Ремесло

Он убил и пожрал всех демонов, каких только сумел обнаружить — это оказалось легко, столько в нем было ненависти. К безликому белому демону, который мучил Его Высочество наследного принца. К миру, который всегда был несправедлив. К себе, потому что не мог защитить Его Высочество. Он не знал, что это за место, но точно знал, что оно проклято. Он днями бился о пустоту и не мог выбраться за ее пределы. Дни сложились в месяцы, и только тогда он понял, что это бесполезно. Не потому, что ему не выбраться, но потому что прошло слишком много времени и Его Высочество наследный принц уже покинул то место, где Умин его оставил. Единственной проблемой стали три горы. Огромные скалы свободно перемещались по засыпанной тысячелетним пеплом погибшей стране, чтобы раздавить любого, кто попадется на их пути. Чтобы не встретиться с ними, Умин нашел убежище внутри той горы, которая всегда оставалась неподвижной. Он думал, что в пещерах будет темно, хоть глаз выколи, но оказалось, что он ошибся: внутри жили бабочки, источающие прозрачный серебристый свет, и он мог свободно исследовать пространство. Он полагал, что найдет здесь еще демонов, которые спрятались, надеясь спастись от него, но серебристые бабочки оказались единственными обитателями этих мест. И, судя по всему, были бессмертными. Умину они понравились, и он подумал забрать этих бабочек с собой, хотя бы нескольких. Он никогда не слышал о подобных. И пусть он был глупым мальчишкой, который не знал о мире вне столицы Сяньлэ почти ничего, ему казалось, что эти бабочки достаточно удивительные для того, чтобы показать их Его Высочеству наследному принцу. Может быть, этим Умин сможет обратить на себя его взор, хотя бы на пару мгновений… Глупый, глупый Умин. Наверняка в сокровищнице дворца, в комнатах, полных драгоценных диковинок, были и эти бабочки. Может быть, Его Высочество играл с ними, когда был ребенком и жил во дворце. Чем бездомный мальчишка надеется удивить наследного принца? Но, несмотря на доводы разума, фантазия уже успела разыграться. Он уже представил себе, как бабочки порхают вокруг Его Высочества, как принц подставляет ладонь, давая бабочке отдых на кончиках своих пальцев, как тончайшие, легче всякого шелка, крылышки касаются его лица и щекочут шею. Ох. Умин зажмурился изо всех сил, сжал кулаки, стиснул зубы. Почему это тело реагировало так? Почему даже смерть не была к нему милосердной и не избавила от недостойных, позорных чувств? Он открыл глаза, но образ Его Высочества перед его взором никуда не делся, не исчез, сейчас проступая едва заметными линиями в каменной толще. Умин моргнул, но образ никуда не делся. Бабочки летали вокруг него, тени танцевали на черных стенах, но Умин явственно видел в неровностях камня лицо Его Высочества. Кажется, он помешался окончательно. Эта мысль, как ни странно, принесла облегчение. Умин медленно подошел к стене пещеры и прикоснулся пальцами к выемкам в камне, медленно обводя черты лица, которые помнил лучше, чем свои собственные. И надавил, сжал пальцы чуть сильнее, чтобы сделать овал лица Его Высочества чуть более явным. Сердце оборвалось, когда половина лица осыпалась на пол каменной крошкой. Он как будто своими руками сделал Его Высочеству больно. Он отошел на несколько шагов назад, не опуская чудовищно неловкой руки и глядя на нее со злостью. Он ненавидел ее в этот момент. Бабочка опустилась на растопыренные закоченевшие пальцы так же мягко, как в его фантазиях опускалась на пальцы наследного принца, и Умин смог немного расслабиться. Это камень. Просто камень, которого внутри горы бесконечное количество. Умин сможет создать лицо Его Высочества заново. Первая статуя вышла ужасающей. Отвратительной. Его Высочество наследный принц, самое прекрасное и совершенное существо на свете, превратился в карлика с неровными плечами и кривым лицом. Умин хотел разбить эту статую — и не смог. Даже в ней наследного принца можно было узнать. Он просто спрятал уродливое творение собственных рук под белым пологом, который из своих полупрозрачных нитей соткали бабочки. Умин поклялся себе, что каждая следующая статуя будет лучше предыдущей, и у него получилось сдержать это обещание. Хорошо, что он был мертв, и ему не требовалось ни есть, ни спать, и все дни он мог заниматься только одним: раз за разом совершенствовать облик Его Высочества в своих статуях. Он не знал, не мог ответить себе на вопрос, зачем он это делает. Он перестал дышать, и теперь дыхание заменили мысли о Его Высочестве. Они поддерживали в Умине жизнь. Но он не знал, для чего ему эта жизнь. Он не заметил момента, когда перестал накрывать тканью неудавшиеся статуи. Теперь он жил внутри пещер, и он был не один — из каждого угла на него смотрел Его Высочество наследный принц. Смотрел сияющими ясными глазами, и на его нежных губах угадывалась легкая улыбка, которая теперь предназначалась только Умину. Создавать губы было сложно, почти так же сложно, как и руки, но в этом была особая притягательность и сладость. Умин каждый раз откладывал губы на самый последний момент, чтобы потом, в самом конце, выглаживать их, лаская кончиками пальцев губы Его Высочества. И не позволял себе большего. Он был недостоин даже этого. Он был никем, теперь даже хуже, чем простым бездомным мальчишкой. Он создал почти десять тысяч статуй. Он по памяти воспроизвел все моменты, которые бережно сохранил в памяти: когда Его Высочество еще был человеком, когда в сиянии славы вознесся на Небеса и стал божеством, когда пытался спасти свой народ, будучи небожителем, и когда пытался и не смог спасти даже самого себя, сброшенный обратно на землю. У него не было только одной статуи — изображения божества в пещере, отравленного ядом цветочных оборотней. Умин боялся этой статуи и в то же время знал — ее он должен создать, даже если умрет за богохульство в третий раз после того, как статуя окажется завершенной. В тот момент, когда он и Его Высочество, отравленный цветочным ядом, остались в пещере, Умин не видел почти ничего. Но он помнил тело под своими пальцами так ярко, как будто касался его несколько мгновений назад. Мучительно заломленная шея и тонкие ключицы, ямка между ними и линия посередине груди. Мягкий подъем мышц и выпуклая горошина напряженного соска. Умин лепил с закрытыми глазами, чтобы вспомнить все до мельчайших деталей. Нежность и жар кожи, пальцы скользили по ней от выступившей испарины. Тихие мучительные вздохи Его Высочества и ощущение, как будто грудь подается вперед, чтобы пальцы коснулись еще немного, чуть сильнее… Изогнутая в пояснице спина, напряженные руки и плечи, твердые мышцы под пальцами и те же самые тихие вдохи и выдохи вместе с едва слышными всхлипами. Никогда раньше возбуждение не было настолько сильным, чтобы Умин не мог с ним бороться. Он закончил статую и только тогда смог открыть глаза. Тело Его Высочества, скрученное сладостной мукой, выглядело настолько живым, настолько желанным. Умин прикоснулся к нему, прикоснулся к себе... Он не знал, от чего именно он кончил. Он осел у пьедестала на колени и уперся лбом в холодный камень. Его трясло от жара, которого раньше он никогда не чувствовал — как будто в его теле по венам вновь заструилась кровь. Он ждал наказания, мгновенной смерти, которая была неизбежна, потому что он позволил себе… Смерть все не приходила, как и наказание. Он сидел так долго, несколько часов. В голове не было ни единой мысли, как будто бы в ней, как в механизме, что-то безвозвратно сломалось. Первыми вернулись чувства. Слабые, едва ощутимые, как дуновение весеннего ветра посреди зимы. Затекшие колени, шершавая поверхность пьедестала, высохшие на щеках слезы. Горячая дрожь на кончиках пальцев, как будто прикосновение к телу Его Высочество все не заканчивалось, длилось до сих пор. Он чувствовал себя живым. Это было самое странное, самое удивительное открытие, которое только можно было сделать. Он посчитал бы свои недостойные желания проклятием, но ни одно проклятие не приносило облегчения и счастья. Умин сглотнул и поднялся на ноги. Пусть не сразу, но все же посмотрел на то, что создали его руки. Сглотнул еще раз — вышло хорошо. Склонился над лицом, искаженным в мучительном порыве страсти, и погладил его, словно пытался утешить камень. Осмелел настолько, что губами коснулся щеки, а затем и уголка губ. И дернулся, отшатнулся в сторону. Наказания снова не последовало. Кажется, Небеса были равнодушны к тому, что он делает. Он отошел еще на несколько шагов. Он чувствовал себя так, будто его только что ошпарило кипятком. Еще немного, и кожа слезет. Если бы он был жив, его тело не перенесло бы ожога, но он был мертв, и это его спасло. Спасло для того, чтобы он выбрался и нашел Его Высочество. И… Что он будет делать дальше, когда найдет и спасет, он не знал точно, но теперь в его голове появились образы, пока неясные и смутные, пугающие своей дерзостью. Они не оформлялись до конца, но звали за собой вперед, и он был рад последовать за ними, чтобы они воплотились в жизнь, как каменные статуи под его руками.