робости в этом — другом — человеке, сидящем на кровати в одном полотенце, ничего не осталось. Олег гладит по щеке — кто ты? — и без лишних мыслей вжимает в матрац. (Какая, в принципе, разница?) Серёже тоже без разницы. Он расспрашивает лениво, отвлекаясь от книжки на английском, — Серёжа саморазвивается, он прям так Олегу об этом и говорит. И спрашивает: про жизнь, про тренировки, про то, чем кормят. Про себя Серёжа рассказывает совсем немного, Олег не настаивает — скорее всего, Олег не поймёт, он же из этих. Из примитивных, да. Серёжа щебечет на синтезе сленга и научпопа, снисходительно объясняет, что такое абьюз — они целуются, когда готовят, когда смотрят телек по вечерам, когда выходят из квартиры. Потому что так принято, когда любишь. Даже на вокзале, в облицованном жестью толчке — целуются. Чмок. СМС-ки летят как шрапнель. Иногда ежедневные, полные бессмысленной неожиданной ласки, иногда сухие, раз в две-три недели. Олегу голос в голове зачитывает их с характерной интонацией, — если закрыть глаза, можно даже увидеть. Наверное. Олег не пробовал. Изредка, надрывая слабую сеть, приходят ММС-ки. Редко-редко, по исключительным случаям. В один конец. Первый раз — когда Серёжа хочет вирт, второй — когда Серёжа подбирает белого воронёнка. Со второго начинается спам в духе молодых мамочек на форумах, типа «мы покушали», «мы искупались», «мы украли серёжку у соседки» — Олегу, в общем-то, всё равно на ворону, но детская увлечённость Серёжи такая домашняя, что что-то там трогает перебором; надо же, всё ещё милый. Всё ещё — ещё не всё. В следующую встречу они узнают и не узнают друг друга одновременно. На платформе слишком людно: плац пестрит драповыми пальто и девичьим смехом, сваливает голоса в кучу. Олег смотрит — Серёжа смотрит в ответ. Молча, с плохо скрываемым интересом. Изучают друг друга. Щупают глазами сквозь одежду, что-то сравнивают, где-то ставят галочки. Как одноклассники после лета. У Олега незаживший шрамина на виске, у Серёжи замшевые перчатки. И машина. Агатово-чёрный форд, по проспектам течёт на мягкой подвеске, — прелесть, категория альфа. Олег смотрит на ухоженные руки, сжимающие кожаную обшивку руля, и с какой-то глумливой иронией разглядывает свои, огрубевшие, бурые от загара, с обрезанными под мясо ногтями. Он упустил какой-то важный момент и — всё. Больше не вписывается. Не вливается в салон иномарки своими пыльными кирзачами, не органичен в сияющем лофте и, скорее всего, в Серёжиной жизни тоже — лишний. Олег не сомневается, на самом деле. Тут всё так очевидно, что берётся за догму — как Серёжа берётся за необходимость поговорить. — Ты изменился. Фраза падает, пока одну стройную ногу закидывают на другую. Олег пожимает плечами. Смысла отвечать «ты тоже» нет — слишком очевидно. Серёжа сам знает. В его новой квартире всё укладывается в ёмкое слово «роскошь», и Олег это оценивает — Серёжа довольно тискает в ладони бокал с коньяком, гладит по небритой щеке. — Нет, знаешь, ты мне таким даже больше нравишься. Весь такой из себя, эстет и ценитель. Олег беззвучно усмехается, ловит Серёжину руку. Прижимает к губам. На губах с пальцев Серёжи, который никогда не курил, отпечатывается синий винстон. Синий — символ верности, кстати. Не кстати: не успевается дойти до спальни. Как это бывает в плохом порно: некрасиво, внезапно и жёстко. Глухо бьётся об пол бокал, разливается марочное, — где-то в подсознании узелком затягиваются ассоциации с оттенком железа. Серёжа царапает спину, стонет в голос и выгибается так, как, по представлениям Олега, парни его комплекции выгибаться физически не должны, и Серёжа раньше так не умел — к с т а т и. Кстати, Олег ревнует. Глубоко, бессмысленно, глупо. Сильно-сильно. Внутри болезненно дёргает, когда Серёжа улыбается, уткнувшись в экран мобильника. Не ему, не его шуткам. Сука. Блять. Бесит. Очень. Очень бесит, скребёт по грудине, но — Олег же понимающий. Олег же хороший, не мудак ни разу. Олег же доверяет. Олег же не докатится до чтения чужих переписок. Правда же, Олеж? — защитный синий испытующе полощет зрачками. Правда. Олег правда не полезет, потому что ладно, если там что-то действительно есть, — не страшно, похуй; тяжко четыре года мыкаться на сухом пайке обещаний. Олег готов к изменам, в принципе, если не думать и не замечать, — гораздо хуже будет не найти ничего компрометирующего, потому что себя за ошибку простить точно не… Не получится. Вопрос доверия закрывается вымученным многоточием. Серёжа тру аристократичная дива, просит потереть спинку, — смотрит из-под пушистых ресниц, клонит набок красивую головку. И уже предсказуемо, снова как в фильме, над сценарием которого не заморачивались за ненадобностью: запотевшее зеркало, залитый пол, в раковину срывается стаканчик с зубной щёткой. Одной. Олегова теперь лежит в шкафчике. Топ-десять-признаков-того-что-вы-чужие — или вроде того. Олег Серёже — да, чужой. Серёжа Олегу — да, в общем-то, тоже. Олег живет в Серёжином мире уже месяц, каждый день чувствуя себя всё более лишним. Серёжа дышит, говорит, обнимает на какой-то другой волне, обдавая шквалом недоступных эмоций. По-другому смотрит новости, по-другому развешивает забытое бельё из стиралки. По-другому застёгивает куртку. У Серёжи в каждом шаге, в каждом жесте для Олега двойная сплошная, а Олег мнётся в проёме новой реальности, архаичный и неудобный, он не в силах переступить черту — и его снова уносит поезд. Теперь не вынужденно. Теперь по собственному, так-будет-лучше и всё-будет-отлично. (Конечно, не будет.) Но Серёжа всё ещё пишет. По привычке, потому что долгое время были так близки — пишет часто, как будто стены между ними всё ещё нет, им снова семнадцать. Олег отвечает редко. Скупо, холодно. Пытается отсекать по нарыву. Серёжа не обращает внимания, Серёжу не останавливает. Серёжа пишет с текстовыми сердечками: «я скучаю <3» Ложь, ложь, какая милая, дурацкая ложь. Человек из вселенной кофешопов и кремниевых долин не умеет скучать. Даже Серёжа. Особенно он. Олег держит этот факт в уме, как единичку при сложении столбиком, но всё равно возвращается — во второй раз, во второй раз слыша небрежно-нежное: «ты изменился». И смех. Колючий, царапающий неприкрытой ухмылкой. Серёжи здесь больше нет, Серёжа ссучился до Сергея: научился небрежно носить галстуки от армани, научился смотреть свысока. Олегу для понимания достаточно одного жеста. Стервозного, восхитительного. Совершенно чуждого. Вот тут, наверное, и проходит граница. Финита (б)ля комедия. Олег для себя всё решил. Сергей более, чем самоуверен — почему нет, напоследок можно. Олега вминают в стену прямо с порога, прижимаются всем телом. Не целуют. За губу кусают, вылизывают, не дают ничего сказать. Никакой скованности, никаких мелодраматических сцен; на их фоне даже куцые диалоги из кривых подводок браззерс выглядят шекспировскими сонетами, и слава богу, Олег этого человека не любит и никогда бы не полюбил, но вслух, конечно, Олег скажет совсем другое. Олег скажет: «давай в темноте». Сергей не против. Но инициативу всё же схватывает, не даёт себя трахать — Сергей именно что трахается: резко, со всхлипами, в плечи ногтями и шёпотом возле уха что-то грязно-сопливое — как же, бля, дёшево, Олег неприязненно морщится. Дешевле только формальное «пока-слушай-я-буду-скучать». Сергей больше не звонит и не пишет. Олег не расстроен. Это глыба с груди, треском обоймы отдаётся крепитация фигуральных лёгких — или так фонит треснувший голос в динамике, Олег не ждал и, если честно, не хотел после нескольких месяцев тишины. Но Олега не спрашивали. Сергей априори не спрашивает, Сергей просит без возможности отказа, и Олег одновременно чувствует обязанность и тихое раздражение — они уже чужие, никто и звать никак, какого хера вообще? Ну, какого-то. Какого-то хера Олег реально не может взять и послать. Олег какого-то хера говорит: «не ссы, я тебя вытащу». И обрекает себя на всё дерьмо этого мира. Просто так, потому что из памяти о былой любви нахер послать не может — Олег же джентельмен. Олег же хороший. А мир Олега ломается к херам, но — никого не волнует, включая Олега. Олега волнуют контакты, схемы, планы и сны. Олег не видит их уже лет дцать, а теперь каждую ночь, будто стимулируя не сливаться с рисковой темы: тот самый жигуль, неосвещённые гаражи, ладонь на коленке. «Не бросай меня, » — ещё не Сергей, Серёжа, щуплый и нервный, заглядывает в глаза. Олег на утро курит и материт подсознание за дешёвые трюки. Олег никому ничего не должен. Сергею в том числе. Вытащить из тюряги, вывезти из страны — Олег всё делает за деньги. Деньги, да, исключительно финансовый интерес — и, когда Сергей пытается выёбываться, Олег ставит акцент. Сергей хмыкает: не верит. Олег не верит себе и сам. К счастью, времени на самокопания нет: лента событий ускоряется, Венеция превращается в этюд в багровых тонах, Сергей бравирует иррациональной роскошью и наполеоновскими планами — и Олега этим берёт. Харизмой, наверное, вперемешку с долларами в сейфах, вовсе не прошлым — с прошлым Олега вяжут теперь исключительно никотиновые пластыри и пресловутая белая ворона. Сергей не может спать спиной к двери, жрёт таблетки горстями и Олегу его не жаль — ну, может, только тогда, когда в Сергее мелькает что-то забитое, отзвуком прошлого через импульсивные движения; в такие моменты Олег быстрее, чем успевает подумать-блять-головой тянет руку: хочется защитить. С первой кровью почему-то хочется больше. Олег замечает за собой признаки ранней старости: мягкость, склонность к ностальгии — в профессии Олега это равносильно пятнам Лярше. Олег компенсирует. Симпатию к Сергею объясняет просто: любил всегда, ну и что, что поменялся, — это не он стал херовым, это его таким сделали. Кто — Олег не ищет, Сергей рассказывает сам, позволяя и себе, и Олегу ответственность за ебаность ситуации скинуть на третьи лица, чтоб их и наказать — так жизнь окончательно превращается в круговорот хуйни. Непонятный, пугающий, полный мяса и гнилой злобы вперемешку с собственным недоумением. Будто миллионы лет укладываются в секунду. Слишком быстро, грубо, топорно, не давая передышек, слишком- Медленно. Олег вляпывается и понимает это, когда появляется время на размышления: руки по локоть, на гортань давит ошейник. Допрыгался. Разочарование — снова, но мы это уже проходили, чтоб потом опять вмазаться самым невнятным образом, а теперь — штопором в глупое тело ввинчивается предательство из пяти свинцовых. Как с баптистской паперти, хлёсткое, ломаным голосом: «Аминь». Олег проваливается в болевой шок. Это отпущение всех грехов, полный катарсис, цена собственной дури — постинтубационная сиплость, седая прядь, метки на (шагреневой) коже. Привязанность. Хуёво, но чё теперь — это же любовь, она никуда не делась, только подкрасилась горечью; Олег мнёт в ладони кулон: мать говорила, его отец тоже по собственной дурости. Откинулся. Погиб. Пал смертью — да, Олег тоже мог бы, но повезло, пока ещё можно стоять, ломая линию рта невесёлой улыбкой. Чтоб Сергей смотрел. Вернее, опять Серёжа: яркая зависимость, панический страх, — такого Серёжу Олег себе хотел, с таким легче, ему Олег нужен сильнее, чем он Олегу — да, Серёжа привязан во всех смыслах: подвал, атмосфера, настраивающая на раскаяние, пока Олег разгребает последствия, жёстко и радикально решает Серёжины проблемы. Совсем как в школе. Ну, почти. Как Серёжа когда-то говорил, Олег абьюзивен. Сейчас Серёжа говорит только «прости» и «Олег», комбинируя самым случайным образом, и Олег, разумеется, простит — как тут не. Олег же понимающий. Олег же хороший, не мудак ни разу. (Ну, может, пару раз всё-таки и мудак.)