ну погладь, а, не будь псиной

нурлан охуенный. нет, нет, лёха и до этого знал, но подойдя поближе, всматриваясь в чёрные ресницы, в кривую линию губ, раскосые глаза, вдруг расплющило осознанием. вот оно, вот. и казалось бы, ну какого, а? разве мы это не проходили? разве мы, как долбоебы не бегали за еленой всю школу, да и после школы? разве мы не решили на этом поставить точку? разве нет? так какого черта так сильно вмазывает в казаха, который даже не догоняет. который не вкатывает. который такой, такой… ну, охуенный? лёха смотрит и знает — нельзя. нельзя так долго смотреть, нельзя так долго касаться, нельзя так много думать, нельзя, нельзя, нельзя. но нурлан поворачивается и улыбается своей особенной улыбкой, улыбкой, которая принадлежит только леше долбоебу, мол, ты такой чудной, лех, ну и захуя ты такой уродился. а лёше хочется, а лёше колется. поддержать шуткой там, рассмеяться здесь. стараться изо всех сил, как с еленой, которая говорила «нет», пока он не услышит «да». да только с нурланом такое не прокатывает. не работает так, давай, лёша, другую стратегию. давай повыёбываемся, покрасуемся, распустим павлиний хвост, покажем себя во всей красе. вот, держи, твоё. чтобы нурлан взял слова из тик тока: «а ты это ловко придумал, я сначала даже не понял». и положил свою руку на голову лёше, прикасаясь с любовью к коротким прядям. но нурлан так не делает. нурлан такого не говорит. нурлан вообще ничего не замечает, ни лёшенных намёков, ни взгляда с просьбой «ну погладь, а, не будь псиной». нурлан не гладит, только смеётся с шуток, даже если они не смешные. ну вот совсем. и что вот с таким делать? лёша не знает.