Нити вокруг запястий

      — Вы звали меня, господин?       Даби возникает на пороге его комнаты, ожидая дозволения войти. Шото оборачивается.       Голос у Даби мелодичный и тягучий, словно кто-то медленно плавит воск и капает им на обнажённую покрытую мурашками кожу: первые капли, конечно, обжигают внезапным жаром, но затем, слой за слоем, мягкая субстанция затвердевает, окутывая тёплым обездвиживающим коконом…       Шото моргает, прогоняя наваждение и выбираясь из своих мыслей, и кивает.       — На колени. — невозмутимо приказывает он.       Даби молниеносным движением прикрывает фусума за своей спиной, а после бесшумно опускается на пол. Глаза в пол, руки на бёдрах — поза исполнена смирения и ожидания новых приказов от своего господина.       Шото подходит неспешно, пристально оглядывая своего личного стража: волосы, выкрашенные в гагатовый, растрёпаны с лёгкой небрежностью, чёрное косодэ запахнуто под самое горло, а накинутое поверх хаори, утянутое на талии узким поясом, украшено ликорисом — одним из символов клана Тодороки.       Его собственное кимоно впитало алых драконов и гранатово-рубиновые паучьи лилии. Ликорисы Даби вышиты не красными, а иссиня-бирюзовыми, подчёркивающими принадлежность к стражам наследников.       Фактически — к живым щитам.       Шото знает, что не попроси он сделать Тойю его телохранителем, отец и старейшины приставили бы его к Фуюми, или к кому ещё. И тогда вероятно он бы погиб много раньше.       Хотя, что может быть опаснее и труднее охраны главного наследника рода?       Шото не знает, но смутно надеется, что Даби желал оказаться на его стороне; что он простит ему столь эгоистичный порыв.       Шото мог бы приказать: "Подними голову" или "Взгляни на меня". И он знает — Даби послушался бы. Однако вместо этого он протягивает узкую, бледную, едва ли тёплую ладонь к чужому острому подбородку. От прикосновения к шершавой коже — Шото до зубовного скрежета бесит едва ощутимая ещё не вылезшая толком щетина, эта неидеальность Даби — мурашки бегут вверх по рукам к сердцу, а стопы становятся слишком тяжёлыми. Он молчаливо направляет пальцы вверх, и Даби незамедлительно поднимает голову с закрытыми глазами.       Из него растили хорошего пса.       Без команды не залает, без приказа не зарычит, без дозволения не посмотрит.       Даром что растили гончую, а вырастили волка.       Но Шото так даже больше нравится: рядом с ним волк будет преданнее любого пса, рядом с ним волк, а значит он будет в безопасности.       Шото неосознанно с трепетом гладит местечко под нижней губой Даби: с закрытыми глазами и спокойным выражением лица тот выглядит почти неопасно, почти не как безжалостный убийца.       Кровь с молоком или кровь на снегу — белое смешанное с красным — цвет волос, гордость клана Тодороки.       На Даби, старшего сына легло больше всего ожиданий, но... ни он, ни второй сын, Нацуо, приобретшие в возрасте десяти лет девственно-белоснежный нетронутый роковым фамильным багрянцем цвет волос, не оправдывают чаяний главы клана и старейшин.       Зато надежды отца и клана сполна окупаются с рождением Шото и Фуюми.       Принцесса Фуюми — а в клане её иначе и не называли — обладает длинными и роскошными, а самое главное — серебряно-белыми с красными проблесками — прекрасными волосами. Старшая сестра с мерцающими внутренней добротой радужками и ласковой улыбкой любила всех своих братьев одинаково, получая взамен ровно столько же теплоты.       Шото был "любимцем богов", ибо те благословили его невероятно щедрыми дарами.       Почти никогда не подстригаемые волосы на голове разделялись строгим пробором ровно посередине на белоснежные и кроваво-красные пряди.       Даби знал, кем он станет с момента как научился смотреть в лик садового пруда и видеть в отражении совсем не то, что хотелось бы видеть его отцу. Поэтому стать живым щитом он решает для человека, который — он был уверен — ценит его жизнь больше всех в этом проклятом клане. Даби готовили с десяти лет к одному-единственному дню и одной-единственной цели — умереть за Шото Тодороки. Даби — тень за левым плечом Шото, Даби — его билет в жизнь, Даби — уже считай ходячий мертвец с отсрочкой во времени.       Шото знал, что Даби принадлежит ему — от первого до последнего вздоха. Однако Шото также знал, что ему никогда не получить Даби.       Он — сын императора, избранный божествами наследник небес и владелец земель столь обширных, что они простираются много после того, покуда хватает человеческого взора — и всё же есть то, что он получить не в силах.       Даби тоже не может его получить. Это… справедливо?       Шото не согласен. До поджатых губ и гневно раздувшихся ноздрей, не согласен.       Но несмотря на это между ними была связь.       Будто невидимые оковы, удерживающие их обоих.       Весь клан Тодороки держится на инцестах разной степени родства — дальше-ближе…       Одним инцестом больше, одним меньше — разницы никакой.       И Шото, вначале до оглушения боявшийся приказать хоть что-то и готовый до беспамятства утопать в порочных фантазиях каждый вечер, впоследствии без всякого намёка на стеснение вызывал Даби к себе…       — Могу я открыть глаза, мой господин?       За неплотными сёдзи, расписанными витиеватыми драконами, оплетёнными чешуями словно самураи бронёй, не заметить ни единого слуги в столь поздний час.       Шото выныривает из цикличного марева мрачных мыслей, и хрипло выдыхает, едва совладав с собственным голосом:       — Да.       У Даби сумасводящая улыбка и чернота в аквамариновых горящих глазах.       Шото запоздало вспоминает, что в огне брода нет.       — Могу я погасить свет, мой господин?       В дьявольской синеве, пожирающей его сознание, плескается столько невысказанных запретных чувств, что у Шото волны блаженства растекаются по телу и кожа зудит в местах, где Даби его ещё сегодня не касался, а колени слабеют, норовя подогнуться и бросить его на пол.       Прямо под Тойю.       — Да. — голос ему беспощадно изменяет, дрогнув и выдав с головой.       Даби точно кумихо щурится, точно Надзуми Кодзо неслышной вёрткой и гибкой тенью гасит раздражающие тётины и акатётины, и спальня Шото погружается во мглистое нутро ночи. А затем крепкое поджарое тело прижимается к нему: ловкие жилистые руки заключают его в кольцо тёплых объятий — жар тела Даби Шото ощущает даже сквозь слои сковывающих движения покровов.       Даби опускается на его постель, безошибочно ориентируясь в отсутствии света: влажные губы угощают откровенной лаской приоткрытый рот, пока умелые пауки рук распутывают пояс Шото и утягивают его на твердеющие упругими мышцами бёдра.       Но неожиданно всё прекращается: Даби отрывается от губ Шото, перестаёт ласкать его тело и пальцами слегка лишь сжимает стройные бока. Шото не нужно видеть его лицо, чтобы знать, что Даби сейчас ухмыляется.       — Могу я коснуться тебя, Шото?       Хриплый шёпот, раскалённый до той самой нужной отметины высеченной на шкале их обоюдного желания, затекает через уши в помутившееся сознание и уничтожает малейший намёк на возможность отказаться.       От такого — не отказываются.       Даби прекрасно знает все до одной его слабости и без зазрения совести ими пользуется.       Троекратное "да" звучит между ними мокрым беспринципным поцелуем. Распутывая слои ткани, в которые заточён Шото, Даби не перестаёт осыпать поцелуями его лицо и шею: особенное внимание уделяет чувствительным мочкам ушей, покрасневшим от прикусываний и прилившей от смущения крови, что, впрочем, не видно во мраке сладостной ночи.       Распахнув полы поддавшегося одеяния, Даби ловким движением опускает мешающие хакама, отодвигается и показательно ведёт мокрым языком по всей ладони, смачивая; выглядит — до одури непристойно и сексуально, как думает Шото, не сводя мутного взгляда с горящих лазурным гипнотическим огнём глаз.       Мокрая от слюны ладонь с ловкими длинными пальцами обхватывает разом два их члена, соединяя их внизу, и Шото не выдержав глухо стонет, закусывая губу и откидывая голову. Пальцы сжимают крепкие плечи напротив, пока чужие усмехающиеся губы влажными поцелуями ловят мурашки на его шее, а сильная ладонь давит на поясницу, призывая прогнуться навстречу.       Даби впитывает в себя тихие вздохи и едва слышное роптание разомлевшего Шото, пока двигает пальцами вверх-вниз по их членам, не забывая время от времени ласкать головки и размазывать предъэякулят. Они приходят к одному слаженному ритму, и Шото вскидывает бёдра навстречу его руке, из-за чего Тойя готов буквально плавиться. А от звуков своего имени — своего настоящего имени — он и вовсе готов сгореть дотла.       Они вновь и вновь находят губы друг друга, сдавленно дышат, стонут, рычат; капелька смешанной общей слюны стремительно опадает на пальцы Тойи, что ласкают их члены.       Шото внезапно обхватывает ладонями шею Тойи, надавливая и заставляя посмотреть в глаза.       — Я. Люблю. Тебя.       "… и никого больше" — хочется добавить Шото, но и того, что он сказал, сильно много больше того, что он мог сказать.       Тойя на миг замораживается — от прямого взгляда, от слов ли, от интонации — потом опускает взгляд на губы Шото, словно проверяя действительно ли эти губы только что молвили столь многозначимые слова. А затем — поднимает взгляд в гетерохромные глаза напротив.       — Я тебя — много больше.       "… будь уверен" — хочется добавить Тойе, но он не хочет, чтобы Шото знал насколько. Уж если того, что он готов умереть за него сколько угодно раз достаточно, то… эти чувства показывать не стоит.       Даби внимает дрожи прекрасного тела, бьющегося в агонии наслаждения, и ускоряет движения руки. Шото выгибается дугой от прострелившей всё тело последней и самой яркой волны удовольствия, и всё же прикусывает губу до крови в момент оргазма. Даби полыхает одновременно с ним, с хриплым рыком вонзив зубы в ткань недосползшего кимоно на плече Шото.

***

      В то утро бледный рассвет встречает их двоих на одном футоне на смятых простынях рядом с разбросанной одеждой, когда Шото с наслаждением потирается щекой об обнажённую грудь Даби, а тот перебирает ласково красно-белые пряди, задумчиво вперив свой взгляд куда-то вдаль.       Шото сщурив аквамариновый глаз смотрит на лимонную прослойку в белоснежном креме облаков, смотрит на тусклое солнце, и думает, что это, пожалуй, самый прекрасный рассвет в его жизни.       — Как думаешь, там за горизонтом люди живут по-другому и есть свобода?       — Я не верю в свободу.       — Но где-то же она должна быть? — Шото чуть хмурится.       — Абсолютная свобода — лишь смерть.       Рокот проносится вниз в глубине горячей груди Даби, пока бархатный голос над головой Шото отвечает на его предположение.       — Значит, свобода — то, что после смерти?       — Нет. Свобода — это и есть Смерть. Но после Смерти есть лишь тьма.       Шото хмурится сильнее прежнего, однако после этого фыркает, по привычке выкидывая из головы мрачные суждения Тойи. Им уже нужно подниматься и времени на нежности у них нет.       Весь день, из-за прекрасного утра, у Шото чудесное настроение: он в два раза менее остро реагирует на слова отца, мягко улыбается радостной Фуюми и даже — что, конечно, зря — не обращает внимания на встревоженный взгляд матери, которая то и дело бросает на них с Даби неоднозначные взгляды. Шото с беспечностью думает о том, как же он непозволительно счастлив, благополучно забывая о том, насколько любое человеческое счастье недолговечно.       И уже вечером Шото по приказу отца устремляется встречать прибывшую делегацию. В сопровождении Даби он пересекает тускло освещённые коридоры и замирает на возвышении перед двадцатью превосходно одетыми воинами. Впереди стоят выделяясь высокий дородного телосложения господин в богато расшитых одеяниях и хрупкая девушка с точёными чертами лица и изумительным кимоно цвета лавандовых лепестков.       За спиной Тодороки появляется тень в чёрном: Даби на первый взгляд смотрит отстранённо и равнодушно, но как же мнимо его спокойствие. Он улавливает любую деталь не моргая, вперившись лазурными пугающими радужками в каждое движение, складку, кинжал или бусину. Его взгляд более кровожадный, чем у волка на сочное мясо овцы; внимательнее и острее, чем у ястреба в миг пикирования на несчастную мышь; более замораживающий, чем ледяные глаза кобры перед броском на жертву. Даби готов в любую секунду отразить удар; он всегда настороже, что означает, что Шото может просто расслабиться.       — Поприветствуй свою невесту, сын мой.       Широкий оскал полный довольства разрезает лицо Тодороки Энджи, и сердце Шото болезненно коченеет, обрушиваясь вниз.       Прекрасная Момо из клана Яойорозу опускает глаза, взмахивая длинными пушистыми ресницами. А затем ударяет прямиком ему в глазницы игривым серебристым взглядом.       Шото ощущает, как они с Тойей синхронно умирают.       Даби склоняется в почтительном даром что идеально-выверенном поклоне перед новой хозяйкой дома и женой считай уже состоявшегося главы клана.       На лице у Шото не дрогает ни единый мускул, но внутри он испепеляется дотла и осознаёт одну до ужаса страшную и чудовищную истину.       Рассвет сегодняшнего дня был для него последним. И что ужаснее — не только для него. Для общего "их" вместе с Даби тоже.