пять застывших мгновений

I. Вадик угрюмо рычит куда-то ему на ухо. Глубоко вдыхает ядреный, почти животный запах потного усталого тела и крови, а еще — пороха и металла. Олег под ним лежит и не двигается, только часто моргает — это из-за крови, текущей из рассеченного лба, склеивающей ресницы. Лицо у Олега какое-то донельзя удивленное, а Вадик готов злобно орать и расчесывать кулаки о его морду. Где-то над ними стрекочет очередь — так, для острастки, чтобы не думали высовываться. Вадик нервно двигает лопатками. Локоть Олега неудобно впивается ему куда-то в бок. — Куда ты подставляешься, смотреть по сторонам надо, — на пределе слуха рычит Вадик, злится, вспыхивает. — Тебя едва не уебали, тупой щенок. — Я везучий, — улыбается Олег; губы потрескались от жара сирийской пустыни, а взгляд пришибленный, еще опьяненный адреналином, перестрелкой. — Ничего мне не будет. Вадик долго молчит. Хочется крыть его матом, потому что Олег — неопытный мальчишка, дурной на всю голову. Вадик новобранцев искренне ненавидит; как человек, который варится в этом адском котле уже несколько лет, насмотрелся, кажется, на десять вперед, для него каждый такой птенчик — потенциальный труп, ходячий мертвец, как в сраном фильме ужасов. Вся его жизнь — фильм ужасов. Ради развлечения, глядя на чистенькие глуповатые лица, можно придумывать, как именно кто сдохнет, но Вадик пока не докатился до такой чернухи. Он убежден: пока он жив, Олег тут не сдохнет. С новобранцами всегда трудно: многие вчерашние пацаны, которые не думали дальше завтрашнего дня и совсем не собирались подыхать, в бою столбенеют, изображая тренировочную мишень, на мины сами напарываются — кишки во все стороны, Вадику как-то не повезло рядом оказаться. А кто вообще в угол забивается, зовет мамочку и ссытся под себя. Жалкое, блядь, зрелище. А вот Олег Волков — совсем другое дело. Бешеный он, по-звериному сосредоточенный, в людей стреляет четко, без колебаний, подчиняясь приказам. Хороший солдатик, да только не оловянный — Олег словно понять не может, что его может так же просто срезать пулей, как и он отстреливает боевиков. Иногда Вадик залипает. Злится на себя, но не может отвести взгляд от его рук, сжимающих оружие. Потому что из Олега может выйти совершенное оружие, жестокое, сильное, с четко вбитой в голову субординацией. Вадик видит таких людей, живущих войной, потому что он сам такой же. В Олеге он чует своего. И вот они с Олегом остаются одни в западне, отряд перебили, наткнулись прямо на уебков. Разведка просчиталась, но Вадик направляет злость на кого-то, кто ближе, прям под боком, так ненавидеть проще. Олег не заслужил всей этой хуйни — он грубо отталкивает Вадика в сторону, подбирается, первым делом проверяет боезапас, а потом стирает кровь с лица и отряхивается от песка. Сраный песок везде, скрипит на зубах, царапается в глазах… — Не рыпайся, скоро подкрепление обещали, — говорит Вадик, высовываясь, чтобы выстрелить несколько раз, отгоняя приближающихся боевиков. Пусть думают, что их тут много; правда, не он один так может притворяться, и оценить количество противников пиздец как сложно. — Там ущелье обвалилось, помнишь грохот? — сипло отвечает Олег. — Мы тут надолго. Может, даже навсегда. — Охуеть романтика, — соглашается Вадик. Олег косится на него странно. Вадик скалится; печет уголки губ, таких же сухих, как и у Волкова. Тот не понимает, как в такой ситуации можно шутить, радостно ухмыляясь, он еще не осознает, каково это — бешено смеяться от ужаса, чувствуя загривком близкое дыхание смерти, приникающей в любовном объятии. Вадик вдруг ощущает себя очень старым, выхолощенным войной. — Я с детства в этом варился, — вдруг говорит он, — отец мой в Афгане служил, все детство я от него выслушивал. И огребал. Может, поэтому мне кажется, что я тут воюю еще дольше, чем на самом деле. — Ну, это же безумие, — шепчет Олег. — Как ты с ума не сходишь? У тебя есть что-то, кроме войны, Вадим? Он пожимает плечами. Наверное, вопрос был в том, к чему ему возвращаться. Многие новобранцы со своими воспоминаниями носятся, пишут письма родным и любимым, даже у Олега кто-то есть, даром что детдомовский. Цепляются за внешний мир — без грязи и крови. А у Вадика ни семьи, никого. Недоношенный ребенок войны, блядь. — Знаешь, что бы я хотел сделать перед смертью? — азартно спрашивает Вадик. Бешенство перестрелки вымывает из его головы все здравые мысли, какие там оставались, и он радостно выговаривает: — Во-первых, попробовать твою нормальную стряпню, Поварешкин, а не варево из тех отходов, которые у нас выдают! — А во-вторых? — спрашивает Олег внимательно, запоминает. Вадик смотрит на его шелушащиеся губы. Долго, пристально, но Олег этого почти не замечает: у них есть и другие поводы для беспокойства, например, люди, стреляющие у них над головами. Но Вадика ненадолго уносит, и он представляет, как это ощущается — рваные губы с кровавым привкусом. Невольно облизывается — у него лицо такое же обветренное, убитое. От ответа его спасает громкий взрыв заброшенной в сторону противника гранаты. Подкрепление все же приходит, и Вадик передумывает умирать. II. Встречаются они как-то случайно, пересекаются во Франции, и это пиздец забавно, потому что Париж все же столица любви, лямур тужур, все дела, а еще Париж — это праздник, который всегда с тобой, как писал старина Хемингуэй. Столкновение с Олегом выходит нихуя не праздничным, обыденным каким-то: оказывается, что их купил один и тот же человек, чтобы обеспечить охрану на важном приеме. Весь вечер они делают вид, что не знают друг друга, морды воротят, рассматривают гостей — потому что, ну, неудобно выйдет, если из толпы модно одетых парижан выскочит какой-то уебок с пистолетом и попытается застрелить хозяина, а ты проворонишь это, потому что пялился на бывшего сослуживца. Вадик не строит иллюзий: Олегу идет строгий черный костюм, а еще подчеркивает то, как мальчишка, которого он запомнил, раздался в плечах. Возможно, все же не лучший это выбор для профессионального наемника, залипать на коллегу, но Вадика кроет уже от того, как Олег двигается, быстро и уверенно, выверенно. Ничего удивительного, что после окончания вечера они оказываются на Вадиковой квартире, снятой на пару дней у проверенного лица, а компанию им составляет бутылка крепкого вискаря. Вадик мешает с колой ловко, все подливает Олегу и старается не жрать его глазами, а Волков как будто ничего и не замечает. Радостно улыбается, травит какие-то байки из жизни своей наемничьей… Если бы Вадику кто поведал, что у него может встать на рассказы, как Олег убивает людей, он бы посмеялся. Но все же чувствует, что еще немного — и пиздец. Ему жарко, невыносимо горячо от крепкого алкоголя, который Вадик в какой-то момент перестает размешивать, и от знойного парижского вечера. Под окном кто-то смеется, за стеной раздается распаленный женский стон, полный неподдельной страсти. Напротив него за столом сидит пьяный Олег Волков, разморенный, пытающийся проморгаться. Вадик слушает, как Олег убивал кого-то строительным степлером. Идиллия, блядь. Когда рассказы заканчиваются, Олег любопытно смотрит на Вадика. Цепляется взглядом за яркую татуировку и ненадолго погружается в долгое нетрезвое раздумье. Вадик, глядя на него, тоже размышляет — о том, как они похожи, как им обоим нужна война. Им бы жить где-нибудь в историческом прошлом, воевать за великих правителей, жить этой резней, ходить в походы в другие страны и не иметь за душой ничего… Но времена сейчас другие, вот и приходится продаваться, как портовая шлюха. — Я помню, ты говорил, — отмирает Олег, тянется к его шее, — что хотел татуировку набить. Можно потрогать? Вадик медленно кивает. Он-то знает, что раскрашенная кожа на ощупь ощущается точно так же, но чуть отклоняет голову, чтобы Олег получше рассмотрел скелетину на шее. Оттягивает низкий ворот футболки, показывает оскаленные морды, и по лицу Олега пробегает тень улыбки. Он трогает татуировку прохладными осторожными пальцами, почти нежно, бережно, и Вадика почему-то ебашит от того, что недавно, может, и сегодня с утра этими руками Олег убивал людей, а теперь ласкающими движениями проводит по его шее. Задушить бы мог. Свернуть одним четким рывком. — Пиздец от тебя жарит, — вдруг говорит Олег. — Ты не больной случайно? — На всю голову, — довольно ухмыляется Вадик. Снимает футболку, показывает как бы костяные выросты на плечах. Олег кажется почти невозмутимым, насколько это возможно для пьяного, но он к человеческому телу привык. Правда, обычно он их видит в чуть более мертвом состоянии. А Вадика уже понемногу разъебывает, потому что даже нахуярившийся Олег слишком осторожен, старается касаться ненавязчиво, рассматривает рисунок с искренним интересом, как будто не понимает, что он делает, как будто из него вечная война выела мысли обо всем человеческом. Поцеловать бы его, притиснуть ближе, вгрызться. Прижать эти холодные руки к бокам, отогревая своим жаром. Пьяно ведет, и Вадик только клюет носом. Олег что-то самозабвенно рассматривает, говорит себе под нос — кажется, доказывает, что у него на спине татуха ничуть не хуже, только не справляется с футболкой, запутывается. Вадик ловит его руку, прижимает к ключицам; Олег пальцы поджимает, осоловело моргает, как будто понять не может, что от него хотят. Неловко соскальзывает рукой на бок, сам покачивается, отпивает еще виски прямо из горла. Вадик ухмыляется, видя его такого, способного поддаться, уступить запросто. Но Вадика тормозит что-то. Понимает: стоит сделать движение — и будет взрыв. Ему интересно прикидывать, воображать реакции, но все-таки он не подносит спичку к луже бензина. И это не потому что Олег его завтра с утра убьет, пристрелит натурально. Или уйдет и никогда больше не выберет с ним одного нанимателя, просто сотрется из жизни Вадика, бывшие солдаты такое умеют — уходить с концами. Нет, так просто неинтересно. Не хочется смотреть в пустые остекленевшие глаза. Хочется чувствовать живое, настоящее, слушать его такие же упоенные стоны, как у бабы за стенкой, а не пьяное бормотание. Олег смотрит на него почти несознательно, когда Вадик вытаскивает его из-за стола и волочет к старой скрипучей кровати. И засыпает спокойно, кажется, даже, счастливо улыбаясь, пока Вадик курит на балконе, смакуя привкус летнего Парижа. III. Вот уже неделю на диване у Вадика подыхает Олег, и он не знает, что с этим делать. Появился Олег, как и обычно, из ниоткуда, но Вадик совсем не рассчитывал увидеть полумертвое тело, обмотанное каким-то перевязками, пахнущее болезнью и лекарствами. С их работой не принято задавать лишние вопросы, поэтому Вадик тратит всего пару секунд на охуевание, а потом распахивает перед Олегом дверь, чтобы он неловко заполз в его захламленную квартиру. Ничего не объяснял, просто с трудом забрался на диван и, кажется, ненадолго отключился от боли. Погони за ним не было, слежки — тоже, хотя Вадик некоторое время дежурил под дверью и прислушивался к шорохам в коридоре, бережно поглаживая «Глок». Никто не пришел. В Олеге пять дырок от пуль, и Вадик удивляется, как тот еще дышит. Олег кое-как объясняет, что выписался из больницы, потому что боялся, как бы не нашли, и Вадик разумно кивает: логично, их ебла в международном розыске уже много лет. Славно, что Олег еще может думать здраво, несмотря на количество выжираемого обезбола. «Везучий, блядь», — думает Вадик, помогая ему перебинтовываться. Олег пытается сам, но в конце концов сдается и принимает помощь. — И кто ж тебя так? — спрашивает Вадик. Олег хмурится и молчит. Конечно, Вадик не дурак. Пробивает новости, ищет, пока не натыкается на какую-то безумную ебанину в Венеции — игра в шахматы живыми людьми, какой-то шизик пересмотрел «Гарри Поттера», вот только этого самого шизика Вадик помнит, Олег о нем как-то рассказывал: Сергей Разумовский, гений, миллиардер, плейбой, а еще опасный убийца с манией величия. Клацая мышкой, Вадик нетерпеливо пролистывает новости, собирает информацию. Косится на Олега, болезненно свернувшегося на диване: и куда ж ты ввязался, Волче… У Вадика не так много приятелей, которым он не хочет отстрелить лица, и ему неохота терять одного из них, поэтому он позволяет Олегу остаться. Ненадолго. Говорит Олег теперь с трудом, и Вадику приходится наклоняться очень близко, чтобы что-то расслышать. С целыми предложениями Олег не всегда справляется, но Вадика дергает, точно за поводок — одно короткое: «Вадь…», и его подрывает помогать, ставить на ноги, помогать доплестись, поддерживая, чтобы не свалился лицом вперед. Никогда Вадик ни с кем не нянчился, а тут… Олег полностью зависит от него, и Вадик правда старается не натворить херни. Смотрит на это полудохлое тело и невольно вспоминает жаркую ночь во Франции, но желание не может пробиться через череду повседневно-заебанных мыслей: купить еще таблеток, подвязаться в какое-нибудь дельце, но не слишком надолго, чтобы не оставлять Олега, а то сдохнет тут один… Выкарабкивается Олег неплохо, даже быстро, если подумать. Вадик привыкает к тому, что дома еще кто-то есть, приноравливается его перевязывать, — а потом страшные раны медленно рубцуются, и повязки они снимают. По ночам только Олег стонет и дергается; сначала Вадик думает, что от боли, с такими-то ранами, а потом осознает: что-то ему жуткое снится. — Вадь, а мы где? — как-то спрашивает Олег, просыпаясь ночью. Вадик сидит рядом с включенным торшером и угрюмо вгрызается в книжку, потому что на него напала бессонница. — В пизде, — бесхитростно отвечает Вадик. — В Риме мы. Сан-Базилио. — Мне приснилось… что мы все еще на войне, — шепчет Олег, бессильно пялясь в потолок. — Песок, выстрелы. Помнишь, весь отряд перестреляли, а мы с тобой одни остались? Думал, сдохну… Вадик тоже вспоминает. На безумное мгновение ему кажется, что Олег сейчас спросит про его последнее желание, которое Вадик не успел рассказать, но тот молчит. Должно быть, и не вспомнит вовсе, такие детали как-то изглаживаются из памяти, растворяются среди битвы, грохота разрывающихся гранат, грома выстрелов, отражающегося о скалы. Губы у Олега такие же сухие, как тогда, в пустыне, и Вадик неохотно встает, чтобы притащить ему кружку воды. Сам Олег не станет умолять даже о такой мелочи. Гордый, сука… — Я думал, ты меня не пустишь, — хрипит Олег, медленно устраиваясь сидя. Подтыкает под бок старую свалявшуюся подушку. — Я никак не мог придумать, куда мне еще податься, но вспомнил, что ты должен быть тут… — Реально подфартило тебе, — скалится Вадик. — На днях уезжать собирался, а тут ты. Скулишь под дверью, как перебитая псина. Эй, Волче? Что дальше делать будешь? — Когда смогу сходить поссать без посторонней помощи? — невольно усмехается Олег. Вадик кивает. Он знает, что сам пошел бы делать: он бы отомстил, он бы уничтожил того идиота, что не додумался его добить — пусть теперь долго и кроваво расплачивается за свои ошибки. Но Олег только растерянно качает головой. Для него это что-то личное, особенное, и почему-то Вадик готов спорить: Олег снова полезет в эту петлю. Черт бы побрал его собачью преданность… — Кажется, я тебе должен, — вспоминает Олег. — Выглядел бы ты получше, взял бы натурой, — мерзко ухмыляется Вадик и слышит тихий скрипучий смех. Почти страшный, но очень искренний. Олег явно воспринимает это все как шутку, довольно жмурится, словно чувствует, что медленно становится живым, если еще способен посмеяться над тупорылым юмором Вадика. А Вадик смотрит на него и с ужасом осознает, что все еще хочет его — даже после всего этого, после запаха болезни, вида изломанного исхудавшего тела, ночных криков и неловкой помощи. Он и правда в пизде. IV. Вадик находит его в хмурой осенней Москве, хотя почему-то ставил на Петербург. В этот раз во встрече нет ничего сакрально важного. Просто расправился с очередным делом, срубил бабок и заскучал, лишившись такого славного развлечения — наблюдать за тем, как его наниматели пытаются подставить друг друга и перегрызть глотки. И почему-то первым, о ком подумал изнывающий от ничего не делания Вадик, был Олег Волков. Наверное, все же не ушла та странная привязанность, возникшая в Риме; Вадику слишком западло себя анализировать и задаваться вопросами, ноги всего-то приводят его к Олегу, и он смиренно принимает этот поворот судьбы. Влезает к нему домой, бросает сумку со своими вещами в угол, будто там их законное место. Олег курит на кухне, а небо хмурится. Стоило возвращаться в Россию, чтобы почувствовать эту непередаваемую русскую тоску, о которой так хорошо писал Достоевский и от которой вешаться хочется исправно. — Совсем себе легкие сожжешь, — замечает Вадик, как будто ему дело есть до того, как намеревается сдохнуть Олег Волков. Тот задумчиво улыбается, покачивает пальцами, между которыми зажата сигарета. В квартире пахнет ядреным табаком. Олег явно слишком давно не занимался чем-то расслабляющим, ну, вроде стрельбы по людям, и Вадик ловит эту абсолютную тоску в его взгляде. Олег похож на брошенную псину. — Ты так лыбишься, как будто это сам убедил меня уйти. Вадик кивает. — Но ты этого не делал, — бессильно продолжает Олег, — это я сам, и все-таки… иногда я задумываюсь, правильно ли я поступил. Олег курит, сука, красиво. Кинематографично. Вадик правда такое видел только в каких-нибудь сериалах, поэтому он молча следит за тем, как бледные губы обхватывают фильтр, как густой дым овевает его хмурое сосредоточенное лицо. Что-то магическое, гипнотизирующее. Что-то прекрасное. — Хочешь? — спрашивает Олег, стряхивая пепел. Несмотря на все свое паршивое состояние, не может стряхивать пепел на пол, крошит его на какое-то блюдце. Спрашивает про сигареты, по-своему истолковав голодный Вадиков взгляд, и тот кивает рывком, жадно, решительно: «Да, хочу», подступает к сидящему Олегу, наклоняется над ним, чтобы взглянуть в бездонные глаза. В пизду эти игры, Вадик сюда с другого конца света почти что явился, пришел к нему. Олег о чем-то догадывается — когда Вадик оказывается у него на коленях, когда дышит с ним одним прогорклым дымом, опасно близкий, гордо ухмыляющийся. Кладет руки на бока, успокаивающе поглаживает. — Вадь, — Олег хочет добавить что-то еще, но не может, дергает головой. — Ты что делаешь. Это даже не вопрос. Сиплое обвинение. Вадик не убирает руки, только придвигается ближе, сверлит его глазами, и Олег почему-то ломается, подается навстречу, неловко приобнимая за плечи. Вадик залезает одной рукой под резинку его штанов, касается долго, настойчиво, кривясь от того, как жестко ощущается сухая неаккуратная ладонь. Олег прерывисто вздыхает что-то, ругается, а по щекам растекаются алые пятна. Вадик смотрит на него пристально, отмечает каждое движение, каждый сбитый вдох. Эту его разбивающуюся ледяную защиту, прорастающую звериность, когда Олег с гортанным рычанием запрокидывает голову, замирает ломко. И в этот момент Вадик больше всего на свете жалеет, что во рту у Олега все еще тлеет проклятая сигарета, потому что он скоро свихнется от желания припасть к его губам. V. — Ненавижу этого долбоеба! — рычит Вадик, встряхивая головой. Что уж поделать, если заказчик выдался на редкость ебанутый, воспитанный фильмами про бандитские девяностые. Какой хуйней Вадик не занимался, но чтобы кого-то ногами в бетон закатывать, а потом топить в ближайшей речке… Как он считает, расход времени. Пристрелить, да и дело с концом. Особенно когда на хвосте сидят какие-то другие наемники… Олегу, кажется, поебать. Он молчаливо перезаряжает автомат, пристраивает новую обойму, снова высовывается из-за угла, чтобы отпугнуть шмаляющий в них народ. Добраться бы до машины, а там вырвутся, тачка бронированная… Подыхать не хочется, но Вадик профессионально осознает, что их зажали со всех сторон. Пробивает на злой смешок: кажется, так все и начиналось… Давным-давно, в другое время. Они меняются, а война остается все той же жестокой и кровавой сукой. — Давай я отвлеку, а ты к машине, — предлагает разумный Олег, который наверняка уже весь план простроил у себя в голове. Но там столько возможностей ему подохнуть, что лучше не спрашивать. Конечно, Олег верит, что он бессмертный. Вадик от этой идеи как-то не в восторге. — Бля, уймись, — шипит он, невольно хватая его за плечо, впечатывая пальцы над ключицей, там, где один из пяти шрамов. И пока Вадик жив, новых дырок от пуль в Олеге появляться не должно. — Ты не кот, у тебя не девять блядских жизней. Ты тупая псина, которая почему-то решила, что надо подыхать за всех, кто к тебе по-людски… Олег хмурится, потому что слова задевают его за живое. Наклоняется к Вадику, хватает за воротник; тот успевает подумать, что придется вправлять нос, но тут же обрывает все мысли. Потому что Олег его целует — запойно, немного зло, но страшно искренне. Как будто где-то рядом не слышны окрики наемников, подбирающихся ближе. Как будто они сегодня не могут сдохнуть… А может быть, как раз поэтому. — Ладно, уговорил, — сквозь зубы выталкивает Вадик. — Обещай не сдохнуть. — Такая себе мотивация, — нагло ухмыляется Олег. — Вытащишь нас отсюда — можешь связать меня и трахнуть, как тебе хочется, Волче, — не особо задумывается Вадик. — Обещаю быть послушным. — Пиздишь. — Ладно, да, пизжу. Но я могу попытаться быть послушной сукой! — он разводит руками. Олег довольно хмыкает, мол, забились, и черной стрелой кидается в темноту, которая тут же окрашивается рыжими всполохами и разрывается воплями. Не чуя дыхания, Вадик летит к машине, на бегу срезая нескольких наемников у нее, пинком отшвыривает тело, распахивает дверцу. Двигатель тихо ревет, он ведет тяжелый армированный джип прямо в гущу драки. Когда на соседнее сидение падает Олег, размазывающий чью-то кровь по лицу, Вадик вспоминает, что надо дышать. Ну так, для здоровья полезно. Кто-то пытается им стрелять по колесам, но протекторы отбивают пули. Охваченный безумным азартом, Вадик закладывает вираж, что Олег хватается за дверь и сдавленно матерится. Когда они надежно отрываются и все успокаивается, Вадик медленно сбрасывает скорость. Олег закуривает, все еще тяжело дыша: легкие у него ни к черту от курева и нескольких дырок в них. Вадик останавливает машину на пустой ночной дороге посреди леса. Тянется к Олегу, жадно целует, глубоко, вбирая горький вкус табака и железный — крови. Тот тихо рычит что-то, лезет рукой в волосы, оттягивает приятно, впивается ногтями в загривок. Вадик негромко смеется, утыкается ему носом в щеку, просто дышит. И это, блядь, стоит всего.