Roll up the partition, please

После душной пестрой коробки клуба они оказались в душной темной машине, но смена обстановки всё равно становится освежающей. Алтан делает какой-то жест водителю, и тот понятливо поднимает перегородку. Так света еще меньше. Вадим различает в темноте только отсветы карих глаз и мерцание смазанных на щеках блесток. Алтан, не изменяя себе, весь в черном — извивается, вертится, словно змея в воде; водоворот пьяного, задушенного дурманом вечера оставляет различимым только отблески гладкой чешуи. Вадим ждет, что яд, который острые зубы впрыскивают в его нижнюю губу, оставит его безвольным, как раз пригодным для того, чтобы утащить на дно, утопить и сожрать. Но единственный яд, которым Алтан поделится, висит на его шее в золотом медальоне. Вадим ловит блестящее сердце пальцами. — Хочешь еще? — Алтан спрашивает прямо в губы, и Вадим кивает. Он считает, что у них что-то вроде медового месяца: Алтан покупает ему вещи, наркотики, кидает в утренний кофе ключи от новой машины — упивается возможностью заваливать мужчину старше, опытнее и сильнее себя вещами, которые Вадим никогда не смог бы себе позволить. Вадим кайфует от того, как легко развести на деньги человека, который хочет тратить. Горячее мускулистое тело под ладонями ощущается восхитительно, и Вадим сам не помнит, как его руки оказались там, где сжимают и гладят через тонкую ткань. Такой Алтан позволяет ему почти все — ценой игры по своим правилам. Как будто такие безделушки придуманы для того, чтобы не просыпать ничего на обивку автомобиля в движении; Алтан сосредоточенно откручивает крышку двумя пальцами — на указательном черный лак успел отколоться. Он не дает Вадиму занюхать с ложки — вместо этого грубый порошок раздирает десну, пока Алтан неласково, неловко проталкивает свой палец ему в рот. Костяшки оттягивают угол рта так, что должно быть больно, но Вадим не чувствует. Губы скользят по коже — Алтан принимает игру, медленно вытягивая руку, когда Вадим втягивает щеки и нежно обводит подушечку кончиком языка. — Разбазаривание продукта одно. — ухмыляется Вадим, облизываясь. — Нет, — Алтан поправляет медальон на шее, — я снимаю с товара пробу. — Тебя разве не учили, — Вадим пристраивается ближе, — не торчать на том, чем торгуешь? — Когда мне понадобится от тебя бизнес-консультация, я заплачу сверху. — отрезает Алтан, не изменяя, впрочем, бархатного тона. Вадим не в настроении перебрасываться колкостями, да и с поучительным тоном надо завязывать — его рука уже скользит вверх по бедру от широко разведенных колен, слишком жарко и слишком медленно, но накинуться на друг друга будет слишком скучно. Алтан держит его за челюсть двумя пальцами, сжимая слишком сильно, и целует почти невесомо — Вадима, скорее, ласкает его дыхание на губах. Спешка и страсть будут позже, в постели, кожа к коже — сейчас Алтан томит его на медленном огне, и Вадим отвечает тем же. Широкая горячая ладонь накрывает напряженный член сверху, не сдвигаясь дальше — только едва ощутимо сжимает. Алтан касается кончиком носа его скулы, и Вадим прикрывает глаза — смотреть ему не нужно, только чувствовать: как воздух вокруг них будто становится холоднее и так хочется к друг другу прижаться, как Алтан льнет к его рукам, именно когда Вадим не делает практически ничего, только делится теплом. Как адреналин выжигает ему сердце изнутри, требует бежать или драться, но вместо этого Вадим замирает на месте, и удаву не нужно гипнотизировать свою добычу на месте взглядом. Когда Алтан подается навстречу ладони бедрами вперед, его ждет разочарование, а Вадима — щелчок зубов в опасной близости от лица; тот почти отодвигает руку совсем, но нет. Кончики пальцев касаются выступающей под тканью головки члена, кружат еще медленнее, чем Вадим дышит. Машина делает поворот, и его рука непроизвольно давит чуть сильнее — в этот момент Вадим определенно чувствует, как через тонкую ткань проступает влага и член дергается под пальцами. Белья Алтан, конечно же, не носит. — Я буду трахать тебя так же медленно, — едва слышно произносит он, — я услышу, как ты умоляешь меня быть жестче. — Всё так, как тебе и хочется, да? — Вадим наощупь тянется вперед, чтобы поцеловать, но Алтан отстраняется. — Медленно и мучительно. — Мучать тебя — одно удовольствие, — Алтан касается его груди, цепляя край майки. Это можно считать за комплимент. — Такое… широкое поле действий. И в этом было свое удовольствие для Вадима — брать изломанное, болезненное и впиваться во все острые углы, выкручивать нездоровые защитные механизмы и фетиши, наросшие поверх застарелых травм до упора. Потому что Алтана уже ничего обратно не соберет, и исцеление ему не нужно — но тонуть глубже вместе с ним увлекательно. И все грубости, колкости, попытки причинить боль для Вадима не больше чем будоражащая ласка на грани — предвкушение момента, когда Алтан отпустит себя и окунется с головой в собственную темноту, почувствует вкус крови и содрогнется от того, как же на самом деле ему понравилось, заставляет Вадима чувствовать что-то вроде бабочек в животе. Может, это случится сейчас. Алтан кладет руку ему на шею. — Позволь мне сесть сверху, — Вадим подается на его ладонь, — хочу чувствовать твой член глубоко внутри. Тебе понравится смотреть. Алтан выглядит растерянным, словно ребенок, который не может выбрать что-то одно перед витриной со сладостями. Вадим пользуется случаем, и не дает возможности спорить, опуская руку ниже, между разведенных ног. После дразнящей легкости вернувшийся жар и давление заставляют Алтана прогнуться в пояснице и прижаться к его руке вплотную грудью — за такой трюк пальцы на шее Вадима сжимаются, как тиски, сдавливая сосуды. Вадим скалится. Алтаново нет значит нет, да — значит да. А это — не приказ остановиться.