No one else can take your place

I

Сережа никогда не отличался мощным телосложением. В детстве он был не просто тощим, но и маленьким. В подростковом возрасте вытянулся в росте, но по-прежнему был щуплым — дунь, и унесет ветром. Ближе к двадцати годам благодаря регулярному сидению за компьютером к худобе прибавилась сутулость. Но Олег не помнил, чтобы Разумовский был настолько лёгким для него, как в тот день, когда Волков выносил его на руках из машины и устраивал в подвале. Всё еще находясь под транквилизатором, Сережа крепко спал и не проснулся даже тогда, когда Олег принялся мыть его бесчувственное тело. Вся его одежда отправилась в мусорное ведро. Насухо вытерев Серого полотенцем и особенно хорошо промокнув отросшие пряди медных волос, Олег надел на него чистую сухую одежду, потом отнес в подвал, укрыл одеялом и ушел, крепко заперев за собой дверь. Сережа проснулся спустя пару часов. Всё это время Олег находился неподалеку, прислушивался к звукам из подвала. Он беспокоился, что Разумовскому может стать плохо. Олег поставил на поднос бутылку с водой, тарелку с кашей и ложку, и осторожно отворил дверь. Разумовский сидел на матраце и, прищурившись, вглядывался в появившуюся на пороге фигуру. В подвале было довольно темно, и он не сразу узнал Волкова. Да и не рассчитывал увидеть, если уж совсем честно. — Олег? — выдохнул Сережа, побледнев. На мгновение ему показалось, что Волков — призрак. Или очередная галлюцинация. Всё, что угодно, только не живой лучший друг детства, в которого собственноручно выпустил пять пуль. — Олег! Олег, ты жив! Боже мой, Олег! Пожалуйста, прости меня! Пожалуйста! Олег! — закричал он, бросаясь к Волкову. Но Олегу хватило нескольких секунд, чтобы поставить на пол поднос и захлопнуть за собой дверь. Он слышал, как Сережа стучал по металлу и звал его — его крики отдавались болью в каждом из пяти шрамов, всё еще пугающе ярких. — Олег! Прости меня! В тот день Олег не выдержал и ушел вглубь дома, только бы не слышать этого голоса. Следующим днем Олег постарался выждать момент, когда Разумовский будет еще спать. Однако спал он настолько чутко, что услышал, как скрипнул замок. Олег застыл на пороге, не в силах произнести ни слова. Он был готов в любой миг снова захлопнуть дверь, если Сережа сделает к нему хотя бы шаг. Но Разумовский не сдвинулся с места. В ярко-синих глазах был страх. Сережа боялся. Себя или Олега, Волков понять не мог. Их общение ограничилось этими короткими мгновениями, когда он забирал пустую посуду и ставил тарелку с едой. После этого Олег уходил, плотно закрыв за собой дверь. Так продолжалось пять дней. На шестой день Олег позволил себе обратиться к нему с вопросом, и собственный голос пугал его хрипотой. Пора было уже привыкнуть, как и к обезболивающим таблеткам, перекочевавшим из аптечки к нему на прикроватную тумбочку вместе с бокалом воды. — Помыться хочешь? Сережа вздрогнул, пристальнее вгляделся в него и инстинктивно обхватил себя руками. — Олег… — Да или нет? Сережа кивнул, медленно поднимаясь на ноги. Олег остановил его взмахом руки и таким же хриплым голосом предупредил: — Без глупостей. Без истерики. Понял? Разумовский прикрыл глаза, рвано выдохнул. Руки у него мелко подрагивали, а сам он шел, слегка покачиваясь. Выйдя из подвала, он остановился, оглядываясь по сторонам, потом медленно повернулся к стоявшему за его спиной Волкову. Открыл рот, уже готовый сказать что-то, но в самый последний момент передумал. Нервно дернул головой и медленно побрел вперед. — Направо, — указал направление Олег, — стой. Они остановились перед дверью. Волков пропустил его вперед, зашел следом. — Вот твоя зубная щетка. Здесь полотенце для лица, это для ног. Вот это фиолетовое — твое. Грязную одежду оставь на полу. У тебя десять минут. Олег отошел в угол ванной комнаты, пальцы теребили шприц со снотворным. Он всегда был наготове. Никаких иллюзий по поводу состояния Сергея Олег не питал. Сережа справился быстрее положенных десяти минут, но было видно, как ему тяжело выключать горячую воду. Он все время мерз, и ванна была для него одним из самых любимых способов согреться. Олег протянул ему сложенные стопкой чистые штаны, свитер и белье. Сережа поспешно оделся, молча взглянул на Волкова, показывая, что готов. — В подвал, — сухо сказал Олег. Слова давались с огромным трудом, они застревали в горле, сдавливали спазмом голосовые связки, выходили с хрипом. Олег не мог сказать точно, что было причиной — дырки в легких или человек, которому эти слова были адресованы. Скорее всего, всё вместе. Сережа больше не делал попыток заговорить с ним первым, но если Волков говорил ему что-то или спрашивал, отвечал сразу, как примерный ученик. В синих глазах вспыхивала на краткий миг надежда, что Олег вдруг неожиданно улыбнется или хотя бы скажет что-то тёплое. Но Олег оставался отстраненным и хмурым. Сережа знал, что заслужил. И несмотря на это, ему было невыносимо плохо. Когда Олег запирал его, Сережа подходил к стене, прислонялся к ней спиной и ощутимо прикладывался об неё затылком, так, что потом болела голова. Физическая боль отвлекала, но надолго этой боли не хватало. Сережа периодически слышал за дверью кашель Олега. Слышал он и то, как Волков иногда задыхался, видимо, когда делал что-то быстро или ему приходилось поднимать тяжести. И каждый такой звук был словно еще одним выстрелом по Сережиной совести. Живой Олег был напоминанием его предательства. Так прошли три недели. В душ Олег выводил его раз в несколько дней, в остальное время Сереже приходилось довольствоваться тазом с теплой водой, мылом и губкой. Постельное белье менялось раз в две недели. В еде тоже особого разнообразия не было — в основном, каши, иногда лёгкий суп. Но однажды вечером Разумовский обнаружил на подносе небольшую шоколадную конфету. Это был батончик «Сникерс». Сережа несколько долгих минут рассматривал её, не веря своим глазам, а потом сдавленно застонал, прижав ладонь ко рту. Олег, который, видимо, был неподалеку, услышал его и вошел. Сережа, не успевший отойти от двери, вскинул голову. Волков смотрел на него, и что-то в его лице напомнило Сереже прежнего Олега — того, без шрамов от пяти выстрелов. — Сереж… — очень тихо сказал он, — ты чего? Разумовский замотал головой, пододвинул поднос обратно к двери и через силу произнес: — Убери. Убери это, Олег, пожалуйста, не надо. — Ты же любишь. — Не нужно. В груди всё туже сжимался тугой узел. Казалось, совсем скоро он так сдавит сердце, что Сережа умрет. Олег забрал поднос и ушел. Сережа сжался на матрасе, обхватив себя руками. На следующий день конфета снова оказалась на подносе. Олег клал её каждый день к чаю. Прошло пять дней. На шестой, забирая поднос, Волков увидел пустой фантик. С того дня к чаю Сережа стал получать печенье, а обеды и ужины стали разнообразнее. Месяц заключения, и Сережа стал регулярно ходить в душ. Олег по-прежнему находился в ванной комнате, пока Сережа мылся, но оба ощущали, как напряжение, царившее между ними, понемногу ослабевает. На второй месяц Сережа попытался коснуться Олега. Он попытался сделать это ненавязчиво, даже почти случайно, когда отдавал Волкову пустой поднос. Коснуться кончиками пальцев руки Олега, который до сих пор воспринимался подсознательно как призрак. Волков вздрогнул, нахмурился. Сережа прикусил губу, чтобы позорно не разреветься. Иррационально было обидно, с этим Разумовский ничего не мог сделать. Об этом они не стали говорить, но в течение трех последующих дней Олег был очень напряжен и мрачен. Количество сладкого, к счастью, не уменьшилось, но Сережа был готов всю оставшуюся жизнь просидеть на хлебе и воде, лишь бы Олег хоть раз улыбнулся ему. Прошел еще один месяц, прежде чем Олег решился вывести его на улицу подышать воздухом. Тогда Разумовский впервые увидел, что их странное убежище находится в лесу. Сперва это были какие-то десять минут, но для Сережи, просидевшего два месяца в подвале, каждодневные десятиминутные «подышалки» казались блаженством. Потом время увеличилось до получаса, а потом и до часа. Но за всё это время Олег ни разу не прикоснулся к нему. Сережа, помня о том случае, тоже старался держать дистанцию, хотя чем больше позволял ему Волков, тем сложнее это было. Как-то вечером, на исходе третьего месяца, когда они сидели прямо на траве, наслаждаясь последними тёплыми деньками уходящего лета, Сережа бросил на Олега боязливый взгляд и негромко позвал его. Волков, первое время следящий за каждым его шагом, постепенно перестал дергаться, но сережины телодвижения всё равно не выпускал из виду. — Чего тебе, Серый? — Олег… Я хотел спросить тебя, что дальше? Волков нахмурился, и Сережа торопливо пояснил: — Ты забрал меня… после всего того, что случилось. Здесь мы живем уже всё лето, хотя я даже не могу представить, где конкретно это «здесь». Ты думал, что будет дальше? — Иначе говоря, ты хочешь узнать, что с тобой будет? — уточнил Олег, — а сам что думаешь? Сережа сглотнул, отвел взгляд, чувствуя, как сердце предательски заходится в бешеном ритме. — Н-нет… н-ничего, извини, Олег, зря я спросил. — Почему же зря? Ты здесь до тех пор, пока я не буду уверен в том, что ты не опасен для окружающих. — В первую очередь, не опасен для тебя, — еле слышно сказал Разумовский. — Или так, — согласился Олег. Он непроизвольно провел рукой по груди, чуть поморщился. Шрамы ныли с самого утра, вероятно, к дождю. От Сережи не укрылась болезненная гримаса на его лице. Разумовский отвёл взгляд, мучительно стыдясь, что вообще завел этот разговор. Неожиданное прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть. Олег тут же отдернул руку. — Нет! — почти жалобно крикнул Сережа и тут же прибавил уже тише, — Не убирай, Олеж, пожалуйста… Я чувствую себя прокаженным. Так и должно быть, я не заслужил… не заслужил твоего доверия. Олег прикусил губу, взглянул на него с затаенной болью. Перед глазами Сережи пронеслось воспоминание, разделенное на двоих с Птицей. Тогда он был что-то вроде стороннего наблюдателя, но всё равно чувствовал, как его собственные пальцы сжимаются на курке, а дуло пистолета направлено в сторону Волкова. Помнил Сережа и то, как застегивал на шее Олега тот проклятый ошейник. Олег тогда был без сознания, и его расслабленное, умиротворенное лицо казалось совершенно беззащитным. Сергей помнил, сколько человек тогда были убиты его собственными руками. Он помнил, как Олег смотрел на него из-за прутьев клетки, словно пойманное в капкан животное. Ошейник не сработал, и Волков тогда, кажется, почти поверил, что Сережа его не тронет. Не сможет так поступить с другом детства. Не сможет убить его. Прости, Олег, но правила есть правила. Выстрел. Еще один, и еще, пока тело Олега, словно сломанная кукла, не рухнуло на пол, а под ним не начала медленно расплываться лужа крови. Сережа моргнул, и морок исчез. На него настороженно смотрел Олег — не из клетки, не истекающий кровью. Живой и относительно здоровый Олег Волков сидел рядом с ним на траве, и расстояние между их телами составляло какие-то десять сантиметров. — Я не хотел… Никогда не хотел, Олег… Ты — самый близкий, самый родной человек… Мне никогда не искупить то, что я сделал, но я хочу, чтобы ты знал — я никогда не забуду, что ты пережил по моей вине. Что я сам обрек тебя на это. И мои руки… — Сережа поднял дрожащие ладони, — на них твоя кровь, Волче. Олег моргнул и отвернулся. Не то, чтобы Сережа ждал объятий или иного бурного примирения, но это было как удар под дых. Разумовский почти захлебнулся от мучительной боли. Он понимал, что Олег сделал то, чего делать вообще не обязан был. Волков не бросил его, никогда не бросал, в отличие от самого Сережи. Вина, едкая, разъедающая изнутри как кислота, казалось, выплескивалась из него, и Сережа тонул в ней. Он не заслуживал Олега, не заслуживал даже разговаривать с ним, не то, что касаться. И тот факт, что Волков сидел сейчас рядом с ним, был еще одним поводом ненавидеть себя. — Серый… — негромкий голос прозвучал над ухом, вытаскивая Разумовского в реальность. Сережа вскинул на Олега покрасневшие глаза. Волков помолчал немного, откашлялся. Потом медленно протянул ладонь. Словно под гипнозом, Сережа осторожно пожал её. — Я тебя услышал, — хрипло сказал Олег, — не буду врать, что простил или что всё осталось в прошлом. Но я в процессе работы над этим. И чтобы ты понимал, я с тобой. По своей воле. Сережа кивнул. Теплая, чуть шершавая ладонь Олега ощущалась в его собственной руке естественно, привычно, словно на своём месте. И на несколько счастливых мгновений Сережа представил, что они с Олегом еще подростки, лучшие друзья, между которыми еще нет армии, Сирии, Чумного Доктора, Птицы и пяти чёртовых выстрелов.

II

— Ты как всегда оригинален в своих решениях, — не скрывая скепсиса в голосе, сказал Олег. Сережа бросил на него кокетливый взгляд из-под длинных ресниц, взлохматил стриженые волосы и усмехнулся. — Мы в Мексике, Олег! Считай, на другой планете. Никто нас здесь знать не знает. — В Венеции тоже не знали, — Волков хмыкнул и отлепился, наконец, от дверного косяка. Легкая бледность проступила на щеках Сережи при об одном только упоминании того места. — Прости, вырвалось, — Олег мысленно отвесил себе подзатыльник и сделал несколько шагов вперед, — хорошо, пойдем в казино. Разумовский слегка улыбнулся, но в его взгляде по-прежнему была тень. Олег вздохнул, проверил кобуру на поясе, прикрыл её пиджаком. Сережа медленно провёл пальцем по его груди и закусил нижнюю губу, не отрываясь глядя на Волкова. — Серый… — Олег накрыл его пальцы теплой ладонью, — не надо. — Покажи. — Ты уже миллион раз видел. — Хочу еще раз посмотреть. — Зачем? — Олег начал терять терпение, — я уже оделся, а ты хочешь, чтобы я снова возился с этими пуговицами… — Просто разреши, и пуговицами займусь я. Волков бросил на него быстрый взгляд, нахмурился. Потом, видимо, прикинув варианты, решил пойти по пути меньшего сопротивления. — Ладно. Тонкие пальцы тут же вцепились в воротник Олеговой рубашки. Сережа расстегнул все пуговицы, прохладная ладонь прижалась к обнаженной груди. Шрамы уже не были такими яркими. Олег мазал их специальной мазью против рубцов, которую ему купил Разумовский. Сережа заказал самую дорогую и долго спорил с Олегом, что она была самой эффективной из всего представленного ассортимента. Волков в итоге махнул рукой, решив, что его всё равно не переспоришь. — Повернись к свету, пожалуйста. Олег? Волков вздохнул, но встал так, как просил Сережа. — Пальцы у тебя ледяные, Серый. — Прости. То, с каким упрямством Сережа просил Олега показать ему шрамы, не давала Волкову покоя. После первой просьбы, в которой Олег не видел ничего странного, Сережа долго смотрел на него полуобнаженного, что Олег чувствовал себя каким-то эксклюзивным бюстом. Просьбы становились всё чаще, стабильно несколько раз в неделю. Чего именно добивался Серый, Олег понять пока не мог. Оставалось только строить различные предположения. Сережа касался каждого шрама, при этом выражение лица у него было совершенно нечитаемое. Может быть, в эти минуты он закреплял в памяти эту картину, может быть, для него это стало своеобразным методом успокоения — несмотря на раны, Олег по-прежнему рядом с ним. Олег, не особо нуждающийся в прикосновениях, знал, как они нужны Сереже. Вот Разумовский действительно был тактильным с детства. В детском доме с этим ему было довольно трудно. Когда они подружились с Олегом и стали друг другу доверять в достаточной степени, в те редкие минуты, когда рядом никого не было, Сережа вцеплялся в него, как в спасательный круг. Оплетал руками-ногами, утыкаясь носом куда-то в ключицу или в шею, и дышал — глубоко, размеренно, словно хотел впитать в себя Волкова или раствориться в нём сам. Сам Олег был не сторонником объятий, но с Сережей это получалось само собой и никогда его не раздражало. Сережа стал для него другом и братом в одном лице. Никого ближе не было. — Олеж… Разумовский поднял голову и замер — их лица были так близко друг к другу, что они чувствовали кожей дыхание. — Что, Серый? — слегка улыбнувшись уголками губ, спросил Олег. — Я домой хочу, — тихо сказал Сережа, — в Питер. — Мы обязательно вернемся. — Когда? Уже полтора года прошло. — Хоть сегодня. Документы на другие имена у нас есть, квартиру в Питере я не продавал. Что только делать там будешь, думал? Сережа убрал руку, и от этого Олегу иррационально стало холодно. И это при дневных плюс двадцати семи градусах. — Есть кое-какие мысли. Но мне нужна твоя помощь, Олеж. Волков вздохнул. Несмотря на то, что они вдвоем уехали из России и вот уже второй месяц грелись на пляже в Акапулько, Сережа периодически устраивал ему допрос с пристрастием в своем духе — если в данный момент Олег с ним, завтра он не передумает? А через неделю? Через полгода? — В пределах разумного, Серый. — Ну тогда точно поможешь, — улыбнулся Разумовский и начал осторожно застегивать его рубашку. Волков перехватил его руку у своей шеи, мягко сжал. Сережа осторожно боднул его в грудь и фыркнул: — Поехали, волче. Я чувствую, что сегодня удача на нашей стороне.

III

При электрическом освещении больничных ламп выглядел Олег куда хуже, чем чувствовал себя на самом деле. Багрово-фиолетовые синяки расплывались по всему торсу, а левым глазом можно было пугать детей. Спину пришлось зашивать. «Прощай, татуировка», — мрачно подумалось Волкову. Но куда больше его волновало состояние Леры. Сергей, попросив его подождать и не делать глупостей, пошел справиться о её самочувствии. Сережа привез их в одну из платных клиник под покровом ночи, предварительно позвонив знакомому врачу. Леру тут же увезли на МРТ, Олега отвели на рентген, потом устроили в одноместных палатах. В них была своя душевая, телевизор и огромное окно с видом на парк. Ощутимо болели ребра и просто до тошноты ныли руки — на них длительное время пришлось висеть мешком, спасибо Вадику. Олег, поморщившись, натянул одеяло до подбородка и прикрыл глаза. Хотелось домой, но Разумовский уломал его подождать хотя бы сутки — он до ужаса боялся инфекций. — Олег, ты истекал кровью на этом гребаном складе, где куча пыли и еще невесть чего. Сдашь анализы, прокапаешься, а завтра днём я тебя заберу, если всё будет нормально, обещаю, — в голосе Сережи непривычно звучали взрослые нотки, и это бесило, хотя Олег понимал, что он прав. Дверь больничной палаты отворилась. — Как она? — Олег тут же подобрался и весь превратился в слух. В груди замерло от тревожных предчувствий. — Сломана ключица, вывихнуто плечо, трещина в голени и сотрясение, — с непроницаемым выражением лица ответил Сережа, дошел до его койки и присел на край, — но врач сказал, что обойдется. Олег закрыл глаза и выдохнул. Руки у него подрагивали. Прохладная ладонь опустилась на его обнаженное плечо. — Олег… Это исключительно моя вина. Ты ни при чем. — Угу, — отозвался Волков, — из-за моего «ни при чём» едва не погибла Валера. Знаешь, Серый, за последние несколько суток желание послать всё на три буквы возникает у меня всё чаще. Сережа помолчал, потом неожиданно скинул с ног потрепанные кеды и приказал: — Двигайся. Олег распахнул глаза и уставился на него, как на ненормального. — Давай-давай, — Сережа закинул ноги на койку и лег набок, собственнически обнял Олега поперек груди. — Серый, ты охренел? — ласково поинтересовался Волков. — Да я с детства с придурью, — Сережа хитро ему улыбнулся, — кому, как не тебе, об этом знать? — Это точно, — усмехнулся Олег, — а еще наглость — второе счастье, да? — И это тоже, — Сережа погладил его кончиками пальцев по перебинтованными ребрам, — сильно болит сейчас? — Я под обезболивающим, уже легче, — успокоил его Волков, но Сережа явно не поверил. — Тебе надо поспать, — сказал он с тревогой. — Заснешь тут, — проворчал Олег, — а ты возьмешь и наворотишь дел. — Не наворочу, — улыбнулся Разумовский, — я заплатил врачу, останусь тут с тобой на ночь. Меня никто не выгонит. И к Лере зайду еще. — И зачем нужно было привлекать к себе внимание? — недовольно отозвался Волков. — Просто засыпай, — Сережа потянулся к выключателю и потушил свет в палате. Теперь они лежали почти в темноте. Олег повозился немного, стараясь улечься поудобнее, устроил наконец руки, чтобы не так сильно болело, и вздохнул. Сережа рядом с ним не шевелился, было непонятно, заснул он или нет. — Серый? — М-м-м? Не спал. Олег прокашлялся и почти шепотом произнес: — Спасибо тебе. Ты не должен был, это был неоправданный риск. Но спасибо. И еще… хотел тебе сказать, что я простил. Давно уже. Сережа рядом закопошился, приподнялся на локте. В полумраке его глаза казались чёрными провалами. — Ты про… — Да. Сережа замер. Только по учащенному дыханию можно было догадываться, о чём он думал в этот момент. — Спасибо, волче. Мне это важно… важно знать, — охрипшим голосом ответил он. Олег чуть приподнялся, одной рукой обхватил его за шею и поцеловал. Он чувствовал, как напрягся Сережа, хотел уже отстраниться, но Разумовский пришел в себя практически сразу. Зарылся длинными тонкими пальцами в волосы Олега, наклонился ниже, чтобы Волков смог лечь обратно на постель, не разрывая поцелуя. Потом они лежали в тишине. Сережа по привычке обвил его руками и ногами, но так, чтобы не потревожить раны. Олег уткнулся носом ему в макушку, вдыхая знакомый с самого детства запах волос. Им многое предстояло сделать. Выяснить, как выздоравливает Лера, узнать, кто был нанимателем Вадима. А еще наконец-то поговорить друг с другом. Но сейчас у них была целая ночь, чтобы просто отдохнуть от всего. Ночь, чтобы выспаться, при этом ощущая себя в полной безопасности, даже во сне не расцепляя руки.