Ветер (и скала, к которой он возвращается)

Андрий — король севера; и он — жестокий ветер, и он ненавидит смертных больше всего на свете. Земля, которая станет Мондштадтом — это пустошь с ледяными кратерами, которые украшают её, как шрамы. Декарабиан хранит своих людей в безопасности в своей башне. Хотя снежные бури ежедневно обрушиваются на него, чтобы очистить землю от человеческих пороков, стена бурь остается непроницаемой. Ни один человек не ступит за пределы барьера, и никакая жестокая зима не причинит им вреда внутри него. Декарабиан — Анемо Архонт, и он Бог Бурь, и он не знает, что люди, кланяющиеся ему, делают это по долгу службы. Его ветра не поют. Когда они громкие, то ревут с нарастающей силой. Когда они спокойны, то шепчут обещания тонко завуалированного разрушения. Над Монштадтом воют десятки тысяч ветров, и город свободы ни разу не видит неба. Тогда Барбатос — это даже не Барбатос. Он не более чем бесформенный дух, поющий о небе. Оно голубое. Оно огромное, открытое и голубое. Смертный мальчик, который слышит его песню по прихоти, не понимает. Он не знает никакой альтернативы, кроме ревущей бури и воющего холода за ней. Он хватается за свою лиру и спрашивает: Ты принесёшь мне небо? Нет, — бормочет ветер. Его едва слышно из-за бесконечного гула. — Небо слишком велико, чтобы я мог принести его тебе. Тогда я хотел бы просто кусочек. Маленький кусочек неба, — его волосы тёмные и густые, как буря, которая охватывает всё, что он знает. Его глаза голубые, как небо. Безымянный ветер кивает, хотя никто, кроме него самого, этого не знает. Я покажу тебе небо, — обещает он. Мальчик улыбается, ярко, чужой стране солнечного света и одуванчиков. Он сидит в своей башне и играет бессловесную мелодию в ожидании. Он путешествует по бесплодным землям. Он поёт серенаду пронизывающему холоду севера. Он развлекает полевые цветы, растущие вдоль скалы. Он поёт перелётным птицам, которые ищут тёплые земли. После долгого путешествия, ибо время мало что значит для порыва ветра, он возвращается в окутанный бурей город с одним орлиным пером. Он обнаруживает, что идёт война. Мальчик, выросший в юношу с пылом в глазах, ведёт людей в бой. Они сражаются ради песни, и за птиц, и за все души, живущие в этой башне, которые никогда не видели неба. Перо никогда не находит своего получателя, разве что в качестве украшения в нагрудном кармане трупа. Одно из бесчисленных тел, убитых в битве за мир, которого они никогда не знали. Декарабиан падает. С последним вздохом он верит, что защитил свой народ от более жестокой реальности. Он верит, что они всё ещё любят его так же, как он любит их. (Никто никогда не говорил Анемо Архонту, что человек не может любить так, как любит Буря.) Андрий смотрит на пустой трон с ненавистью в застывших глазах, и для него нет больше милости, чем отказ. Таким образом, маленькой ветряной дух должен занять это место. Он принимает имя; он принимает смертную форму. Он создаёт лиру из снов, подобно инструменту, столь любимому человеческим юношей. Барбатос — Анемо Архонт, и он Бог Свободы, и он поёт о безымянном барде. Дёргая за нити паучьего шёлка, он разбрасывает лёд и снег, которые собирались на протяжении стольких эпох. Он раскалывает суровые горы мягким воззванием. Он собирает Четыре Ветра и приказывает им распустить цветок, оживить дикую природу и собрать урожай. Он объявляет, что новая столица будет перенесена из руин башни, которая несёт в себе так много тяжёлых воспоминаний, на новую и незапятнанную землю, окружённую кристальным озером. Как только его работа будет завершена, он попрощается со своим народом с верой и честностью безымянного ветра, которым он когда-то был. Превратите Мондштадт в нечто прекрасное. Во что-нибудь, где он хотел бы жить. Время мало что значит для духа ветра, и ещё меньше оно значит для Архонта. Барбатос следит за Мондштадтом не очень внимательно, а порывисто, движимый почти детской непосредственностью. Он возвращается на остров в озере после нескольких жизней, поющих с птицами и танцующих под дождём. Народ — его народ, если бы он столь давно не отказался от своих привилегий — так сильно вырос. Барбатос смотрит на новый город с гордостью в своём странно человеческом сердце. Небо безоблачное и голубое. Солнечный свет тает на его коже. Он срывает яблоко с дерева и откусывает от него, запечатлевая его сладкий вкус в своей памяти. Жертвы, кровопролитие и разрушение вечной традиции. Барбатос вызывает в воображении богатый плащ, зелёный, как пастбищные холмы. Он срывает цветок сесилии с самого высокого утеса, вдыхая морской бриз. Его косы развеваются на ветру, когда он входит в шумный город. В путешествующем барде нет ничего необычного, здесь, в Мондштадте. Его приветствуют новые лица, но та же энергия удивления наполняет улицы. Он улыбается, и жители удивляются, почему этот чужеземный мальчик несёт в себе безграничную радость, будто он прожил здесь долгие годы своей жизни. Он упаковывает корзину со всеми принадлежностями для изысканной еды. Его люди преуспевают, но сейчас не время почивать на лаврах. В конце концов, Барбатосу предстоит увидеть целый мир.

***

Первая остановка в его многоплеменном путешествии — Ли Юэ. Моракс — Гео Архонт, и он — Бог Контрактов, и его глаза сверкают, как полированное золото. Он смотрит на Барбатоса, когда тот спускается в порыве ветра, как будто никогда раньше не слышал о термине «веселье». Как оказалось, тонкости, с которыми Моракс знает каждую щель города, всё ещё находящегося в стадии строительства, заставляют Барбатоса сомневаться, что он брал выходной в течение последних семнадцати столетий. Только после того, как они побывали во всех туристических местах и в нескольких местах, которые отсутствуют на карте любой туристической брошюры, терпение Моракса наконец иссякает. Когда он говорит, его голос звучит баритоном, который заставляет Барбатоса думать о бесконечных мирах и бесконечной мудрости. Что на самом деле привело вас сюда, Анемо Архонт? — Барбатос не может не улыбнуться полной серьёзности этого мужчины. — Я с радостью окажу посильную помощь. Мой дорогой Моракс, вам не нужно предлагать ничего, кроме удовольствия от этого вина, — Барбатос достает бутылку из своей корзины. С детской беспечностью он бросает её в сторону Моракса. — Хотите попробовать? Мораксу, несмотря на весь его возраст, удаётся изящно поймать бутылку. Барбатос полагает, что никто не даёт звание Архонта кому попало. У вас нет никаких обязанностей, которые вы должны выполнять? — недоверчиво спрашивает он. Барбатос наслаждается тем, как недоверие просачивается в этот звучный, полный достоинства голос. Красота свободы, — начинает Барбатос, уже вынимая пробку с помощью умной манипуляции давлением воздуха. — Красота свободы в том, что единственные обязанности, которым человек должен следовать, налагаются им самим. Нет лучшего мотиватора, Моракс, чем внутренний компас желания. Он думает, что это замешательство в глазах Моракса, которые щурятся на Барбатоса — особенно невозможная дилемма. Ты так молод, — и повелитель контрактов говорит это так, словно это неоспоримая истина. — Молод и глуп. Все в этой сфере имеет свои обязательства. Чаще всего вашим обязательствам будет наплевать на то, чего вы хотите. Барбатос приподнимает бровь в полувопросительном жесте. Почему же, всё, о чём я прошу — это одна ночь наслаждения! Моракс смотрит на него с каменным лицом. Либо намёк Барбатоса ни к чему не приводит, либо мужчине действительно наплевать на такие смертные дела. Что ты просишь взамен, глупый Архонт? Уверяю вас, ничто не движет этим поступком, кроме желания увидеть счастье на вашем красивом лице! — возможно, Барбатос на самом деле приготовил две бутылки вина из одуванчиков, прежде чем приехать в гавань Ли Юэ. Возможно, непредвиденные обстоятельства, связанные с недооценкой его собственной скуки, привели к тому, что одна из бутылок таинственным образом опустела. Моракс складывает руки на груди. Не принимай меня за идиота, Барбатос. Меня не так легко обмануть мимолетным словом. Так что, никакого беззаботного флирта. Барбатос легко справляется с этим, вызывая легкий порыв ветра, чтобы пролететь над бесстрастным Архонтом. Он танцует, вращается, переворачивается с ног на голову с решительной целью просто разозлить Моракса и заставить его смягчиться. Каждую секунду, пока вы отказываетесь от моего щедрого подарка, я буду тратить её, отвлекая вас от таких важных, благочестивых дел. Более чем забавно видеть, как кровь, текущая из смертного сердца самого Моракса, задерживается на тонкой коже его ушей, на его обычно бледных щеках. Даже его нос, в приступе отчаяния, краснеет. Если бы я знал, что новый Анемо Архонт будет так раздражать, я бы запретил каждый порыв ветра в стране. Мой дражайший Бог Контрактов, вы должны знать лучше, чем давать подобные обещания! — Барбатосу хочется, чтобы малейший порыв ветра взъерошил волосы мужчины. Он делает долгий, ликующий глоток из бутылки, прежде чем соблазнительно предложить её ему. Моракс пьёт вино так, словно это яд. Капитуляция очевидна в его голосе. Тогда контракт в полном объёме. Я пью из этой бутылки, а вы оставляете меня в покое на следующие пятьдесят лет. Звучит как достаточно справедливая сделка для Барбатоса, который протягивает руку с воздуха, где он счастливо плавает на животе. Обязательно наслаждайтесь им во всей его полноте, — что такое десятилетие, как не мгновение ока? Он думает, что Моракс, несмотря на все контракты, которые тот заключил и довёл до конца, должен знать, какие щедрые условия предлагает. Моракс с плохо скрываемым отвращением отпускает его руку. Пятьдесят лет начинаются сейчас. Барбатос исчез задолго до того, как Гео Архонт заглянул в бутылку и обнаружил, что в ней осталась только треть первоначального содержимого. Звук смеха плывет по гавани на вечернем ветру.

***

Это произошло ровно пятьдесят лет спустя. Моракс знает, так же как и Барбатос, что каждое вращение солнца и звёзд завершается течением времени, столь же непреодолимым, как океанские волны, и столь же мелким, как песчинки, на которые они обрушиваются. (В Ли Юэ есть несколько прекрасных пляжей. Барбатос с нетерпением ждал этого возвращения.) В тот же самый момент, вплоть до миллисекунды, в поле зрения появляется Барбатос, сидящий напротив Моракса и его чашки чая, как будто всегда был там. Ничто не опровергает эту идею — все прохожие замечают, что их взгляды скользят от молодого человека, пока они не могут вспомнить, о чём они думали изначально — за исключением слабого рассеяния листьев вдоль тротуара. Мой добрый Моракс! Как скучали по мне? — он смеётся и откидывается на спинку стула. Лукавый взгляд блуждает по другому мужчине, отмечая невозмутимый вид лица и кривящиеся губы. Моракс, кажется, не постарел ни на день, но стал старше из-за длинных волос и более красивого костюма. Продолжающееся процветание Ли Юэ было добро к нему. Словно задеваешь колотую рану, — говорит ему Моракс, сухой, как пустыня Кхаэнри’ах. — Или заражение дома грызунами. Как привлекательно ваше чувство юмора, — отвечает Барбатос. Моракс выглядит так, словно сожалеет о некоторых жизненных решениях. Он пьёт из своей чашки, словно его рот отскочит и скажет что-то неразумное, если бы он не был занят. Барбатос следует за ним в том же духе, хотя внимательный наблюдатель может понять, что в его чашке не чай, а некая золотистая жидкость, слегка пахнущая яблоком. Он совершенно уверен, что чай был оценен не слишком астрономически, так что, конечно, Моракс не стал бы возражать. Чем вы были так заняты в течение пятидесяти лет? Кроме моего отвращения к вам? — ещё один глоток, и вместе с ним выражение, которое наводит на мысль, что он хотел бы, чтобы это было что-нибудь покрепче. — Анемо Архонт, я с сожалением вынужден сообщить вам, что у меня есть обязанности. Да, действительно, производство монет, должно быть, очень утомительно. Выражение, украшающее лицо Рекса Ляписа, было бы выражением раздражения, если бы тот не был таким благочестивым. Неужели вы думаете, что мои ежедневные обязанности состоят исключительно в том, чтобы захотеть, чтобы мора появилась на свет? Нет, — лжёт Барбатос. Они смотрят друг на друга, затаив дыхание. А потом он меняет темы, будучи мастером этого дела. Скажите, каково это: когда все мировые деньги названы в вашу честь? Не будь таким смешным. Мора — лишь общепринятая валюта. Действительно, — соглашается он. — И это катализатор перемен во всех удивительных странах. Это кровь жизни, которая течет через Тейват. Разве в этом нет ничего романтического? — Барбатосу кажется, что он это видит. Блеск золота в изысканном подарке для любимой. Обмен монет на тёплую выпечку холодным утром. Барбатос думает о давно минувшей эпохе, когда самым близким к валюте было яблоко и бушель сена в обмен, возможно, на новорождённую птицу. В постоянстве моры действительно есть что-то успокаивающее, так же как и в её тёзке есть что-то завораживающее. Барбатос думает, что, как Архонт Ветра и Свободы, у него не должно быть таких мыслей. Моракс качает головой. Я никогда не пойму ваших представлений о романтике. Молодая женщина с умными глазами и интеллектом, достаточно ярким, чтобы владеть рестораном, который так регулярно посещает сам Гео Архонт, выходит перед ними. Она предлагает им местное фирменное блюдо, подмигивая барду в иностранной одежде, когда его взгляд скользит по её длинной элегантной юбке. «Это за счёт заведения», — говорит она, для их почетных гостей. Она просит его наслаждаться своим пребыванием здесь. Я верю, что она адепт, — признаётся Моракс, ещё долго после того, как женщина и её развевающиеся юбки ушли. Его пальцы переплетены вместе, как тонкая вышивка, которую Барбатос видит на фонарях, освещающих ночь. Её интуиция излишне… точна. Ты недооцениваешь смертных, — говорит ему Барбатос. Они так сильно отличаются друг от друга, Гео Архонт и Анемо Архонт. Это тема для разговора на другой день. А пока перед ним стоит чудесно тёплая тарелка с экзотической кухней. Барбатос с благодарностью вдыхает пряно-сладкий аромат блюда. Затем он «вдыхает» само блюдо. Даже стоический Рекс Ляпис смотрит на него с безграничным недоверием. Мне сказали, что мой метаболизм довольно впечатляющий. Я молюсь, чтобы ваш метаболизм не опустошил кухню Ли Юэ так же быстро, как он опустошает вашу тарелку.

***

Война Архонтов, которая бушевала, как бесконечный тайфун, в глубине сознания Барбатоса, заканчивается. Он — дитя войны, которое никогда не знало мира без вечного труда битвы. Покой оглушает. Мир, как только осядет пыль, станет намного-намного пустее. Нет Бога Бурь, нет Бога Пыли, нет Бога Вихря или Соли, или чего-либо еще, кроме Семёрки. Вкус Победы незаслуженно ощущается на его языке, становится кислым, когда он смотрит на шрамы Моракса, впалые зрачки Кимарис и дрожащую фигуру Астарота. Это ещё одна вещь, которая отличает его от других, когда мягкое сочувствие поднимается по его горлу. Хотя война оставила большую часть страны в руинах, смертные упорствуют. Те, кто остался, забирают своих мёртвых близких и восстанавливают дома. Некоторые расцветающие города построены над прошлыми кратерами обломков. Некоторые из них построены в новых землях, нетронутых, но, возможно, для войн в предыдущем мире. Мондштадт — с его отдалённым расположением и холодом, который сохранялся так долго — оставался невредимым до одиннадцатого часа, и поэтому ему не нужно было спасать башню Декарабиана или восстанавливать свой город на озере. Точно так же город Ли Юэ — так горячо защищаемый богом войны — на своём новом месте у моря остается процветающим. Нация в её нынешнем виде является центром всей торговли, которая протекает через Тейват. Как диктуют прошлые модели, так и он становится портом, где информация, язык, культура обмениваются руками так же легко, как недавно отчеканенные золотые монеты. Именно эта логика приводит всех семерых из них в Ли Юэ, в области, которая будет называться Чиху-Рок через две тысячи лет в будущем. Город только стал красивее со времени его последнего визита, так как после окончания войны открылось больше торговых линий и расширился путь к процветанию. Именно под видом богатого торговца, коих в гавани хватает, Моракс приглашает их войти. Стол из прекрасного красного дерева, заставленный дымящейся едой из дорогой керамики. Полы из белого мрамора с блестящими золотыми прожилками отполированы до такой степени, что Барбатос вздрагивает при виде собственного круглолицего отражения. Он на мгновение задумывается о том, какой странной должна быть их вечеринка, чужеземная одежда в бесчисленное множество веков, хотя он отмахивается от этой мысли. Поставщики провизии для смехотворно богатых видели более странные вещи, чем воин в полных доспехах, обедающий рядом с небрежно одетым подростком. Барбатос считает, что нет лучшего способа растопить столетний лёд, чем обильное количество алкоголя. Действительно, у каждой влиятельной нации Архонта есть своя еда и напитки, которыми можно насладиться, чтобы они с нетерпением ждали следующей встречи. В следующий раз, когда они встретились, прошло двенадцать лет. Зима суровая. Поэтому вполне уместно, что «Снежная» предлагает прозрачную жидкость, называемую огненной водой. Его название не соответствует потенциалу. Барбатос моргает, глядя на Наберия, чувствуя острый жар в животе, и просит налить ещё. К большому удивлению и веселью Крио Архонта. Эта ночь, когда Барбатос обнаруживает пределы своей собственной терпимости — где-то между восемью и одиннадцатью шотами, и всё же гораздо меньше, чем Набериус, который улыбается только с румянцем, начинающимся на висках, и с пирамидой рюмок, растущей у его места. Барбатос также кое-что узнает о гордости. Или его отсутствие таковой. Расхождение и конвергенция. Эта встреча — тёплая весенняя ночь, три года спустя после глобального экономического блага. Иназума и её тихий Электро Архонт Макото приносят выдержанное рисовое вино. С потрескиванием статики в волосах и румянцем, покрывающим её кожу, она признает, что не из тех, кто пьёт, но она действительно хочет, чтобы они наслаждались им. Барбатос слышит, как другие обсуждают её единоличную защиту островного государства во время войны, как говорили, что она рассекла небо и моря своим клинком молнии. На этот раз он узнаёт о своей слабости к хорошеньким женщинам, которые могли бы его уничтожить. Только год спустя они возвращаются, чтобы отпраздновать открытие новой академии Сумеру. Национальная особенность, как и ее разнообразные ландшафты, одновременно пугает и привлекает. Астарот несёт богато украшенную бутылку змеиного вина в приспособлении на крио-энергии, из которого Барбатос не может сделать ни головы, ни хвоста. Когда Барбатос невольно морщится от холодного вкуса, он смеется с такой лёгкостью, что все складки на его загорелом лице складываются правильно. Барбатос, думает, что может оценить привлекательные лица в целом. Это произошло двадцать лет спустя, после особенно изнурительного десятилетия природных — и техногенных — катастроф. Подслащенный дух Натлана, его обилие созревших на солнце фруктов и столь же сладкая улыбка Кимарис во многом поднимают настроение Барбатоса. Оба, как выясняется после слишком большого количества напитков, закусывают фруктами. Барбатос клянется себе никогда не переходить дорогу этой женщине в следующей жизни. Близится рубеж веков. Фонтейн, несмотря на всю свою элегантность, предлагает красное вино, которое, по мнению Барбатоса, уступает виноварням в Мондштадте. Хотя он никогда бы не высказал своих мыслей Элигос, которая играет со своей шляпной булавкой, как будто ничего не хочет больше, чем насадить на неё какого-нибудь бедного Архонта. Что он там говорил о хорошеньких женщинах и разрушении? Они делятся своими напитками, тёплыми блюдами и невысказанной солидарностью с тем, что они единственные, кто выжил. Это было когда Моракс может вызывать деньги из воздуха, когда даже мысли о пустом кошельке не существует. Это было когда Барбатос смеётся над другими за то, что они такие старые и серьёзные, и они в равной степени издеваются над ним за то, что он столь юн. Он думает, вспоминая, что того количества, которое они выпили, хватило бы, чтобы утопить небольшой город. В воспоминаниях он должен был больше дорожить этим.

***

В течение вечности они привыкают друг к другу. У них бывают такие разговоры: Скажи мне, Анемо Архонт, как поживают твои люди? Моракс нашёл себе новый наряд, отмечает Барбатос. Пальто облегает его фигуру элегантными линиями, строгой отделкой и безвременьем, которые, кажется, перекликаются с классическим угловатым стилем, вплетенным в крыши и внутренние дворы Ли Юэ. Ужасно не подходит для их насеста высоко над открытым морем, но тем не менее привлекателен. И действительно, размышляет он, переворачиваясь назад, если кто-то может сражаться так, как Моракс, им не нужно ни о чем беспокоиться. Мой народ? — Барбатос поднимает бровь и выпускает шквал стрел. — Они прекрасно справляются сами. Я не слышал от тебя ни о каких мандатах, — говорит Моракс, — ни вообще о каких-либо рекомендациях. Его красивые брови сошлись в подобии беспокойства. Возможно, немного несправедливо, что они сражаются исключительно во владениях Барбатоса, но у Моракса хватает порядочности не говорить о том, насколько ужасающе коротким было сражение на твёрдой земле. Люди Мондштадта не нуждаются в руководстве ни от какого божества, — говорит он с гордостью. Ветер поднимается в водовороте, окружающем их. И всё же Моракс напрягается при этой мысли, волосы хлещут ему в лицо, как будто это немыслимо. Безбожный город, — начинает он. Какие бы слова он ни намеревался продолжить, они, кажется, застревают у него в горле. Это мужчина, который создаёт горы по своей воле, который своими шагами вырезает реки, который формирует ландшафт так же легко, как дыхание. Это старший из Семи, который прожил дольше всех и повидал самую жестокость. Это мужчина, который не знает, что сказать мимолетному ветру, который перед ним маскируется под барда в зелёном плаще. Моракс, — прямо говорит он, — неужели ты в них не веришь? Неужели у тебя нет веры в меня? Гео Архонт сглатывает. Его копье разрывает плащ Барбатоса в клочья. Ты обрекаешь себя на то, чтобы стать самым слабым из Семи. Слабость для нас — это желание смерти. Что такое слабость для вольной птицы? — спрашивает он. Стрела, так близко, что задевает кисточку его левой серьги. Что такое свобода для клинка Архонта? — Моракс отстреливается. Лук, превращенный в лиру, выбит из руки Барбатоса. Именно тогда, когда некогда Архонт Войны раздвигается до границ, он становится самым сильным. Он наносит удар. Его копье танцует вперёд, безжалостно, пока Барбатос не обнаруживает, что металл прижат к его горлу, а грубая рука прижата к его спине. Барбатос испытывает печаль, которую ему не следовало бы испытывать. Не тогда, когда он знал и потерял так мало. Война закончилась, Моракс. Оставь свои проблемы в стороне. Лезвие вонзается в мягкую плоть. Значит, ты дурак, что отказываешься от своей власти. Даже для того, чтобы развлечься мыслью об отдыхе. Притворяться, что будущее станет твоей утопией. Копьё с металлическим наконечником ловит солнечные лучи, отражая тёплый свет на его лице. Как слова падают с его губ, как градины. Моракс смотрит на него не с мимолетной злобой, порождённой упрямой традицией, а с осторожной горечью, которая раскрывает множество ошибок и неудач в жизни. Барбатос задаётся вопросом, способен ли он оценить разницу. Грудь Барбатоса вздымается от напряжения. Разве это не то, к чему мы все должны стремиться? Моракс моргает раз-два, и он снова становится каменным, как отработанная маска, которая сползает без единого шва, за который можно зацепиться. Когда-то и я был молод. Но я никогда не был таким идиотом, — копьё рассыпается дождем золотых искр. Барбатос проводит языком по уголку рта. Медь и морская соль. Моракс протягивает руку в перчатке, чтобы помочь ему подняться. Надежда — это не идиотизм! Это не совсем издёвка над тем, во что они впадают. Наивность — да. Но для двух богов, у которых есть время, чтобы всё обсудить, может быть, на данный момент этого достаточно.

***

Моракс — Гео Архонт, и он прожил гораздо более долгую вечность, чем Барбатос, и он ведёт себя так, будто никогда раньше не ступал на эту планету. Они наслаждаются почти прохладным воздухом, когда весь город затаил дыхание, ожидая, когда с ярко-белого неба появится снег. Они покраснели, как это обычно делают смертные тела. Они стоят перед уличным торговцем, держа в руках шампуры с жареной тигровой рыбой, и Моракс смотрит в свой карман с выражением мёртвых глаз, которого Барбатос начал бояться. Похоже, — нараспев произносит он, — я снова забыл свою мору. Барбатос может только недоверчиво покачать головой. Как ты живёшь? Я полагаю, что небеса, ставшие свидетелями моего выживания в течение трёх тысячелетий, находят забавным продолжать мои страдания. Он смеётся, легко, как затяжные летние ветры, и платит за их еду. С тобой что-то трагически не так. Да, меня мучает головная боль, которая отказывается уходить и носит имя Барбатос. Они прогуливаются по освещенной фонарями улице. Моракс говорит ему, что шёлковые цветы цветут особенно ярко в это время года. Затем он рассказывает ему гораздо больше о цветах, мелочах, о которых Барбатос никогда бы не узнал и не мог представить, что запомнит. Красный цвет и его символика благоприятности, аромат и его коннотации. Лучший способ вырастить определённый сорт — он даже не знал, что существует так много вариантов одного и того же цветка — и для чего каждый из них лучше всего подходит. Именно в такие моменты Барбатос может в полной мере оценить расстояние между ними. Моракс ходит по улицам Ли Юэ и несёт с собой тысячелетние знания, каждая частичка которых ничтожна и не менее важна. Правильная температура, при которой нужно варить побеги бамбука для оптимального вкуса во рту. Год, когда банку пришлось закрыться на ремонт из-за особенно влажного лета. Груз, который когда-то нёс ветхий корабль, покачивающийся у кромки воды. Он задаётся вопросом, каково это, чтобы люди Ли Юэ с уверенностью знали, что их Бог ходит среди них. Способствует ли это ощущению суеты в воздухе? Как Моракс говорит обо всём и ни о чём. Его голос, по крайней мере, отличает его как Владыку Гео. С ним уходит определённое чувство безопасности, в его звучном баритоне, в его устойчивой каденции. Барбатос думает, что отдал бы миллион сесилий, чтобы услышать, как поёт Моракс. Солнце незаметно скользит по небу. Гавань особенно красива ночью, — говорит Моракс. В свете, отражающемся от водной ряби, он светится и кажется неземным. Каждый кусочек, бог, покровитель приморского города, где вода течет золотом. — Фонари не только эстетически привлекательны и эффективны при освещении, но и огнестойки. Они имеют бамбуковые рамы, поверх которых натягиваются окрашенные шелка, запечатанные воском. Я помню ремесленника, который… О, сказать что-то такое романтичное и тут же все испортить, — Барбатос фыркает. Темнеющее небо вызывает медленное понижение температуры, от которого у него перехватывает дыхание. Вот на что он смотрит, на маленькие облачка пара, которые так легко рассеиваются, вместо Архонта рядом с ним. Говоришь как настоящий некультурный пьяница. Удивительно, как твои люди сразу не видят тебя насквозь, Моракс, — он вяло перегибается через шаткий забор, отделяющий пирс от воды. — Ты понятия не имеешь, как ведут себя люди. Его глаза пронзают, как копьё, которым Барбатос наблюдал, как он орудует в красноватом сне. Может быть, это и не так удивительно, ведь Моракс — Бог Войны, дремлющих гор и множества драгоценных руд, которые подстерегают под землёй — говорит с человечеством, как на иностранном языке. Барбатос. Тебе не мешало бы называть меня Рекс Ляпис. Барбатос смеётся, потому что не знает, что ещё делать со своим ртом. Значит, всё, что для этого нужно — это наречение оскорблений? Моракс — Рекс Ляпис — отворачивается. У него красные уши. Это то, как мой народ решил называть меня. И я так и сделаю, Рекс Ляпис, — он сияет, как солнце, украшающее горизонт.

***

Барбатос подшучивает над ним. Рекс Ляпис сбрасывает его со скалы.

***

Барбатос — Анемо Архонт, и его желания мимолетны, как ветер, и он был справедливо наказан за свою жадность. Рекс Ляпис открывает свои двери, чтобы найти пьяного барда, клевещущего на имя любви. Возможно, в Барбатосе есть что-то такое, что заставляет Моракса поднимать его, будто он ничего не весит. Он сидит на чём-то шикарном, без сомнения, стоящем больше, чем он заработал бы за месяц в качестве бродячего барда. Барбатос прижимается разгорячённой вином щекой к прохладной коже. Он думает что-то злобное о жизни и играх, в которые она играет. (Никто никогда не говорил Анемо Архонту, что человек живёт не так, как живёт песня.) Рекс Ляпис хмуро смотрит на него. Скажи мне, что ты пришел сюда не только для того, чтобы устроить сцену, — в его словах уже нет тех резкостей, которые были когда-то. Барбатос задаётся вопросом, мог ли он знать. Он чувствует странную пустоту, несмотря на алкоголь, который горит в его бедном смертном сосуде. Похоже, Рекс Ляпис, что я узнал о любви. Рекс Ляпис смотрит на него глазами, которые светятся ровно настолько, чтобы напомнить Барбатосу, что тот не человек, каким бы хорошо замаскированным под плотью и тонким шёлком он ни был. Он не может полностью воссоздать человеческое чувство жалости, когда смотрит на Барбатоса сверху вниз, но пытается. Барбатос продолжает. Такая странная вещь, не правда ли? Это странное дело, которое заставляет смертных плакать у его ног и слагать песни в его честь, — его рот кривится в безрадостной улыбке. — Возможно, это нечто смежное с божественностью. Я хотел бы, чтобы ты вспомнил нашу первую встречу, — говорит Рекс Ляпис. Он садится рядом с Барбатосом и протягивает ему чашку ненужного дорогого чая османтус. — Я назвал тебя чем-то вроде «идиот». Барбатос с недоверием отрезвевает. Это то, чем ты представляешь себе утешительные слова? Нет, это был «глупый архонт», — поправляет себя Рекс Ляпис. Если бы он не был так эмоционально расстроен, Барбатос, возможно, задушил бы его. — Я повторяюсь, но иногда избыточность допустима ради акцента. Ты идиот и дурак, что позволил этому случиться. Да, я знаю. Тогда ты знаешь, какова цена божественности? — Рекс Ляпис закрывает глаза. Потрепанные временем складки между его бровями, полупрозрачные веки, покачивание горла, когда он сглатывает. Теперь Барбатосу легко притворяться, что он хрупок и уязвим, как любой смертный. — Ты не можешь любить, Барбатос. Любовь предназначена для тех, кто живёт и умирает, и вообразить что-либо другое — значит выбрать путь величайшего разрушения. Значит, он — источник разрушения. Барбатос уставился в чашку с чаем. Он задаётся вопросом, поднимается ли пар сам по себе, или его собственные эмоции управляют его извилистым движением. Ты когда-то любил кого-то. Да. Рекс Ляпис живёт один. Он ходит по улицам под бесчисленными лицами и именами, меняясь, как одеждой из бесконечного гардероба; молодой дворянин, знающий рынки намного старше своего возраста; коротко стриженный игрок, чей кошелёк с монетами поёт громче каждый раз, когда его недооценивают; чёрнорабочий, чья улыбка светится честностью и чем-то ещё, что его коллеги не могут понять. Он говорит на языке простолюдинов или на королевских диалектах, живёт в роскоши или в хижинах без крыш, но он всегда живёт один. Барбатос сидит на плюшевом диване, предназначенном для двоих. Аромат османтуса витает в одинокой комнате. Рекс Ляпис рассказывает ему о своей любви. Гуй Чжун прекрасна. Она мудра и человечна во всех отношениях, которых он не может понять. Она потрясающе умна, а он — идиот со своим окровавленным копьём, капающим в сад глазированных лилий, в стране, которую они строят, где солнце светит мягко, а река течёт медленно. Она учит их людей, как заставить почву приносить в десять раз больше, чем они сеют. Она рассказывает ему, как смертные малы и хрупки, как пыль; как они так боятся любой катастрофы, которая может произойти в следующий раз. Она изобретает хитроумное приспособление, чтобы защитить людей с пылью. Она их любит. Он не знает, что такое любовь, и он говорит ей об этом, но это нормально. Она старательно строит ему сердце. Она прекрасна, и Барбатос понимает, почему Рекс Ляпис любит её. Она мертва. Поэтому, когда Барбатос теряет самообладание и плачет в объятиях Рекса Ляписа, он думает, что это не так эгоистично. Он портит прекрасный костюм и обивку. Он плачет так, словно наступит конец света. Он плачет, будто он не Архонт, а убитый горем мальчик. Он плачет так, словно проливает все непролитые слезы вместо мужчины, который держит его, который не плакал три тысячи лет.

***

Барбатос появляется одним летним утром в кабинете Рекса Ляписа. Если быть точным, он летит головой вперёд в окно четвёртого этажа. Почему ты здесь? — Рекс Ляпис даже не удосуживается взглянуть на него, вместо этого уставившись в потолок, словно надеясь, что метеорит раздавит их обоих. Барбатос предположил, что теперь они друзья, так как он ещё не был раздавлен упомянутым метеоритом. У меня есть для тебя важное приглашение, — он не может поверить, что прошло так много лет, а он до сих пор не объяснил это задумчивому мужчине, сидящему перед ним. Какой непостоянной может быть память. — Фестиваль начинает своё празднование через неделю, и я умоляю тебя насладиться им вместе со мной. Рекс Ляпис, бесполезная энциклопедия мелочей, которой он и является, моргает и прочищает горло. Ежегодный праздник в твоём городе, да? Если я правильно помню, какой-то глупый новоиспеченный Анемо Архонт потерял перо посреди улицы, и жители Мондштадта решили собраться вокруг него в качестве благословения от своего отсутствующего бога. Барбатос надувает губы и раздраженно сдувает стопку бумаг. Как ты ранишь мою гордость, дорогой Рекс Ляпис! И вот я здесь, протягиваю вам такую добрую руку… Замолчи, идиот, — вздыхает Рекс Ляпис со знакомой покорностью, которая заставляет Барбатоса ухмыльнуться ещё до того, как он продолжает. — Мой маршрут не настолько переполнен, чтобы я не мог сделать перерыв на несколько минут, я полагаю. Ты унижаешься, — Барбатос усмехается. — Без сомнения, у почитаемого Рекса Ляписа есть больше, чем несколько десятилетий отпуска, которые он потратил впустую. Я бы поставил, на самом деле, лучшее вино из одуванчиков Мондштадта за годы. Пожалуйста, не искушай меня сожалеть о своём решении, — говорит Рекс Ляпис, что означает, что Барбатос абсолютно прав в своём предположении. Уверяю вас, это будет стоить вашего драгоценного времени! — в его возбуждении порыв ветра треплет занавески и сотрясает картины в рамах на стенах. — Прекрасная еда, прекрасные напитки, прекрасная музыка! Возможно, если ты по-доброму попросишь, местный бард сочинит песню в твою честь, — нахально добавляет он. Тогда я буду молиться, чтобы он не запятнал имя Моракса, как он запятнал имя Барбатоса. Барбатос убегает через всё ещё открытое окно. Белые перья падают на землю вместе с эхом его смеха.

***

Рекс Ляпис прибывает в Мондштадт следующим утром, без фанфар и без экстравагантности, если не считать его императорского взгляда и королевского роста. Этого более чем достаточно, чтобы горожане расступались вокруг него, как мученики, шепча о красивом туристе, который ступает по булыжнику, словно он хозяин этого места. Ветер хорошо разносит их слухи, и поэтому Барбатос знает о его прибытии задолго до того, как он входит во двор с развевающимися длинными волосами и блестящими глазами. Мой любимый болван! — он радостно восклицает, пальцы замерли над лирой. — Я надеюсь, вы в курсе, сэр, что ваши часы отстали на неделю. Плюс-минус двадцать два часа. Рекс Ляпис смотрит на него с невозмутимым видом, чтобы положить конец всем другим невозмутимым взглядам. Ты на одном дыхании назвал меня «болваном» и «сэром». Сердце Барбатоса трепещет от его смеха. Они проделывают не менее прекрасную работу по инкапсуляции тебя, моя дорогая. Нет ничего постыдного в желании увидеть друга! Он кашляет и отворачивается, хмурясь. Барбатос думает, что, возможно, его черты умеют только хмуриться; насколько он знал Рекса Ляписа, его настроение меняется только от абсолютного нейтралитета до достойного недоверия. Поистине чудо, достойное Архонтов, что его лицо и так остается гладким. Я прибыл сюда только для того, чтобы оказать помощь во всём, что может понадобиться. Селестия знает, какой катастрофой ваши люди считают «планирование». Они вдыхают весенний утренний воздух. Барбатос испытывает нелепое желание взять мужчину за руку, когда они идут бок о бок по сверкающей каменной дорожке. Этот город тебе подходит, говорит Рекс Ляпис. Отчего? Он действительно достоин своего названия, как Город Свободы. Архитектура, кухня, люди… Ваши ветряные мельницы вращаются не только с северным течением, но и с воздухом свободы, — размышляет он, как антрополог, как инженер, как учёный, художник и историк. — Я признаю, что для безбожной земли это привлекательно. Ты мне так льстишь, — между ними проносится ветерок, несущий аромат полевых цветов и свежеиспеченного хлеба. — Разве не очевидно, тем не менее, что это не могло быть дальше от безбожного места? — он видит это в улыбках своих людей, в их непринужденной беседе и в их тихих надеждах на будущее. Что ж, — Рекс Ляпис замедляет шаг, как будто человеку, прожившему тысячу жизней, есть над чем поразмыслить. Барбатос, прищурившись, смотрит на него, прежде чем схватить за запястье. Пойдём. Я тебе покажу. Он с грохотом несётся по улицам и переулкам, которые знает, как свою собственную кровеносную систему. Без сомнения, они пугают нескольких бездомных домашних животных по дороге. Если бы не хорошее настроение, витающее в воздухе, он уверен, что они привлекли бы больше непристойных взглядов. Рекс Ляпис, мельком подумал он, находится в удивительно хорошей форме для старика, в которого он превратился. Я… я понимаю. Они стоят в сантиметрах друг от друга перед недавно построенной статуей Анемо Архонта, протянув руки, как будто он может что-то предложить, настолько бестелесное, что его невозможно охватить человеческим глазом. Даже после всего, что он видел, этому есть чему удивляться. Барбатос находит что-то прекрасное в человеческой изобретательности, в том, как они лепят легкую струящуюся ткань из самого прочного тяжелого камня. Их преданность одновременно вдохновляет и сбивает его с толку. Он полагает, что это краеугольный камень человечества — постичь всей своей верой, найти утешение в своих убеждениях, нести это убеждение так, чтобы оно могло поддерживать их на протяжении всей их конечной жизни. Барбатос задаётся вопросом, могут ли Архонты когда-либо испытывать такую отчаянную убеждённость. Ему интересно, приходили ли когда-нибудь в голову Рексу Ляпису такие же вопросы. Наконец они отдыхают на старой деревянной скамейке. Он хвастливо поворачивается к мужчине. При всей благочестивости, которая бродит по его улицам, у Ли Юэ нет ничего подобного. Это ты, — он хмурится так, что Барбатос находит это забавным. — Это так… дико неточно. Барбатос откидывается на спинку сиденья, лениво болтая ногами. Это правда всё, что ты можешь сказать? Словно назло ему — хотя великий Гео Архонт, несомненно, слишком горд, чтобы впасть в такую мелочность — Рексу Ляпису удается сесть ещё прямее. Я и не подозревал, что твоё эго так изголодалось. Ты тупоголовый, Рекс Ляпис, а не слепой. Она красива, — признаёт Рекс Ляпис, прижимая руку к подбородку. — Слишком красива, чтобы передать твоё возмутительное сходство. Как по-детски, — отчитывает он, сдерживая смех. — Ты должен знать, что нужно смотреть за пределы физических возможностей. Кроме того, это достойное свидетельство того, насколько любящим и талантливым должен быть их Бог, не так ли? Твой народ заслуживает лучшего, чем их ленивый Архонт, — наконец вздыхает он. И всё же Рекс Ляпис смотрит в пустые глаза каменной фигуры. Есть ли ответ, который он ищет, тот, который не может дать ему настоящий Барбатос? Барбатоса охватывает ужасное желание обшарить самые глубокие уголки земли и самые дальние уголки небес, чтобы найти его. Ему сказал смертный, убеждённый слишком ярко и слишком мимолетно, чтобы заставить его думать о чём-либо, кроме давно ушедшего барда, что он слишком легко любит. Но такова природа ветра, думает он. Он думает, что всё является его владычеством, и поэтому он пробирается в самую скрытую расщелину, поёт и танцует с несвязанной энергией. Это лёгкий ветерок от духов красивой девушки. Это дыхание украденного поцелуя. Это парение его сердца при малейшей птичке и простейшем жесте, вечная глупая песня любви, любви, любви. Барбатос краем глаза смотрит на мужчину. Рекс Ляпис — мраморная апатия, но он думает, что, возможно, это человек, который узнал немного больше о любви, чем тот, кто стоял окровавленный над Богом Пыли.

***

В следующий раз, когда Барбатос отправляется в Ли Юэ, он не перестаёт смеяться. Я вижу, ты ознакомился с новыми статуями, — Рекс Ляпис звучит более мёртво, чем он когда-либо слышал за их общее тысячелетие. Как… — хрипит Барбатос, — смогу ли я когда-нибудь снова смотреть на тебя с достоинством? Статуй много, и они детализированы. Архонт Земли откидывается на спинку своего каменного трона, не поддающегося гравитации, и разглядывает точеный куб в своей руке, как будто в нем заключены тайны известной вселенной. Его поза излучает почти ленивую грацию и самоуверенную мощь, как и подобает богу самой богатой нации Тейвата. Он одет в элегантно драпирующуюся ткань, которая скрывает его лицо в тени, но, конечно, не делает ничего, чтобы скрыть его щедро вырезанный брюшной пресс. Поскольку Барбатос отказывается перестать издеваться над ним. Подумать только, граждане Ли Юэ находят тебя таким дорогим в своих сердцах, они бы… Рекс Ляпис хоронит его в куче нефрита. Представь себе разочарование, — говорит он слегка приглушённо, — когда твои люди узнают, что их красивый Архонт-плейбой на самом деле ожесточенный старик, который не… Есть прекрасный кусок лазурита, который засовывается ему в рот. Он выплевывает его и радостно улыбается. Итак, насколько точно это изображение? Я так близок, — Рекс Ляпис угрожает абсолютным отсутствием эмоций, — выражаясь просторечно, вышвырнуть тебя вон. Барбатос выглядывает из-за кучи дорогой руды. Твои пальцы соприкасаются. Да.

***

Глазированные лилии очень долго балансировали на грани исчезновения. Возможно, именно поэтому Рекс Ляпис берёт тщательно выращенное растение с нежной хрупкостью, которой Барбатос никогда не видел. Это… — он откашливается. — Скажи мне, что ты не прилагал глупых усилий, чтобы получить его. Его рука в перчатке парит над развёрнутыми лепестками, как будто от малейшего прикосновения они увянут. Не помогает, когда синие лепестки цветка дрожат от его нерешительности. Его глаза сияют. Его челюсть напряжена. Честно говоря, большинство моих действий можно считать глупыми, — Барбатос шутит. Как Архонт, он мало боится другого Бога. Но как мужчина, он боится того, что его подарок будет принят другом. — Так я… перешёл черту? Гео Архонт уже говорил о том, что он считает юбилеи — на самом деле, большинство важных дат, но особенно юбилеи — бессмысленными. Он неодобрительно качал головой по поводу сбивающей с толку и непрекращающейся потребности смертных цепляться за любое малейшее событие и праздновать его год за годом. Что такое время и даты, как не произвольные числа? Он опускает руки. Тогда Барбатос ответил: «Разве Бог Торговли и Богатства не счёл бы эти цифры полезными?» «Какие бы слова у меня ни были, тебе удается перебрать их все», — Рекс Ляпис вздыхает. Естественно, Барбатос находит юбилеи восхитительными. Несмотря на гнев, который они вызывают — или, возможно, из-за этого — он особенно привязался к празднованию дней рождения испытывающего отвращение Архонта. Обычно это случайно завернутая коробка, оставленная где-нибудь на окутанной туманом вершине в стране адептов или под толстым льдом стремительного потока, который поёт о смерти. В этом году Рексу Ляпису исполняется четыре тысячелетия. В этом году Барбатос впервые за много лун встречается с ним лицом к лицу. Я говорил с Алатусом. Он упомянул этот тип цветов, — и под «упомянул» Барбатосом подразумевается «угрожал выпотрошить», — и я подумал, что это будет подходящий подарок. Его плечи приподнимаются на долю градуса, прежде чем опуститься. (Удивительно, думает Барбатос, как бессмертные могут быть настолько совершенно смертными в сумбуре своих историй. В будущем ему придётся провести расследование с адептом с глазами убийцы.) Глазированная лилия когда-то цвела над ней… над нашими землями. Кислотность почвы; влажность климата. И музыка. Говорят, что он цветет, неся на себе груз прекрасных воспоминаний и молитв этой земли. Также говорят, что это переводит память о земле в аромат. Аромат цветка воздушный и тонкий. Для Барбатоса это приводит его на балкон в Ли Юэ во время войны, задолго до того, как они потеряли столь многое. Это небольшая чайная лавка, где на западе течёт чистая вода, а на востоке встаёт тёплое солнце. Он думает, что даже тогда Алатус презирал его. Рекс Ляпис смотрит на цветок с затуманенной меланхолией. Барбатос спрашивает, что приносит ему этот запах. Она часто пела им. Я думал, что это не более чем глупая затея. Со времен войны… не так много хороших намерений можно услышать. Ну… — Барбатос играет своими косами. Это не что иное, как самонадеянность, доставлять мне такие вещи. Я хотел бы спеть для тебя, — говорит Барбатос срывающимся голосом. Рекс Ляпис смотрит на него своими золотистыми глазами и приоткрытыми губами. Он думает, что прыгает с обрыва. Барбатос берёт в руки свою арфу грёз, перебирает её шёлковые струны и поёт. Он не поёт о любви. Или о смерти, о каком-нибудь безымянном барде, о прекрасной женщине, прежде чем она рассыплется в прах. Он поёт о наступающем дне. Он поёт о лучшем будущем, о ночах под сверкающими созвездиями, о рассвете с разноцветным восходом солнца, о полуднях в тени большого и древнего дерева. Вечера в уютно освещённых тавернах, свободный поток еды, напитков и смеха. По утрам с открытыми окнами, бело-золотым солнечным светом и свежим ветерком, который проникает внутрь. Он поёт уже четыре тысячи лет. Он поет сто восемнадцать секунд. Раскрывается глазированная лилия, изящный фарфор ручной росписи, странный бело-голубой шелковый паук. Рекс Ляпис смотрит на цветок, опустив голову и нахмурив брови. Его взгляд сквозь опущенные ресницы создаёт притворно сдержанный вид, подобный переливчатым крыльям ядовитого насекомого. Ей бы понравилось твоё общество. И Барбатос с восхищением и ужасом наблюдает, как он улыбается. Это ураган. Это настоящая бойня. Это то, что не должно видеть дневного света, потому что это ужасно и красиво. Хорошо, что Барбатос бессмертен, потому что проходит довольно много времени, прежде чем он вспоминает, как дышать.

***

Существует некий закон, открытый бессонным вундеркиндом в Мондштадте несколько сотен лет спустя, который гласит, что достаточное столкновение между любыми двумя частицами в системе неизбежно вызовет некоторую реакцию от столкновения. Это применимо к молекулярной теории, к исследованиям элементарной энергии, к законам, которые диктуют тепло и движение. Это относится к двум Архонтам, для которых их система — это вся Вселенная на все времена. Теория столкновений также утверждает, что столкновение, когда бы оно ни произошло, должно быть достаточно сильным, чтобы нести достаточно кинетической энергии для изменений. Барбатоса не интересует такое тщательное изучение их мира и того, как он ведёт себя в наименьшем масштабе, но он представляет, как энергия накапливается с каждым предыдущим пересечением. Для них это каждый пропитанный вином спор; каждый раз, когда они сражались, будь то бок о бок или друг против друга; каждый бессмысленный взгляд и мимолетное прикосновение. Тогда, возможно, это не столько единичное взаимодействие, сколько совокупность всех столкновений за тысячу двести пятьдесят пять лет. Не то чтобы Барбатос следил за происходящим.

***

Рекс Ляпис — Гео Архонт, и он Бог Богатства, и он сбрасывает свой шёлк в миллион моры, будто это ничего не значит. Барбатос наслаждается тёплым вздохом, который пробегает по его затылку. Он впивается большими пальцами в покрытую шрамами кожу, в промежутки между костями и дыханием, как в горы и долины священной местности. Ему кажется, что он слышит биение заполняющего сердца Рекса Ляписа, ритмичное, ровное и почти человеческое. Факсимиле любви. Где-то далеко женщина, сидящая в одиночестве на вершине Мыса Веры, замечает про себя, как в последнее время усилились ветры. Она крепче сжимает шляпу. Барбатос вцепляется в простыни так, словно собирается соскользнуть с края света. Как Моракс двигается над ним, расплавленные глаза и тектонические плиты. Его губы настойчиво горят в его памяти. Святое богохульство, архаичное благоговение, слетающее с его языка, как множество бесценных драгоценностей. Его руки нежны, и они тянутся к нему, как звёзды. Точки, в которых они встречаются, становятся священной землёй. Где есть Бог, которому можно молиться? Барбатос беззвучно всхлипывает. После этого они легли бок о бок. Ты такой громкий, — говорит ему Рекс Ляпис. — Всё время. А ты шут даже в постели, — он улыбается, глядя в потолок.

***

Барбатос — Анемо Архонт, и он так давно не видел Мондштадт, и он возвращается в страну, которая говорит о свободе, как о воспоминании. Он думает, не обращая внимания на насмешку над королевством, которое он оставил без короля, что он немного понимает, как Рекс Ляпис относится к смертным. Возможно, он переоценил их; как мало они дорожат своими драгоценными короткими жизнями, как мало они дорожат друг другом. Они не Боги, и они не могут позволить себе случайную жестокость, которую даёт бессмертие, но они, конечно, надевают причудливые маски, какими они есть. Это Харпастум, дни празднования, предназначенные для простого человека. Оно искажено до такой степени, что Барбатос с трудом может его распознать. Его любимый город, в который его невинное «я» верило, что он вечно будет свободным — это темница в озере. Ветры говорят ему, что он упустил из виду из-за своей небрежности. Некогда великие семьи, правившие Монадштадтом, чьи желания сбились с пути разврата. Бродячая труппа с арфами, как луки, и флейтами, как мечи. Неудачи их восстаний и шёпот сопротивления, подстёгнутый кровью павших. Война. Это так знакомо ему, как старые тексты песен, погружённые в его смутную память. Они сражаются за песню, за любовь и за каждого раба правящего класса, который мечтает об открытых полях. Барбатос проскальзывает в камеру заключения гладиатора с огненными волосами, того, кто происходит от Леди Войны, но скован правителями в стране свободы. Гниль и кости покрывают его полы, огромные каменные плиты, которые никогда не были раскопаны, чтобы выдержать такой вес заключения. Он морщит невидимый нос. Мне нужно сразиться ещё только в одной битве, — бормочет Венесса себе под нос. — Даже нечестивые Лоуренсы должны подчиниться своим собственным контрактам. Это знакомая песня, наполненная кислыми нотами. Что стало со свободой и контрактами? Воин встаёт вместе с солнцем, чтобы встретиться лицом к лицу с существом чудовищных размеров. Урса — это ничто иное, как смертный приговор, как яростно кричат крестьяне. Барбатос видит решительное принятие в глазах Венессы, то, как её покрытые шрамами руки сжимают оружие, и задаётся вопросом, как смертные продолжают удивлять его своей жестокостью и храбростью. Барбатос сбрасывает своё обличье под порывом ветра. Это сотрясающий землю шторм, который оттесняет зверя назад. С воспоминаниями о более счастливом лете, забытым трупом северной метели, верой древнего народа, Анемо Архонт играет на своей арфе. Возможно, он самый слабый из Семи, но всё же в его жилах течёт не кровь, а божественная сила. Он поёт. Он поёт о негодовании людей, которые не знают о свободе, кроме как связанной новыми цепями, о тиранах и их башнях, у которых нет иного выбора, кроме как свергнуть. Урса бежит, потому что даже самый сильный из смертных монстров не может противостоять буре ярости Архонта. Зрители, не веря своим ушам, поворачиваются к странному барду с молитвами на устах. Но он уже исчез, рассеялся по ветру. Поэтому они благодарят героя Венессу, которая улыбается ярко и мощно, как лев. Это радость, это проблеск свободы, но один воин не может освободить целое королевство. Барбатос, чьё рождение, как Архонта, началось с веры народа, знает, что он должен оживить народ. Ветер несёт много вещей. Он несёт пыльцу только что распустившегося цветка; хрупкие желания одуванчика; звуки далекой песни. В данном случае ветер несёт лист бумаги. На самом деле, это был всего лишь клочок. Но этого достаточно, чтобы нация была повержена предательством и яростью. Сейчас ничего не говорится об этом секретном договоре, который кажется таким ужасным, когда его выставляют на свет божий. Действительно, новости распространяются быстрее, чем ветер, о том, что аристократия предала город — они полностью отказались от ветра! — люди шипят слова, окрашенные гневом — чтобы спасти свои собственные жалкие задницы, они продали всё — свою землю, своих солдат, каждую проклятую вещь Барбатоса — всё это ушло к Гео Архонту к чёрту, вы слышали!.. И кто мог бы это опровергнуть? Неподражаемый символ внизу страницы сияет ясно, как день. Великий и ужасный Моракс, сам Бог Контрактов, скрепил договор печатью. Как легко вспыхивает лесной пожар, когда трут сохнет уже шестьсот лет. Барбатос занимает своё место на вершине облаков и наблюдает. Солдаты королевской гвардии, которые с такой лёгкостью жестоко обращались с рабами, по какой-то причине чувствуют себя вынужденными протестовать против своего собственного неминуемого рабства. Если отбросить человеческое лицемерие, то именно благодаря их усилиям угнетенный народ Мондштадта восходит подобно доблестному солнцу. Солдаты, рабы и крестьяне одинаково прожигают тиранов насквозь. Сухая до костей трава поглощается пламенем за считанные секунды. Он узнаёт, что для того, чтобы толпа разорвала в клочья фальшивого короля, требуется мало времени. Это граничит с радостью, то, что чувствует Барбатос, когда остатки аристократии бегут в ужасе, со стыдом. Хотя на нём нет ни пятнышка крови, эйфория революции пульсирует в его теле. Так что, Анемо Архонт тоже не лишен жестокости. Он даже не потрудился обернуться. Если это ради свободы… Я видел гораздо худшее во имя гораздо меньшего, Барбатос. Он выдыхает. Может быть, ты зол? Разве я не воздал должное твоим печатям? Как Архонт может провести такую детскую шутку над собственным народом… — Рекс Ляпис звучит уморительно измученным. Барбатос прячет улыбку, которая появляется при воспоминании о том, как был раздражён этот мужчина, когда давно стал жертвой его шалостей. Время умудряется ещё больше разжалобить самую измученную душу. Я умоляю тебя не сбивать меня с неба, — говорит Барбатос, только наполовину шутя. — Или отдать его. Твоя подделка — всего лишь бледная имитация, — незаметное изменение ветра. Рекс Ляпис садится рядом с ним, с грацией и должным достоинством скрестив ноги. Они — два Бога, взирающие на мир накануне новой эры. Гладиатор с огненными волосами даёт своему мечу покой. Она смотрит затвердевшими от боли глазами в циклическое будущее, полное бесконечной коррупции и бунта, и устанавливает новый порядок. Рыцари Фавония. Освобожденная Церковь. Она сажает саженец дуба в Долине Ветров, который однажды вырастет во что-то чудесное и величественное. Им потребуется не больше года, чтобы узнать правду. Лёгкий ветерок пробегает пальцами по длинным волосам. Мой дорогой, как же меня радует твоя вера в мой народ. Рекс Ляпис вздыхает. Они не отодвигаются. Смертные, возможно, глупцы, умирающие так легко и за такую малость. Но бессмертные глупее остальных. Рекс Ляпис ничего не говорит о контракте. Жители Мондштадта не узнают о фальшивых печатях ещё шесть десятилетий.

***

Это ещё один их разговор. Ты скучаешь по ним? Они стоят бок о бок на самой высокой вершине Мондштадта. Над их головами струится холодный воздух, а под ногами твёрдая земля. Дождь несёт забытую песню с неба на землю, с неистовым напором, который говорит о мгновениях, оборванных вечностью. Катаклизм жалит их в спину, ибо даже пять столетий не могут развеять боль от осознания того, что они остались единственными. Дождь делает тебя сентиментальным, — говорит Рекс Ляпис. Из-за дымки тумана, которая не касается ни одного из них, блеск его глаз был приглушён до чего-то туманного. — Хотя мне было бы трудно найти что-нибудь, что не делало бы вас сентиментальным. Барбатос вздыхает. Ты избегаешь вопроса. Когда ваш долг — продолжать жить, потеря неизбежна. Забыть… это слабость. Это концепция смертных, — Рекс Ляпис поворачивается к нему. Его распущенные волосы украшают его обычную строгость с долей первозданной мягкости. — Меня сбивает с толку, Барбатос, каким человечным ты притворяешься. Ты болван, — говорит он, лишенный каких-либо дурных намерений. Рекс Ляпис кривит губы. Я… Я думаю, что действительно сожалею о некоторых результатах. Я не об этом спрашивал, — протестует Барбатос. — Я мог бы задать тот же вопрос по любой теме в мире, и твой полуответ был бы одинаково бессмысленным. Ветер усиливается. И всё же Рекс Ляпис смотрит со скалы с бесконечным отчаянием. Барбатос расслабляется. Я скучаю по ним, — почти шёпотом сказано единственному существу в мире, которое может понять. Я тоже по ним скучаю, — бормочет он. Небо грохочет, как будто в солидарности к ним. Электрические вспышки, яркие и злые. Новая Электро Архонт в горе и отрицании, вихрь остатков от Бога, который предшествовал ей. Иногда я задаюсь вопросом, знают ли новички, какие пустоты они должны заполнить, — для некоторых тронов это было несколько обменов. Для других оригиналы давно ушли, и их больше нельзя по праву называть новичками. Теперь их имена в равной степени ускользают от Барбатоса. И это настоящая улыбка, та самая, за которую лиюэские ученые и историки заплатили бы всё, чтобы узнать о её существовании. Та самая, которая когда-то заставляла его нервничать. Когда-то ты был таким. Разве тогда ты не носил с собой бессмертие в качестве приза? Для собственного достоинства лучше, — выдыхает Барбатос, — носить его как корону, а не как оковы. Как мы тогда пили. Фальшивое достоинство и приподнятое настроение, — это не похоже на Рекса Ляписа — впадать в такую ностальгию. Барбатос знает его уже достаточно давно, чтобы распознать зарождение плана. Возможно, Архонты ближе к смертным, чем ты думаешь, — возможно, не так уж трудно скучать и любить ушедшего Бога.